Work Text:
Пожалуй, один из самых неприятных способов проснуться — это когда тебя грубо трясет за плечо босс, дышит прямо в лицо вчерашним перегаром и грозно рычит:
— Какого лысого демона ты здесь разлегся, а?! Где статья?!
Ну, во всяком случае, в личном антирейтинге Уёна такое пробуждение входило в призовую тройку.
Он буквально подскочил на стуле, едва с него не свалившись, и быстро заморгал, не сразу сообразив, что находится в главном офисе редакции, за своим рабочим столом. Кажется, накануне он слегка увлекся и в порыве вдохновения не заметил, как вечер плавно перетек в ночь и превратился в утро.
Коллеги выглядывали из-за углов и наблюдали за разыгрываемой сценой с неприкрытым интересом, а некоторые даже хихикали. Уён мысленно запомнил последних по именам, не без труда распрямился — поясницу так прострелило болью, словно за одну ночь он состарился лет на пятьдесят, — и отлепил от щеки лист черновика. Усилием воли проглотил замечание, что демоны как таковой физической формой не обладают, а значит, вряд ли могут быть лысыми (или волосатыми), и наконец ответил на вопрос:
— В моей голове, шеф-ним! Пожалуйста, не трясите меня так сильно, а то у меня из нее вывалятся все слова…
Босс наконец разжал мясистую клешню на плече Уёна, скрестил руки на груди и с презрением скривился:
— Вот уж это вряд ли, слов тебе хватит на всю редакцию разом и еще на наших конкурентов останется. Наборщики запускают воскресный номер завтра, а колонка культурных новостей до сих пор пуста! А ты чем занимаешься?!
— Завтра все будет! Клятвенно обещаю! — Уён с самым искренним выражением лица, на которое только был способен, прижал ладонь к груди с правой стороны, потом сообразил, что слегка ошибся, и торопливо сместил влево.
В Городском историческом музее на днях прошло торжественное открытие новой выставки древних книг на бамбуковых дощечках, привезенных из региона горы Пэнтусан, и некоторые из них даже были написаны на языке Иномирья. То есть в теории звучало довольно интересно — но проблема заключалась в том, что лично Уёну подобные артефакты казались слишком скучными и ходить по музеям он никогда не любил, а тут же еще придется платить за входной билет из собственных денег. Поэтому он откладывал визит до последнего, надеясь найти другой, более увлекательный материал, чтобы попасть в другой раздел, а то ведь в культурной колонке даже не печатали имена авторов заметок.
Уён искренне верил, что был рожден для великих открытий! Или хотя бы для большой карьеры и мировой славы.
Босс насупился еще сильнее, отчего его лицо стало похоже на рыхлую печеную картофелину:
— Да кому здесь нужны твои клятвы… Запомни, Чон Уён, это твое последнее предупреждение! Ты постоянно срываешь сроки и тащишь в редакцию скандальные материалы…
— Но разве это не основная миссия репортера — освещать скандалы и нести в народные массы правду?
Босс смачно шлепнул его ладонью по затылку, так что аж в голове зазвенело, и повторил, потрясая указательным пальцем:
— Последнее предупреждение. Статья должна быть на моем столе завтра утром, или даже не рассчитывай на премию!
Уён пригладил растрепанные волосы, чувствуя себя взъерошенным котом, и поморщился. На премии он давно не рассчитывал, тут бы получить хотя бы основной оклад.
Под перешептывание коллег он собрал все свои черновики, блокноты и ручки в потертый кожаный портфель, залпом допил оставшийся в кружке холодный вчерашний кофе, поверхность которого успела покрыться маслянистой пленкой, содрогнулся и двинулся прочь из офиса.
Главная редакция газеты «Вечерние новости Кёнсона» — под эгидой их издательства «Биг Хит» выходило еще три газеты поменьше, ежемесячный журнал по домоводству и даже брошюра детских сказок в картинках — гудела эхом бодрых голосов и перестуком печатных машинок, готовясь к новому рабочему дню. Но Уён без лишних сожалений оставил этот ядовитый улей за спиной и под лучами скудного мартовского солнца, которое больше светило, чем грело, направился к остановке.
Мимо пыхтели и дымили автомобили, пешеходы спешили в офисы — ну, те, кто из белых воротничков, фабричные рабочие уже давно были на своих постах. Людской поток постепенно шел на спад, но еще бурлил и толпился на улицах и в общественном транспорте. Вообще Уён ужасно не любил ездить на автобусе в час пик — но идти домой всю дорогу пешком тоже не хотелось, особенно с учетом того, как болела поясница. Все-таки спать за столом в жестком кресле со сломанной спинкой было не самой лучшей идеей.
Кое-как пропихнувшись в третий по счету автобус вслед за бодрой старушкой с клюкой, он не без труда пробрался к окну и ухватился на поручень, оглядываясь с привычным репортерским любопытством. Несколько припозднившихся офисных сотрудников, пара домохозяек по дороге на рынок, фигура в модном бордовом пальто в дальнем конце салона и группка из пяти школьников в форме социальной гимназии для неимущих слоев населения, на вид лет десяти-одиннадцати.
Уён пришел к выводу, что наблюдать в таком окружении не за кем, поэтому прикрыл глаза и принялся мысленно составлять текст вступления к статье. Может, привести пару цитат с бамбуковых дощечек? Попросить Есана помочь с переводом и выбрать что-нибудь емкое и хлесткое…
Автобус в плотном потоке транспорта двигался такими рваными рывками, что больше укачивал, чем убаюкивал, и из-за этого Уён не сразу почувствовал на своей спине чужой пристальный взгляд — хотя чутье у него давно было натренировано на такие вещи. Усилием воли он удержался от инстинктивного желания напрячь плечи и слегка повернулся, по-прежнему не открывая глаз. Взгляд переполз с лопаток на левое плечо, вязкий и почти осязаемый, явно оценивающий. А потом резко пропал, словно переместился на что-то другое.
Уён помедлил несколько секунд, прежде чем все-таки разомкнуть веки, и заметил, что прилив новых пассажиров с предыдущей остановки притиснул детей к соседнему с ним окну. Более близкое расстояние позволило разглядеть, что латунный блеск у них на воротниках — это не просто случайные украшения, а особые отличительные значки, которые в муниципальном приюте выдавали детям-полукровкам. И заодно помимо этого — заметить несколько любопытных деталей, на которые он от усталости не обратил внимания сразу.
Например, у одного из ребятишек во лбу безошибочно торчал третий глаз. Он, правда, старательно держал его закрытым и прятал под густой челкой, но Уён давно натренировался подмечать такие детали, даже без Второго зрения. Старшая из двух девочек явно произошла от кого-то из морских народов, судя по тому, что ее уши напоминали формой раковины моллюсков. У остальных троих детей таких ярких признаков инаковости заметно не было, но, как известно, некоторые виды нечисти внешне мало чем отличались от людей.
