Work Text:
Аль-Хайтам по третьему кругу обходит собственный дом, изучая его заново. Имя своё он вспомнил, улицу, на которой живёт, тоже, значит и с воссозданием в памяти картинки внутреннего убранства его жилища, в идеале, проблем возникнуть не должно.
В идеале…
Дом прибран и чист, на мебели ни пылинки, книги в шкафах аккуратно расставлены по алфавиту, и на его письменном столе также идеальный порядок. Но кое-что, одна-единственная деталь в понятие «в идеале» всё же не вписывается, и это не даёт аль-Хайтаму покоя.
Кроме его письменного стола в комнате есть ещё один стол. Покрытый слоем пыли и пятнами засохших чернил и красок, заваленный кипами исписанных альбомов с рисунками, незаконченными чертежами каких-то зданий, будто сошедших со страниц старых сказок о феях и джиннах, как попало разбросанными тут и там чертёжными и рисовальными принадлежностями, половина из которых уже пришли в негодность, несчастный предмет мебели сиротливо стоял в углу, будто телепортированный сюда из параллельной вселенной.
Аль-Хайтам вспоминает: Владычица Кусанали говорила, что он живёт с соседом, и упоминала, что его сосед творческий человек. И этот стол, думает аль-Хайтам, явно принадлежит этому человеку, вот только беспорядок на нём нельзя назвать творческим. И что-то во всей этой общей картине ясно давало понять, что у его соседа явно какой-то груз на душе. Но что его гложет? И вообще, какой он? Кто он?
Мыслительные процессы аль-Хайтама прерывает тихий скрип входной двери, и он тут же направляется в сторону звука.
На пороге аль-Хайтам видит молодого мужчину, приблизительно своего возраста или, может, на пару лет старше. Пшеничные волосы чуть ниже плеч кое-как собраны в подобие причёски, одежда не выглажена, лицо обросло щетиной, и в целом вид у него такой, будто он не спал несколько ночей подряд. Но даже в таком состоянии, думает аль-Хайтам, он невероятно очарователен.
Разувшись и подняв голову, мужчина наконец замечает разглядывающего его аль-Хайтама, и на его лице за секунду проносится целый спектр эмоций – удивление переливается в радость, которая тут же гаснет, сменяясь замешательством, даже будто бы какой-то неуверенностью.
– Хайтам? Т-ты уже дома? – неловко выдавливает он, не зная, что говорить и куда деть руки.
– Как видишь, – аль-Хайтам кивает, чувствуя себя не менее неловко. – А ты…
– Кави, твой сосед, – отвечает мужчина. – Ты меня не помнишь?
– Кави, – повторяет аль-Хайтам, будто пробуя имя собеседника на вкус, и от того, как оно перекатывается на языке, будто бы взаправду становится сладко. Так странно. – Мне говорили о тебе, но я забыл, как тебя зовут.
– Ну… вот и познакомились, получается? – Кави нервно усмехается и чешет затылок. – И как много тебе успели обо мне рассказать?
– Совсем немного, даже, я бы сказал, почти ничего, – аль-Хайтам пожимает плечами, продолжая следить за эмоциями на лице соседа и за собственной реакцией на них. – Видимо, решили, что ты входишь в список того, о чём я должен вспомнить сам, пока буду сидеть дома на больничном.
– Ох, ясно, – Кави снова неловко мнётся, кусая губы. – И ты совсем-совсем ничего не помнишь… о нас?
– Совсем ничего, прости, – аль-Хайтам качает головой и чувствует, как внутри него что-то сжимается при виде сникшего от его слов Кави. Они ведь не просто соседи, верно? Насколько они были близкими? Кто они друг другу?
Однако, в следующий миг выражение лица Кави сменяется с грустного на серьёзное – аль-Хайтам, кажется, даже слышит звук вращающихся в его голове шестерёнок, пока он что-то сосредоточенно обдумывает, – а после на его губах расцветает улыбка, от которой сердце аль-Хайтама пропускает удар. Какой же красивый.
– Ну что ж, раз такое дело, то я тебе обо всём напомню, и начну прямо сейчас! – хлопнув в ладоши и уверенно кивнув самому себе, просиявший Кави хватает аль-Хайтама за руку и утаскивает на кухню.
За остаток дня аль-Хайтам убеждается: они не просто соседи.
Кави сбивчиво извиняется за свой захламлённый стол, – «Совсем вдохновение не шло, тяжело было даже смотреть в сторону своих набросков, пока ты… тебя… ну, ты понял», – и аль-Хайтам вспоминает, что его сосед не абы кто, а заслуженный архитектор Сумеру.
Кави заваривает его, аль-Хайтама, любимый чай – масала с убойной дозой специй, – и он вспоминает, что любит добавлять специи вообще во всё, что ест и пьёт, а Кави, напротив, не любитель пряной пищи и предпочитает лёгкие супы, йогурт и свежие фрукты.
Кави приносит аль-Хайтаму его любимую книгу, и он вспоминает, что любит читать, а Кави любит рисовать его, пока он читает, вкладывая в рисунки душу и вдыхая в них жизнь, даже если это просто быстрые скетчи в блокноте.
За неделю аль-Хайтам понимает: они не просто друзья.
Кави ласково касается его пальцев, передавая ему кружку кофе за завтраком.
Кави всё дольше задерживает на нём взгляд, когда в очередной раз выводит его орлиный профиль в блокноте, отвлекаясь от проектирования очередного шедевра архитектуры.
Кави просит почитать ему вслух дождливым вечером, когда они сидят вместе на одном диване, укутав ноги одним пледом, и засыпает под его голос и стук капель об окно, прижавшись щекой к его груди, в которой сердце начинает колотиться с бешеной скоростью.
На следующей неделе аль-Хайтам признаётся себе: он любит Кави.
И Кави чуть не плачет от счастья, когда аль-Хайтам признаётся и ему.
И недостающая деталь пазла, которую аль-Хайтам так хотел отыскать, наконец-то ложится на своё место, и жизнь становится прекрасна, как в фонтейновских романтических фильмах, но вскоре он замечает, что с Кави что-то не так.
Чем меньше дней остаётся до конца его больничного, тем грустнее и рассеяннее становится Кави. Перебарщивает со специями так, что обед становится слишком острым даже для аль-Хайтама. Старается не встречаться с ним взглядом, когда в очередной раз его рисует. Уходит работать в другую комнату, и аль-Хайтам готов поклясться на чём угодно, что пару раз явственно слышал всхлипы за запертой дверью.
И сердце аль-Хайтама больно сжимается в каждый такой момент, а в последний день перед его возвращением к обязанностям секретаря Академии и вовсе обрывается и падает куда-то вниз.
Кави стоит в дверях с упакованными чемоданами, и аль-Хайтам очень вовремя успевает его поймать, иначе бы точно ушёл, ни попрощавшись, ни объяснив, что на него нашло.
– Так и знал, что карма не позволит мне уйти отсюда просто так, – горько усмехается Кави, пряча от аль-Хайтама взгляд. – Хотя, может и к лучшему, что ты всё узнаешь от меня, а не от кумушек из Академии.
– О чём ты? Что я должен узнать? – аль-Хайтам всё пытается заглянуть Кави в глаза, но тот упорно их отводит, безуспешно пытаясь спрятать стоящие в них слёзы. Шарит потерянным взглядом по всем углам и стенам, и в конце концов задерживает его на лежащей на комоде толстой записной книжке в твёрдом переплёте с лаконичным геометрическим узором, берёт её и суёт аль-Хайтаму в руки.
– Это твой дневник, – сбивчиво поясняет он, кусая губы. – Я его, конечно, не читал, но уверен, что обо мне в нём ни слова хорошего. Владычица Кусанали попросила меня отдать его тебе сразу, как только ты вернёшься домой, а я… Я просто однажды фантазировал о том, как бы у нас всё сложилось, относись ты ко мне по-другому, и… В общем, я смалодушничал и спрятал дневник. А всё, что было в эти недели между нами – не более чем иллюзия, созданная влюблённым идиотом, мечтающим хоть ненадолго почувствовать, что его чувства взаимны. И я был действительно счастлив с тобой в этой сладкой иллюзии, но… так больше не может продолжаться, потому что это неправильно. Это всё неправда. А правда в том, Хайтам, что я тебя люблю, а ты меня ненавидишь. И рано или поздно ты бы всё равно эту правду узнал, не от меня, так от своих коллег – в Академии каждая собака знает о том, что ты меня на дух не переносишь. И если бы ты завтра пришёл на работу и узнал, что я тебя обманул, ты бы возненавидел меня ещё сильнее. Поэтому я опять решил смалодушничать и сбежать. Хах… Самому с себя теперь противно…
Слёзы, которые Кави так упорно пытался сдержать, всё же катятся по его щекам, и он с раздражением трёт лицо рукавом, горько насмехаясь над собой и своей слабостью.