Как все-таки обыденно и скучно жить в столице, когда ты — просто человек.
В детстве Уёну даже самому хотелось быть полукровкой — ему тогда казалось, что это круто и необычно. Пока он не вырос и не понял, сколько проблем это приносит в повседневной жизни в стране, где подавляющее большинство составляли люди и дискриминация против нелюдей цвела пышным цветом, подогреваемая ведущими политическими партиями.
Пока он размышлял, стоит ли подойти к детишкам и провести репортерское исследование, чем нынче интересуется молодежь, его неожиданно опередил тип в бордовом пальто: он грациозно и неотвратимо просочился сквозь ряды других пассажиров, умудрившись никого не задеть и не толкнуть, и остановился спиной к Уёну, заслонив собой пацана с третьим глазом. На голове у типа была широкополая черная шляпа, полностью скрывавшая волосы и шею.
За гудками автомобилей, гулом мотора и пронзительным голосом старушки с клюкой, которая прямо под боком у Уёна поучала одну из домохозяек правильно готовить кимчи, разговора бордового пальто с детьми слышно не было. Язык тела у подозрительного типа был спокойный, не угрожающий, и школьники тоже не казались напуганными, только слегка смущенными, но все равно, чутье настойчиво убеждало Уёна, что чего-то здесь было не так.
Как будто тип в бордовом пальто своими действиями демонстративно привлекал внимание — лично его внимание.
Девочка с ушами-раковинами помотала головой, очевидно, вежливо отказываясь от какого-то предложения. Остальные дети ее поддержали, несмотря на активную жестикуляцию собеседника, который двигался так, словно дирижировал невидимым оркестром.
Маршрут автобуса проходил по окраине города, захватывая бедные рабочие районы. И Уён изрядно удивился, когда на одной из остановок в полузаброшенном квартале тип в бордовом пальто сказал детям что-то еще, ткнул пальцем за окно, указывая куда-то вдаль, и уверенно вышел из автобуса — единственный из пассажиров.
Только в этот момент Уён сообразил, что может упустить шанс, на мгновение зажмурился и резко распахнул глаза, переключаясь на Второе зрение. Далеко не все люди обладали особым талантом и были способны на такой трюк, позволявший увидеть истинный облик вещей, заглянуть под личины нечисти и прочитать энергетические ауры, но у Уёна это легко получалось с самого детства.
Вот и сейчас дар не подвел — привычный материальный мир сменился сетью сияющих и пульсирующих нитей, которые переплетались и тянулись во все стороны подобно паутине. На серо-сером фоне стен автобуса мягко мерцали однотонные пятна других пассажиров-людей, выделялись более яркие ауры детей-полукровок и...
Да, Уён не ошибся в своих подозрениях. Фигура в бордовом пальто превратилась в переплетение черной и белой энергий, которые вгрызались друг в друга подобно символу инь-ян, мигали и раскручивались, словно гипнотизируя и грозя всосать в себя, затянуть куда-то вглубь и растворить в чужой ауре. А потом фигура повернула голову, взглянула прямо на Уёна растресканной серебристой маской, медленно ухмыльнулась…
И пропала в окне, потому что автобус тронулся с места.
Уён с присвистом втянул в себя воздух и снова зажмурился — от долгого использования Второго зрения в глазах начинались сухость и резь. Он постоял какое-то время так, переваривая и осмысляя увиденное, потом встряхнулся, расправил плечи и решительно шагнул ближе к детям.
Те благоразумно одарили его настороженными взглядами, но Уён дружелюбно улыбнулся и кивнул на двери автобуса со словами:
— Разве вас не учили в школе, что нельзя слушать незнакомых дядь?
Дети застыли, явно не уверенные, как реагировать на такой вопрос, прежде чем один из мальчишек осторожно протянул:
— Но ты нам тоже незнакомый дядя...
Уён немедленно пошатнулся, словно раненый, ухватился одной рукой за грудь, а второй за поручень, драматично вздохнул и возвестил:
— Протестую, я вам максимум хен! Или оппа!
Реакция на его кривляния была ровно та, на которую он и рассчитывал — дети от неожиданности захихикали и безотчетно расслабились. Уён сам закончил школу совсем недавно, так что прекрасно помнил, каково это — смотреть на взрослых, как на чуждых и высокомерных существ, не способных и не желающих понять твои проблемы. И он еще не утратил навык правильного общения с детьми и «понимания».
— Ты тоже хочешь нам что-то предложить, оппа? — уточнила девочка с необычными ушами, убирая длинную прядь волос за одно из них.
— Нет, но я ужасно хочу знать, что именно вам предложил тот странный дядя! — честно признал Уён, потому что ключ правильного общения с детьми — именно честность. Вопиющая, иногда неудобная, но всегда обезоруживающая.
Вторая девочка смущенно выглянула из-за плеча подруги и полувопросительно протянула:
— Но это был не дядя, а тетя?
— О, — удивленно моргнул Уён, не ожидавший такого поворота событий. На женщину тип в бордовом пальто похож совсем не был, особенно со спины — с другой стороны, пальто это было скроено так, что могло скрывать под собой совершенно любую фигуру.
— А почему ты спрашиваешь, хен? — не без подозрения уточнил один из мальчишек.
Уён мысленно похвалил его за бдительность, достал из кармана свое репортерское удостоверение и заговорщицки подмигнул:
— Потому что у меня профессия такая — интересоваться всем подряд! Ну что, поделитесь секретом? Что он… она вам сказала?
Дети переглянулись все по очереди, выразительно дергая плечами и бровями, так, будто переговаривались без слов, прежде чем трехглазый мальчик наконец жестом попросил Уёна наклониться поближе и серьезно прошептал ему на ухо:
— Она говорила про заброшенную стекольную фабрику, ну, которая возле реки, что там остались стеклянные кристаллы, которыми можно играть в шарики… И что по вечерам охрана там уходит, а в заборе с восточной стороны в зарослях ивы есть дырка, через которую можно пробраться внутрь.
Простые и недорогие, но такие волшебные сокровища детства. Когда-то за подобный стеклянный шарик Уён сам готов был отдать многое, чтобы впечатлить одноклассников.
Загадочная дама в бордовом пальто явно знала, чем привлечь внимание своих целей.
— Вот как, — он важно покивал, потирая подбородок. — Знаете, что? У меня сегодня как раз есть свободное время, так что давайте-ка я туда схожу и все за вас проверю?
Дети снова переглянулись, явно изумленные его щедрым предложением. После чего в глазах второй девочки буквально вспыхнули звезды:
— Оппа, а ты про нас потом в газете напишешь?!
Уён кашлянул от неожиданности, но важно кивнул:
— Если найду там что-нибудь интересное — обязательно напишу! Но сами вы туда лучше не суйтесь…
Трехглазый пацан тут же выразительно скривился и ответил за всех:
— Что мы — маленькие, что ли, совсем… Мы и не собирались!
Сознательность подрастающего поколения определенно не могла не радовать.
— Вот и хорошо! — похвалил Уён, еще раз подмигнул на прощание и в последний момент все-таки успел выскочить из закрывающихся дверей автобуса, потому что чуть не проехал свою остановку — уже в который раз.
Но, кажется, ему все-таки удалось отыскать заветный новый материал.
Только перед решительной разведкой (возможно, боем) сначала нужно захватить фотоаппарат и подмогу.
Сонливость как рукой сняло, он буквально ощутил во всем теле бодрость и охотничий азарт, так что к знакомой двери подбежал почти вприпрыжку и в приступе энтузиазма толкнул ее так, что колокольчик над входом задребезжал отчаянно громко.
Привычные запахи аммиака, краски и лака для волос, пудры, сандаловых благовоний и горячего воздуха из фена окутали его мягким облаком.
Причудливая и, возможно, не самая приятная мешанина ароматов, которую Уён давно привык ассоциировать с домом. Самым безопасным и спокойным местом в хищной переменчивой столице, местом, где всегда можно расслабиться и ощутить себя просто собой.
— Уённи, ну наконец-то ты вернулся! — окликнул знакомый мягкий голос. — Я уже начала беспокоиться!
Из подсобки в основной зал шагнула невысокая миловидная женщина в элегантном ханбоке и водрузила на столик у зеркала большую коробку с ножницами и расческами.
Клиентов в такой ранний час еще не было, хотя парикмахерская «У госпожи Чон» славилась на весь южный округ города и записываться на стрижку требовалось минимум за несколько недель. Шли сюда не только за отличной работой мастера, но и за душевным разговором и особой атмосферой: с потолка здесь свисали и мерно покачивались гирлянды традиционных амулетов, на стенах подобно окнам в иные миры манили копии картин художников периода Чосон, которые хозяйка написала сама. Мебель вся была старая и потертая, но с флером исторического уюта.
Уён небрежно забросил портфель в угол возле входной двери, где обычно хранил свои вещи, и не успел выпрямиться, как его уже схватили в объятья и принялись расчесывать его длинные пряди пальцами в попытках привести в некое подобие прически.
— Ты опять заснул за столом в офисе?
Ее взгляд был привычно усталым и укоряющим.
— Ну мааам! — протянул он, вяло отбрыкиваясь. — Почему ты никогда не предполагаешь, что я всю ночь танцевал и пьянствовал с друзьями?!
— Ты у меня для этого слишком хороший мальчик, — она ухватила его пальцами за щеки и потрепала из стороны в сторону. — И ты не взял с собой Есанни.
— Что, по-твоему, я не могу никуда пойти без него?! — возмутился Уён почти искренне.
Мама помогла ему снять пальто — шляпу он забыл где-то в офисе — и поправила воротник пиджака, кивнув спокойно и невозмутимо:
— Можешь, конечно. Но я бы предпочла, чтобы ты не ходил — особенно в опасные места.
Уён вздохнул, но покорился без боя:
— Конечно, мам. Обещаю. Я за ним сейчас и вернулся!
Она наконец выпустила его из рук и отступила на шаг, чтобы внимательно оглядеть с ног до головы, и выразительно вскинула одну бровь:
— Да? Ну вот, а я думала — ради того, чтобы повидаться со своей старенькой одинокой матерью, которая видит своего любимого сына так редко и мельком, что уже почти забыла его хорошенькое личико... — с этими словами мама прижала край широкого рукава к уголку глаза и притворилась, что плачет.
Пожалуй, она была единственным человеком, которого Уёну никогда не удавалось переспорить или победить в словесной дуэли — и совсем не потому, что он не старался.
— Ну мам! — предпринял он очередную попытку все-таки оставить последнее слово за собой. — Во-первых, тебе достаточно посмотреть в зеркало, чтобы вспомнить, как я выгляжу, ты сама постоянно напоминаешь о том, как я на тебя похож! А во-вторых — ты же любишь говорить, как я тебе надоел и как постоянно мешаюсь под ногами…
Она тут же прищурилась и ткнула ему остро наманикюренным пальцем в грудь:
— Цыц, не спорь с матерью! Когда ты мешаешься — значит, мешаешься, а когда я соскучилась — значит, я соскучилась! Будешь завтракать? Можем вместе приготовить…
Но Уён перебил, не дав договорить:
— Нет, я спешу, работа не ждет! — быстро поцеловал ее в щеку, юркнул мимо нее к дальней лестнице и в несколько прыжков через ступеньки взлетел наверх, пока после готовки его не припахали заодно ассистировать, смешивать краску и развлекать клиентов.
Парикмахерская ютилась на первом этаже старого деревянного дома в не самом благополучном районе, между булочной и мастерской сапожника. На втором этаже находилась крошечная двухкомнатная квартирка, в которой Уён провел почти всю свою пока не такую уж долгую жизнь. Из-за того, что мама родила его вне брака, категорически отказавшись делать аборт, родственники ее отвергли, и выжить им вдвоем удалось только благодаря помощи маминых друзей, грабительским кредитам и тому, что она очень много работала. Очень много. К счастью, руки у нее были что называется золотые, да и с прежней хозяйкой парикмахерской тоже повезло, так что в итоге мама даже смогла выкупить у нее помещение — и теперь госпожу Чон иногда приглашали к себе на виллы делать прически даже дамы из высшего света, которые брезговали приезжать в этот квартал лично, но слишком ценили мастера, чтобы отказаться от ее услуг.
На втором этаже царствовал ритмичный и очень быстрый перестук, в равные промежутки времени чередовавшийся дребезжащим звоном при движении каретки. У Уёна мелькнула мысль, что, пожалуй, он мог бы сочинить под такой ритм какой-нибудь танец, возможно, даже парный.
Он кивнул сам себе, уверенно толкнул дверь своей комнаты и возвестил прямо с порога:
— Мне нужна твоя помощь!
Сидевший за маленьким письменным столом у еще более маленького окошка Есан допечатал несколько слов, после чего его руки замерли на клавишах, и он наконец медленно поднял взгляд. Его светло-карие, почти янтарные глаза поймали луч света и на мгновение блеснули желтым.
— Что, опять набрать черновик статьи и отредактировать? — со вздохом уточнил он после небольшой паузы и поменял в печатной машинке лист бумаги.