А аль-Хайтам просто не может во всё это поверить.
Как он может ненавидеть Кави? Как и за что такого светлого человека вообще можно ненавидеть?
Кави, видимо, чувствует его мысленные метания, снова невесело усмехается и кивает на злополучный дневник в его руках.
– Какими бы ты сейчас ни задавался вопросами, в этой книжке ты точно найдёшь все ответы. Ты всегда любил документировать каждый свой прожитый день, так что, скорее всего, на страницах твоего дневника – вся твоя жизнь. Неспроста ведь Владычица Кусанали сочла его таким важным и ценным. Только продолжаться эта история будет уже без меня. Ты всё ждал, когда же я уже от тебя съеду – ну так вот он, этот радостный день.
– Постой! – дар речи наконец возвращается к аль-Хайтаму, и он снова пытается остановить Кави, не чувствуя абсолютно никакой радости от мысли, что останется один без него. – Куда ты собрался идти?
– Пока что в деревню Аару, а потом – как пойдёт, – Кави рассеянно жмёт плечами и тянет губы в вымученной улыбке. – Кандакия говорила, что в пустыне после революции работы образовалось выше гор, наверняка и для меня дело найдётся, так что без еды и крыши над головой точно не останусь. В общем… я пошёл. Счастливо оставаться. Правда, без иронии, будь счастлив…
Кави уходит, всё ещё размазывая слёзы по лицу, и в момент, когда за ним закрывается дверь, аль-Хайтаму самому хочется плакать. Он окончательно перестаёт понимать, где правда, а где ложь, и какие из его чувств настоящие, а какие иллюзорные.
«Говоришь, я найду ответы на все вопросы в своём дневнике?» – тихо обращается он к призраку Кави, который всё ещё стоит перед его глазами, такой эфемерный и беспомощный, и медленными тяжёлыми шагами направляется в гостиную, где усаживается на диван, открывает дневник и погружается в чтение.
***
Работы в деревне Аару действительно невпроворот. Кави проектирует библиотеку в рамках плана Сетарии по предоставлению доступного образования для пустынного народа, самолично следит за процессом постройки здания и выписывать книги из дома Даэны тоже берётся сам, так что, пока он под завязку загружен делами, ему худо-бедно удаётся выкинуть из головы их с аль-Хайтамом последний разговор. Ровно до тех пор, пока тот не напоминает о себе сам.
Вместе с очередной партией книг курьер доставляет маленький пакет на имя Кави с пометками «чрезвычайно важно» и «лично в руки». И сердце Кави больно сжимается от одного только мимолётного взгляда на имя отправителя на посылке, а потом и вовсе обрывается и падает куда-то вниз, когда он обнаруживает внутри до боли знакомый ключ на смешном брелоке-львёнке и записку до не меньшей боли знакомым ровным почерком: «Приходи, когда выкроишь свободное время. Нам нужно поговорить. Высылаю тебе твой ключ, чтобы ты не ждал на улице, если приедешь раньше моего возвращения с работы, а если я уже буду дома, всё равно открывай своим ключом и входи – я в последнее время стал уходить в свои мысли чаще обычного и наушники не снимаю даже дома, поэтому могу не услышать стука в дверь. В общем, приходи. Это очень важно. Пожалуйста».
Кави не знает, о чём им ещё говорить после того, как аль-Хайтам узнал всю правду. Но что-то отчаянное, скользящее в записке между строк горьким соком полыни, заставляет его как можно скорее закончить со всеми важными делами и сорваться в город с первым же караваном.
До дома аль-Хайтама, который он по привычке чуть не назвал снова их домом, Кави добирается поздним вечером. Аль-Хайтам, конечно, уже давно пришёл с работы, о чём говорит горящий в гостиной свет.