— Нет! В смысле, и это тоже! — Уён плюхнулся на свою незаправленную кровать и обнял одеяло. — Но мне нужно тайно пробраться на заброшенную стекольную фабрику, чтобы кое-что разведать, а делать это в одиночку будет слишком скучно. К тому же, на случай, если там возникнет какая-то угроза, подмога лишней не будет — а ты ведь учуешь посторонних еще за два квартала!
Есан каким-то неуловимо почти собачьим движением тряхнул головой — мама давно не могла поймать его для стрижки, и длинные черные пряди падали ему на глаза и лицо, — и медленно моргнул, словно пытаясь разложить услышанное в голове по полочкам.
— Кажется, тут не помешают подробности, — наконец вынес он вердикт.
И Уён, который именно этого и ждал, тут же с готовностью пересказал ему сцену из автобуса, в красках и лицах, воодушевленно жестикулируя.
Есан, внимательно выслушав, склонил голову набок и спросил:
— Ты же понимаешь, что это, скорее всего, просто ловушка для глупых наивных детей? Или даже вообще шутка без злого умысла, и на фабрике нет ровным счетом ничего?
— Все возможно, — мудро кивнул Уён, нашарил в тумбочке вскрытую пачку имбирного печенья и закинул в рот сразу пару штук. — Как и то, что злой умысел все-таки был! Ты просто не видел ауру этой дамочки, она правда была такая… такая… что прямо бррр! Я подобного раньше не видел, в общем.
Разумеется, немедленного согласия на свое щедрое предложение он не ждал — и Есан оправдал это ожидание, демонстративно отвернувшись к окну и объявив:
— У меня выходной.
Его озаренный лучами утреннего солнца профиль был похож на изящную мраморную статую, совершенство которой портило только красноватое родимое пятно на левом виске.
Уён выразительно покосился на груды писем в редакцию, ответы на которые Есан печатал в свой выходной, вскинул обе брови и триумфально изрек, для вескости стукнув кулаком по подушке:
— У настоящего репортера не бывает выходных, он всегда на посту!
Но вообще с выходными днями у них в редакции и правда было так себе, особенно для тех, кто входил в не самый привилегированный слой населения. Уён еще мог отболтаться и чего-то доказать или иногда даже потребовать, а вот у Есана не было ни такой возможности, ни желания.
Работу ему давали, причем более того — обязанностей на нем висело немало, как на ценном сотруднике, который печатал быстрее и лучше всех в редакции, плюс готов был много работать ночами, потому что почти не спал. Он набирал и правил чужие черновики, составлял официальные ответы на запросы, вел план-график изданий и иногда даже помогал с версткой. Но при этом своего рабочего стола в офисе у него не было, и вообще босс предпочитал, чтобы он пореже появлялся в здании и «не мозолил лишний раз глаза».
Есан демонстративно вздохнул и отвернулся обратно к печатной машинке. Уён, глядя в эту непреклонную спину, понял, что придется пускать в ход тяжелую артиллерию, и без лишнего смущения рухнул на колени (к счастью, ковер в комнате был хоть и потертый, но мягкий), взмолившись:
— Пожалуйста! Мой брат, мой лучший друг!..
Есан дернул плечом и парировал, не оборачиваясь:
— Эти титулы для меня слишком почетны.
Уён прижал ладонь к сердцу и продолжил театрально взывать:
— Но мы ведь были неразлучны с самого детства!
В комнате на несколько мгновений воцарилась драматичная тишина, которую очень невовремя прервал незнакомый женский голос и смех с первого этажа, и атмосфера разбилась вдребезги. Есан снова вдохнул и все-таки повернулся, чтобы бесстрастно уточнить:
— Наше знакомство началось с того, что ты вытащил меня из-за мусорного бака и укусил за ухо.
Кажется, тот самый первый укус он Уёну так и не простил — в отличие от всех последующих, которые воспринимал уже проще. Ну, во всяком случае, со смирением.
Уён поднялся с колен, невозмутимо отряхнулся и подмигнул, понимая, что в очередной раз выиграл:
— И этим поступком я искренне горжусь! Лучшее решение, которое я принял в своей жизни!
Ему было лет пять, когда он случайно нашел в подворотне такого же маленького Есана, притащил его домой и объявил маме, что это его новый лучший друг и теперь он будет жить вместе с ними. К чести мамы — восприняла она это как должное и к непрошеному нахлебнику отнеслась с любовью и пониманием. Правда, из-за того, что у Есана не было ни свидетельства о рождении, ни привязки к приюту, ни какого-либо еще документального подтверждения его существования, официально оформить над ним опеку мама Уёна не смогла. Не то чтобы это помешало ей его вырастить и воспитать, даже без помощи государственного пособия, которое полагалось приемным семьям сирот и очень бы им троим пригодилось в минувшие годы... Но с работой у Есана и поныне возникали ровно те же самые проблемы: нет документов — нет прав. В редакцию его удалось устроить только благодаря ушлости и широким знакомствам босса, которому требовалось закрыть социальную квоту: несколько лет назад правительство утвердило особый лимит на полукровок в штате, и за них работодателям полагались некоторые льготы и налоговые вычеты.
При этом сам босс, как часто случалось с людьми при власти, был ярым расистом и нелюдей терпеть не мог, о чем любил порой красочно и не особо цензурно пораспространяться. Впрочем, он вообще дискриминировал всех, невзирая на пол, возраст и чистоту крови — в этом отношении на него всегда можно было положиться.
Уёна на фоне близкой дружбы с Есаном коллеги тоже подозревали в нечистокровности — но его так называемый отец был официально известен и числился во всех документах как стопроцентный человек. Который бросил маму незадолго до свадьбы и уехал на заработки в Америку, чтобы больше никогда не вернуться.
От не самых приятных размышлений отвлек усталый голос:
— Ну хорошо, только закончу еще одно письмо.
Уён на радостях показал язык и смиренно устроился ждать. Живот громко забурчал, напоминания, что он так до сих пор и не позавтракал, так что, возможно, стоило внести некоторые коррективы в грандиозные планы на день.
Спустя минут пятнадцать они вдвоем собрали вещи — Уён захватил сумку со своим верным фотоаппаратом, готовый ко всему, — и спустились по лестнице. В кресле перед зеркалом уже сидела первая клиентка, так что они вежливо поклонились и молча проскользнули к выходу.
— Госпожа Чон, а это?.. — успел Уён услышать донесшийся им в спины вопрос, полный вежливого любопытства.
— Мои сыновья, — спокойно и гордо ответила мама.
Есан на мгновение сбился с шага, но Уён уверенно подпихнул его ладонью между лопаток и закрыл за ними дверь, мягко звякнув колокольчиком.
Автомобилей на дорогах стало заметно меньше, как и пешеходов — рабочий день полностью вступил в свои права. Уён проверил на остановке расписание автобусов и решительно свернул в соседний проулок, где ютилась его любимая уличная закусочная. Хозяин, старик Ли, поприветствовал их обоих как родных и отсыпал им по щедрой порции жареного риса с кимчи.
Как известно, на полный желудок любая работа пойдет бодрее и веселее!
Есан с некоторым сомнением посмотрел в свою тарелку и вздохнул:
— Ты же знаешь, мне необязательно есть так, как тебе...
— Ешь! — строго велел Уён и привычно пихнул ему в рот кусок кимчи своими палочками. — А на курицу у нас до аванса все равно денег нет... В общем, я уверен, что потенциальные злодеи ждут своих жертв на фабрике вечером. Поэтому мы обманем все их ожидания и заявимся туда днем! — изложил он свой план вкратце, буквально всасывая свою порцию риса.
Вообще эта вылазка представлялась ему больше разведкой-приключением, чем серьезным новостным расследованием — он сам не до конца верил, что они чего-то найдут, но все равно внутри все буквально зудело и требовало проверить, просто на всякий случай.
Уён всегда был до крайности любопытен, и ему было важно докопаться до правды, какой бы неприятной или даже опасной она ни была.
А тут — тем более — под возможной угрозой были дети!
После плотного завтрака — несмотря на кокетство, свой рис Есан изничтожил еще быстрее Уёна, — они наконец отправились в путь.
В автобусе пассажиров тоже было заметно меньше, но немногочисленные попутчики откровенно косились в их сторону.
Даже в потертом пальто и линялой от множества стирок рубашке Есан со своим фарфоровым лицом и манерой держаться отстраненно всегда выглядел как аристократ — возможно, слегка обедневший, но не утративший наследственного достоинства. Коллеги часто шептались — тайком, но недостаточно тихо, — что он мог быть незаконнорожденным ребенком какой-то семьи из высшего света, для сокрытия семейного позора выброшенным в трущобы.
Как и следовало ожидать, на той самой остановке на окраине вышли только они одни. Есан задумчиво огляделся по сторонам, втянул носом воздух и слегка поморщился.
— Что? Ты что-то почуял?! — тут же вцепился ему в рукав Уён.
— Да, прорыв канализации.
Уён разочарованно фыркнул, тоже повертелся на месте и наконец заметил над крышами покосившихся двухэтажных домов более высокий изгиб фабричного цеха:
— Думаю, нам туда! Во всяком случае, та дамочка указывала рукой куда-то в ту сторону! Кажется.
— Ты что, даже не проверил карту перед выходом? — вздохнул Есан.
И вот зачем он задавал вопросы, на которые и так сам знал ответы?!
— К чему такие сложности? Ты же знаешь, я люблю импровизировать! — Уён подмигнул и первым зашагал вниз по слегка раскисшей от дождей грунтовой дороге.
Силуэт фабрики то маячил на горизонте, то скрывался за разномастными крышами.
Они прошли школу с заколоченными окнами и несколько явно заброшенных ангаров, двери которых были перетянуты ржавыми железными цепями. Уёна при виде них невольно пронзило смутным чувством ностальгии: когда он учился в старших классах школы, ему посчастливилось познакомиться с группой уличных танцоров, и они тренировались по вечерам в очень похожем ангаре, запуская на старом граммофоне (настоящее сокровище!) пластинки с джазом. Ему ужасно хотелось танцевать вместе с ними, но неизвестно откуда взявшийся страх сцены мешал ему даже на репетициях, а потом ангар и вовсе оцепила полиция и безжалостно их всех выгнала. В группе было много полукровок, возможно, именно поэтому им никогда не давали выступать спокойно.
Своих уличных приятелей Уён почти не видел с тех пор, как поступил на службу в редакцию: кто-то уехал на заработки в провинцию, кто-то оборвал все связи и затерялся в городских трущобах, а двое и вовсе сумели пройти кастинг в цирк и теперь ездили с ним на гастроли.
Ангары вскоре остались позади и сменились жилыми домами, довольно жалкими и кособокими. По дороге им не попалось ни души — ни чумазых детишек, ни бродячих собак. Последних могла отпугнуть аура Есана, а вот полное отсутствие местных жителей слегка настораживало. Этот район заброшенным не числился, только запущенным: после того, как несколько находившихся здесь фабрик обанкротились, чернорабочие подались в другие места в поисках лучшей доли — но старики-то должны были остаться! Впрочем, спустя пару улиц Уён все же заметил в паре дворов развешенное на просушку белье, а также колыхавшиеся занавески в некоторых окнах, и пришел к выводу, что жители здесь все-таки остались, просто не самые общительные.
И чем их так смутили два прилично одетых молодых человека приятной наружности?
Еще пару улиц спустя дорога неожиданно вывела их на берег. Река в этом месте делала изгиб и заметно мелела, заросшая тиной, ряской, густыми полями прошлогоднего камыша и целой грядой серых плакучих ив вдоль берега. Уён вдохнул безошибочное благоухание болота, скривился и повернулся к огромному несуразному зданию из грязно-бурого бетона, которое нависало над рекой подобно гигантской жабе. Мутные стеклянные окна, местами выбитые, заколоченные досками двери и в целом весьма неприветливый вид.
И все равно при виде громады заброшенного цеха Уёна снова смутно кольнуло ностальгией. Подростком после уроков он часто бегал на подработку на обувную фабрику, чтобы помогать на конвейере, и остальные рабочие относились к нему с заботливой симпатией и учили, как правильно обращаться с долотом, шилом и другими инструментами мастерства.
Есан в те дни иногда тоже приносил домой деньги. Уён с мамой, не сговариваясь, никогда не спрашивали, откуда. Это был один из немногих случаев, когда Уён все-таки мог сдержать свое неуемное любопытство.
Никакой охраны поблизости заметно не было, хотя дамочка из автобуса утверждала, что та уходит только вечером. Но в заборе с восточной стороны и правда оказалась дырка — довольно узкая, но они с Есаном пролезли в нее без особых проблем и даже почти не запачкались и ничего на себе не порвали.
Двор фабрики был усыпан осколками кирпича, который коварно скрывался под пучками пожухлой рыжей травы. На шпиль главного здания с громким карканьем приземлилась неизвестно откуда взявшаяся ворона и уставилась на непрошеных гостей с, как показалось Уёну, неодобрением. Хотя, возможно, он слишком многое пытался прочесть в глазах глупой птицы, которые тем более даже не мог рассмотреть на таком расстоянии.
— Здесь кто-то недавно был, — отметил Есан, кивая на протоптанную в траве тропинку. Она уводила за здание цеха и огибала стену, скрываясь где-то в ивовых кустах.