Помня о просьбе из записки, Кави медленно отпирает дверь своим ключом и входит, чувствуя, как сердце снова болезненно сжимается от осознания, что этот всё ещё родной для него дом теперь стал чужим.
Аль-Хайтам сидит на диване со злополучным дневником в руках, сосредоточенно вчитываясь в одну и ту же строчку, и действительно в наушниках. Однако вошедшего Кави он сразу замечает боковым зрением, тут же поднимается с дивана и шагает ему навстречу, снимая наушники, но не выпуская дневника из рук. На его каменном лице не отражается ни единой эмоции, но Кави за столько лет, проведенных рядом с ним, научился считывать их по глазам. И глаза аль-Хайтама буквально кричат о том, что его что-то гложет, и уже не первый день. А ещё Кави замечает в самой-самой их глубине перемешанную с болью нежность и пытается убедить себя в том, что ему просто показалось, что его истосковавшееся по всё ещё бесконечно любимому человеку подсознание просто пытается выдать желаемое за действительное, просто строит очередную иллюзию, просто…
– Ты действительно бессовестный обманщик, Кави, светоч Кшахревара, – внезапно припечатывает аль-Хайтам, мигом вырывая Кави из нерадостных мыслей и заставляя впасть в нешуточное замешательство, потому что этот вроде бы упрёк вообще не звучит как упрёк. Смесь нежности и горечи просачивается по каплям и в голос аль-Хайтама и, пока Кави ещё не успел начать уверять себя в том, что у него ещё и слуховые галлюцинации начались, он продолжает говорить. – А ещё некоторые твои поступки напрочь лишены логики. Ты не прочёл мой дневник, сочтя это неправильным, но с чего-то вдруг решил за меня, что я тебя ненавижу. Это, по-твоему, правильнее, чем заглянуть хотя бы одним глазком в мои личные записки и исходя из них иметь хотя бы малейшее представление о чувствах, которые решил мне приписать?
– Но я же… Ты ведь… – Кави, кажется, окончательно перестал что-либо понимать. Язык его не слушается, а в голове мелькают обрывочные воспоминания о том, как аль-Хайтам всегда вёл себя с ним, и это абсолютно не вяжется с тем, что он пытается донести до него теперь. Что это всё, чёрт возьми, было тогда, и что это всё значит сейчас?
– Кави, послушай… – снова зовёт его аль-Хайтам, и его голос становится ещё мягче. – Я не помню, каким был с тобой прошлый я. Очевидно, не самым лучшим, раз ты пришёл к таким печальным выводам. Но я хочу всё исправить. И… если тебе всё же нужно моё разрешение на то, чтобы прочесть дневник, я тебе его даю. Вот, прочти это, а потом ответь, посвящают ли такие строки тем, кого ненавидят.
С этими словами аль-Хайтам суёт в руки Кави свой дневник, раскрытый на той же самой странице, в которую он так серьёзно вчитывался минутой ранее, и Кави в этот момент становится действительно интересно, что же там такое написано.
И он с изумлением обнаруживает, что страница исписана стихами. Топорными, пестрящими канцеляризмами, будто бы написанными машиной, но всё же стихами. О любви. Не к кому иному, как к нему, Кави. И в это так сложно поверить, но это правда. Написанная пером, тем самым до боли знакомым почерком, который невозможно подделать, и теми самыми чернилами изумрудного цвета с серебряным блеском, изготовленными на заказ и подаренными аль-Хайтаму когда-то в далёком студенчестве – Кави до сих пор помнит, что потратил на это почти всю свою стипендию и питался потом одними угольными лепёшками. Его не ненавидят, и не ненавидели никогда – это действительно правда.
– Ты действительно полный ноль в искусстве, аль-Хайтам, гений Хараватата, – смеётся Кави сквозь слёзы, которые на этот раз не пытается сдерживать. Только дневник наскоро захлопывает и откладывает в сторону, чтобы не залить такие важные для них обоих страницы. – Как и в выражении чувств напрямую. Но я всё равно тебя люблю. Кажется, теперь даже сильнее, чем прежде.
В следующие мгновения Кави оказывается в ловушке объятий и поцелуев, и мгновения эти, кажется, рискуют растянуться на целую вечность. Но он совершенно не против остаться в этой вечности, в этих руках и этом доме, который теперь с уверенностью может снова называть их домом.