Не сговариваясь, они нырнули в переплетение голых ветвей и вскоре оказались возле дверей черного хода. Не заколоченных.
Уён на пробу толкнул одну тяжелую ржавую створку, быстро сдался и сделал приглашающий жест рукой. Есан демонстративно вздохнул — уже в который раз за этот день, а ведь он только начался! — шагнул вперед и уверенно привалился к двери плечом. Пару секунд ничего не происходило, а потом раздался дикий скрежет, который разнесся над рекой заунывным звериным рыком, и створка медленно, неохотно, но все-таки поддалась. Вся сцена напомнила Уёну какого-то известного героя древности, который по легенде разрывал пасть льву.
Несмотря на хрупкий вид, Есан обладал очень большой физической силой — и Уён гордился этим, как своим личным достижением.
Внутри оказалось совсем не так темно, как можно было ожидать — солнечный свет сочился сквозь мутные пыльные окна серым облаком и подсвечивал пыльный пол, кое-где заваленный грудами мусора. Отпечатки нескольких пар ног вели по пыли мимо навеки остановившихся станков, через длинный зал с застывшими конвейерами, вбок от хладных стекольных печей и наконец выворачивали в пустое просторное помещение со стеклянным потолком, которое, очевидно, когда-то служило складом.
Довольно большой участок бетонного пола в самом центре был старательно отмыт от пыли и грязи, чтобы освободить место для октограммы диаметром в три-четыре метра. Линии ее, начерченные ржаво-красной масляной краской (очевидно, призванной имитировать кровь), причудливо переплетались, как паутина. В вершинах этой восьмиконечной звезды возвышались толстые черные свечи, совсем новые — их явно еще ни разу не зажигали. В воздухе разливался смутный аромат теплого воска, каких-то сушеных трав и почему-то спирта.
С подобными заклинательскими кругами обычно работали колдуны и иногда алхимики.
— А вот и наше место преступления! — возвестил Уён, хлопнув в ладоши. Эхо от этого хлопка взмыло ввысь и заметалось под потолком испуганной птицей.
— Это еще пока не место преступления, а только подготовка к нему, — педантично поправил Есан. — Круг не активирован.
Когда они подошли ближе, стало понятно, что линии октограммы переплетались со смутно знакомыми символами, от одного вида которых становилось слегка не по себе — в виске противно зудело и что-то тянуло в груди. Уён помассировал солнечное сплетение, поморщился и уточнил:
— Это… руны Иномирья?
Зачем идти в музей смотреть какие-то древние книги, когда здесь прямо перед глазами более свежий образец!
— Да, только… — Есан нахмурился и склонил голову набок, потом почти обвиняюще ткнул пальцем. — Это слово неправильно написано. И это тоже. А такого слова вообще нет. А здесь штрихи начерчены не в том порядке. И вообще такое впечатление, что кто-то просто копировал картинку, не понимая ее истинного смысла.
Он звучал, как педантичный учитель, проверявший контрольную нерадивого ученика. Уёну даже на мгновение стало как-то неловко за незадачливого колдуна.
— И о чем тут говорится?
— Ни о чем хорошем, — поджал губы Есан и не стал пояснять дальше. Была у него такая вредная привычка — не договаривать.
Уён хотел уже было переключиться на Второе зрение, чтобы проверить, не скрывает ли октограмма каких-то энергетических сюрпризов, но не успел.
— Кто вы такие и что здесь делаете?! — раздался за их спинами грозный бас.
Разумеется, они тут же обернулись, и Уён инстинктивно вскинул фотоаппарат, хотя тот мало чем мог бы помочь в драке — бить им по чужим головам было слишком жалко, ведь копить на его покупку пришлось больше года.
Единственный выход из помещения перегородил лысый тип в коричневом плаще. На охранника он был похож разве что габаритами — весом и шириной плеч. Но перечеркнутый белым шрамом глаз и слишком острые для человека зубы в почти зверином оскале подсказывали, что вряд ли такого кандидата наняли бы сторожить никому не нужную стекольную фабрику.
А больше всего настораживало то, что Есан почему-то не учуял его заранее…
— Да мы так, просто на экскурсию пришли! — попытался выкрутиться Уён, даже не рассчитывая, что поможет — просто с целью потянуть время.
Сердце в груди билось гулко и быстро — от азарта и немного все-таки от страха, хотя Есан рядом стоял спокойно и никаких признаков тревоги не выказывал, а Уён давно привык в таких ситуациях ориентироваться на друга.
Но как хорошо, что он сразу передумал соваться сюда в одиночку!
Здоровяк сделал угрожающий шаг в их сторону и вдруг сменил оскал еще более жуткой с виду ухмылкой, остановив на Уёне взгляд каких-то слишком светлых, почти белесых глаз.
— Ааа. Госпожа почувствовала тебя и предупредила, что ты придешь.
Прозвучало как-то… не очень обнадеживающе. Особенно если это «госпожа» правда относилось к той загадочной дамочке из автобуса.
Есан несильно пихнул Уёна плечом и громко шепнул:
— Возможно, жертвой планировались не дети, а ты.
Ведь лучший друг всегда сумеет вовремя утешить и обнадежить!
— Я? — искренне удивился Уён. — Чего во мне такого особенного?
Сердце в груди от подобных новостей забилось еще быстрее, но хотя бы ушла дурнота, стоило отвести взгляд от символов в октограмме.
— Склонность без лишних мыслей и сомнений соваться в опасные места? — предположил Есан, за что тут же захотелось пнуть его под коленку. Или чмокнуть в щеку, что обычно действовало эффективней.
Они перешептывались, как школьники на уроке под неодобрительным взглядом учителя, и Уён с трудом подавил нервный смешок при этой мысли.
Правда, взгляд здоровяка был не просто неодобрительным, а скорее уж откровенно убийственным. Ухмылка его снова переросла в хищный оскал, и он почти прорычал:
— Но я не понимаю, что госпожа могла увидеть в таком, как ты. Вы не годитесь для жертв, нам нужны более юные тела и души!
Право, кровавые жертвоприношения — обычная будняя действительность их города, даже как-то слегка скучно, Уён ожидал более оригинального поворота сюжета. Он очень хотел ответить что-нибудь остроумное, уже почти придумал, что именно…
Но здоровяк вдруг без предупреждения дернулся в их сторону с совершенно противоестественной для такого веса скоростью. Уён даже не успел моргнуть — как грузная фигура противника оказалась всего в нескольких шагах от них.
Есан привычно выступил вперед, но здоровяк успел раньше вскинуть руку и швырнуть им прямо в лица странный белый порошок, который немедленно повис в воздухе мелкой искристой взвесью.
Уён звонко чихнул и зажмурился, немедленно покачнувшись и ощутив, как весь мир словно бы накренился и неуклонно пополз куда-то в сторону. Время будто замедлилось, залипло, как смола, и даже сердце, которое явно хотело ускорить свой бег еще сильнее, вместо этого тоже покорно замедлилось, несмотря на страх.
Он почувствовал, что падает, но потом что-то уверенное и горячее крепко перехватило его за пояс и помогло опуститься на… пол? Потолок? Стену? На какую-то гладкую поверхность, расположенную где-то в пространстве.
Уён медленно моргнул, с трудом разлепляя непослушные веки. В носу неприятно кололо и чесалось, как при аллергии.
— Есан-а?.. Где ты?.. — собственный голос казался далеким и приглушенным, даже каким-то неправильным, словно чужим.
— Полежи тут немного, я скоро, — донеслось в ответ сквозь плотную вату в голове.
На мгновение перед глазами прояснилось, будто что-то раздуло дыру в тумане, и сквозь это своеобразное окно он разглядел здоровяка, который почему-то перестал скалиться и вместо этого застыл, хмурясь с непонятным выражением лица.
— Ты... не человек, — медленно произнес он, и в голосе его тоже было что-то непонятное и даже неожиданное, почти похожее на… опаску?..
— Верно, — спокойно согласился Есан и ударил первым.
А потом кто-то всесильный выключил свет — и Уёна вместе с ним.
* * *
Снились ему почему-то гигантские песочные часы, которые вращались так быстро и ритмично, что белый песок просто не успевал пересыпаться из одной половины в другую. Уён неподвижно висел в пространстве, смотрел на них и пытался считать количество поворотов, но постоянно сбивался и терял цифры. В какой-то момент в выпуклой стеклянной поверхности замелькали лица — знакомые и незнакомые одновременно, — вращение стало таким быстрым, что превратилось в яркую вспышку белого цвета, внезапно больно ужалило куда-то в самую суть вещей…
И Уён проснулся, резко распахнув глаза и уставившись в грязный стеклянный потолок. Это второе за день пробуждение можно было назвать еще более неприятным, чем первое — конечно, вместо морщинистой рожи босса над ним обеспокоенно нависал несравнимо более приятный взору и сердцу Есан, но при этом чувствовал себя Уён гораздо хуже: болело ушибленное плечо, живот крутило узлами, под веки словно насыпали стеклянного песка, а затылок будто сверлило невидимым раскаленным штырем.
— Чем… он меня так… оглушил? — прокаркал Уён не хуже недавней вороны и хрипло откашлялся.
Есан осторожно помог ему сесть, слегка хмурясь:
— «Белое дыхание». Новый наркотик из белладонны, популярный сейчас в трущобах. Повезло, что ты не успел много вдохнуть… Но, скорее всего, с жареным рисом дядюшки Ли тебе вскоре предстоит попрощаться.
Уён грубо пихнул его в плечо, и правда ощутив подступавшую к горлу тошноту. Когда Есан успел стать таким экспертом по нелегальным субстанциям?
Просторный зал, красная октограмма, тусклые лучи света, вертикально падавшие на пол — все осталось точно таким же, как до его внезапного обморока, только здоровяка нигде поблизости видно не было. О его недавнем присутствии напоминала только пара кучек белого порошка на полу.
— Я что, пропустил все самое интересное? — простонал Уён, больше притворяясь.
— Проверь, ничего особо интересного здесь не происходило, — покачал головой Есан, все так же стоя на коленях рядом. — Мы просто обменялись парой выпадов, после чего он вывернулся и сбежал. Я не стал за ним гнаться, чтобы не оставлять тебя без присмотра.
Это-то как раз и было обиднее всего — драки Есана всегда выглядели очень красиво и стремительно, как полноценный танец! А учитывая, что любых конфликтов он обычно всеми силами избегал, зрелище это было особенно ценно своей исключительной редкостью. И Уён все пропустил!
— Ты понял, кем он был?
Есан снова качнул головой, наконец поднимаясь на ноги:
— Полукровка, скорее всего, но я не успел опознать его вторую кровь.
Уён тоже встал, правда, не без труда и не с первой попытки, чувствуя себя неуклюжим и слабым, как новорожденный жеребенок. Помассировал плечо, скривил губы и объявил:
— Кажется, мне пора научиться хапкидо.
— Почему именно хапкидо? — Есан удивленно моргнул с таким видом, словно не до конца был уверен, что хочет знать ответ.
Стоило выпрямиться — и оказалось, что ныло не только плечо, но и копчик, который Уён тоже наверняка ушиб при падении.
— Это просто первое название боевых искусств, которое пришло мне в голову, — он зашипел от боли и надул губы. — Ты не мог сложить меня на пол более аккуратно?!
— Прости, торопился, — извинился Есан — то ли иронично, то ли всерьез, с ним никогда нельзя было понять точно.
В косых лучах сочившегося сквозь мутные и местами битые окна солнечного света он выглядел как-то очень... иномирно. Словно одновременно был здесь, вместе с Уёном, и в то же время — где-то недостижимо далеко.
Уён посмотрел на него очень пристально — а потом резко наклонился ближе и звонко чмокнул в выглядывавшее из-под черных прядей родимое пятно. И на всякий случай тут же отскочил в сторону, едва устояв на ногах, но все равно довольно захихикал.
— Спасибо! Что бы я без тебя делал?
Есан инстинктивно замахнулся в ответ, но не стал пихать его в плечо и просто закатил глаза, совершенно точно позаимствовав жест у самого же Уёна:
— Не дожил бы даже до совершеннолетия?
— Эй! — тут же справедливо возмутился Уён.
Но вместо того, чтобы отреагировать и подыграть, Есан отвернулся, с почти брезгливым неодобрением глядя на октограмму, и заявил:
— Круг нужно уничтожить.
Прозвучало очень строго, даже почти сурово, как приговор.
Уён торопливо потянулся к своей сумке с фотоаппаратом, которая отлетела в сторону во время его падения — к счастью, плотная подкладка защитила линзы, и его главное сокровище не пострадало.
— Погоди! Сначала я обязательно должен здесь все сфотографировать — это же доказательства и ценные материалы! Ну а потом да, что может быть приятнее скромного акта вандализма во имя благого дела?!
Конечно, это не помешает местным злодеям начертить потом новую октограмму — но на это уйдет время, за которое Уён планировал пустить в дело силу печатного слова. А еще обязательно — лично предупредить детишек при следующей встрече в автобусе.
Есан поймал его взгляд, медленно моргнул и улыбнулся.
* * *
— Что это такое, я тебя спрашиваю?! — взревел шеф, как раненый бизон, и грубо бросил стопку фотографий Уёну в голову, отчего черно-белые карточки ранеными птицами разлетелись по всему кабинету.
Вот это было обиднее всего — на их изготовление ушла вся ночь. Кладовку в их крошечной квартирке Уён давно переделал под фотомастерскую для проявки фото и до самого утра колдовал там над пленкой, как над собственным магическим ритуалом.
Усилием воли он заставил себя распрямить плечи, несмотря на пышущую ему прямо в лицо чужую ярость, и максимально спокойным тоном пояснил:
— Шеф-ним, миссия репортера — доносить до жителей города правду и предупреждать их о возможных опасностях. Согласен, это странное дело, в котором немало неясностей, но оно без сомнения привлечет внимание и заинтересует наших читателей, а заодно предостережет детей от…
— Ты писака, а не герой! — почти прорычал босс, вскакивая с места от накала эмоций, так, что его объемное пузо заколыхалось подобно пудингу. — Я не собираюсь печатать такой суеверный бред ни о чем и позорить свое издание! Жертв нет, проверенных фактов нет, имен и фигур нет… Но что гораздо важнее! Да ты хоть представляешь, кому вообще принадлежала раньше эта фабрика?!
— Шеф-ним? — уточнил Уён, борясь с нехорошим предчувствием.
Босс выбрался из-за стола и зашагал по кабинету из угла в угол, нервно размахивая руками:
— Бывшей королевской семье, вот кому! Мне не нужны ни лишние проблемы, ни скандалы вокруг «Вечерних новостей»! И вообще, где статья про выставку?!
Такая резкая смена темы после оглушающего известия про бывших хозяев фабрики буквально сбила с толку. Уён несколько мгновений не мог сориентироваться, прежде чем ему наконец удалось сглотнуть и ответить:
— В низу стопки.
Вчера вечером он все же успел забежать на выставку за полчаса до закрытия музея, потому что личная профессиональная этика не позволяла ему описывать что-либо, не увидев этого собственными глазами. Даже если объект описания вызывал у него ноль интереса и еще меньше энтузиазма.
Но это был просто запасной вариант, подстраховка, способ задобрить босса, чтобы тот более благосклонно отнесся ко второму материалу про мистические ритуалы на заброшенной фабрике…
Босс вернулся к столу и принялся торопливо рыться в бумагах, прежде чем с облегченным вздохом нашел среди них нужные ему страницы, смахнув все остальные на пол.
— С этого и нужно было начинать! — он пару раз весомо похлопал ладонью по статье, после чего небрежно отмахнулся, заметно успокоившись: — Все, проваливай отсюда, видеть тебя сегодня больше не могу! Это все влияние этого твоего приятеля подозрительного, чтоб его… взял же я на свою голову вас обоих на работу…
Уён с трудом проглотил инстинктивное желание вступиться за Есана, собрал с пола отвергнутые материалы, аккуратно убрал обратно в папку, молча поклонился и вышел из кабинета босса, игнорируя взгляды коллег, как злорадные, так и сочувственные. Забрал свое пальто вместе с забытой накануне шляпой и покинул офис.
Второй день подряд — утром в самый час пик после бессонной ночи, уставший и голодным. Только в гораздо более плохом настроении.
Ну и еще второе отличие от вчерашнего дня — Есан ждал его на скамейке в сквере перед зданием редакции с еще теплым термосом кофе и какой-то слегка подозрительной на вид едой, завернутой в нори.
Уён тяжело опустился на скамейку рядом с ним, закрыл глаза ладонями, медленно вдохнул и так же медленно выдохнул.
Босс часто трусил и отказывался печатать материалы, которые могли бросить тень на влиятельные фигуры и кого-нибудь оскорбить. Но Уён так надеялся, что в этот раз будет по-другому… что конкретно эта новостная заметка не заденет ничьих интересов…
Он почувствовал, как его осторожно похлопали по плечу, и тут же вскинул голову:
— Только посмей сейчас сказать: «А я говорил»!
Есан удивленно моргнул:
— Но… я ничего не говорил?..
— Но явно думал! — обвинил Уён, не желая идти на попятный.
Гулявшая неподалеку молодая женщина с двумя маленькими детьми покосилась на них с некоторой опаской и на всякий случай отошла подальше. Это было обидно — Уён любил наблюдать за малышами, они своими беззаботными играми обычно возвращали ему веру в мир и любовь к жизни.
Есан откинулся на спинку скамейки и пожал плечами:
— Ты сам знаешь, какой у нас босс…
— Да знаю, конечно! — отмахнулся Уён, скривившись. — Но все равно на что-то рассчитывал… На чудо — не иначе!
Они посидели в тишине какое-то время, наблюдая за борьбой вороны против бумажного пакета с объедками. Возможно, ворона даже была вчерашняя, кто знает? Мартовский сквер выглядел достаточно серо и уныло, но все равно более ухоженно, чем ивовые заросли вокруг фабрики. Пробовать загадочное нечто в нори Уён не рискнул — кулинарными талантами в их семье обладал явно не Есан, — но вот кофе помог немного успокоиться и освежить голову.
Ну все ведь на самом деле обернулось не так плохо, как могло?
Есан осторожно вытянул у него из пальцев папку с текстом статьи и фотографиями, задумчиво пожевал нижнюю губу и вдруг спросил:
— Помнишь, я рассказывал тебе, как однажды помогал с подготовкой репортажа с места проведения крупной облавы нелегальных переселенцев и случайно пересекся там с одним офицером полиции?
— У тебя есть какой-то друг помимо меня?! — немедленно возмутился Уён, резко разворачиваясь к нему. Потом вздохнул и развел руками. — Ты серьезно думаешь, что обычная полиция отнесется к этому делу серьезно? Без жертв, без проверенных фактов?
И что еще там называл босс?
Есан покачал головой:
— Обычная нет. Но он из спецотдела по паранормальным преступлениям — то есть преступлениям, как совершенным нелюдьми, так и совершенным против нелюдей.
Уён замер, задумчиво поглаживая пальцем теплую крышку термоса:
— И им будет достаточно нашего рассказа и пары фотографий?
Звучало как-то слишком хорошо, чтобы быть правдой — особенно после той истерики, которую учинил босс.
— Он сам полукровка и вырос в приюте.
— О. Хорошо...
Упоминания этого загадочного нового друга давно интриговали, но встречался Есан с ним очень редко и приводить на знакомство с Уёном почему-то отказывался. Но надежды однажды все-таки дожать тот не терял.
Ведь он всегда был до крайности любопытен и привык докапываться до правды. И даже это мутное дело с так и не случившимся кровавым ритуалом — когда-нибудь он обязательно доберется до всех имен и подробностей.
Вот совсем как эта упорная ворона, которой все-таки удалось расковырять бумажный пакет.