Work Text:
— Как дела на работе?
Вопрос, который Достоевский задает практически каждый день — если не спит, когда Дазай приходит домой, — нагонял только больше скуки. Но Дазай в ответ улыбается и переплетает свои теплые пальцы с его холодными, согревает. И кладет подбородок на макушку, заглядывая в монитор ноутбука.
— Сегодня никаких кошек на деревьях.
— Собаки?..
— И без собак тоже, — Дазай тихо смеется и устало наваливается на Достоевского сверху, прижимается щекой к его волосам. — Сегодня искали завещание, спрятанное жадными родственниками одной прекрасной мадам. Это ужасно скучно.
Достоевский не отвечает, но Дазай не говорит больше ничего — смотрит невидящим взглядом в монитор, на строки кодов. Раньше ему это казалось скучным, а сейчас подобная рутина успокаивает нервы. Дазай рад, что может проводить вечера дома, если не приходится задерживаться на работе, часто видеться с Достоевским или зависать в баре почти до утра, не заботясь ни о чем.
Дни текут так медленно, будто эта жизнь никогда не закончится.
Дазай плохо спит, часто просыпается от постороннего шума и сразу открывает глаза, когда Достоевский вскакивает от очередного кошмара. Дазай наблюдает за ним сквозь темноту, прикрыв глаза, но не трогает — тот смотрит перед собой стеклянным взглядом, почти не дышит и не шевелится. Дазай ждет, когда Достоевский наконец моргнет, судорожно вздохнет и вцепится пальцами в лохматые волосы. Вновь обретет связь с реальностью, проснется по-настоящему. Только тогда можно сесть и осторожно провести пальцами по его спине — дать понять, что он действительно не спит, что рядом есть кто-то, кто успокоит. От того, что Достоевский молчит и подкармливает растущее в сердце Дазая предчувствие чего-то плохого, спокойные тихие дни омрачаются подобными ночами, и Дазай не может найти себе места до самого рассвета.
Достоевский замирает на секунду-две и уходит молча в ванную, а Дазай падает обратно, устало трет лицо руками. Тянет внутри так неприятно от незнания. Он ждет несколько минут, прежде чем решиться пойти к нему.
В ванной на минимальной яркости горит свет. Достоевский опирается руками на раковину и смотрит, как вода капает с волос. Следит за дорожками капель, чтобы сосредоточиться. Раньше его редко можно было застать в подобном состоянии, но такое случалось, и Дазай в целом уже знает, как себя вести. Не знает только, как успокоить самого себя. Он садится на широкий бортик ванны, вытягивает ноги вперед и ждет, сонливо наблюдая за Достоевским. И наконец дожидается — тот выпрямляется, ловит его взгляд боковым зрением и подходит. Ставит одно колено на край ванны и обнимает Дазая за шею, прижимая к своей влажной футболке. А Дазай наконец может обхватить руками Достоевского, притянуть ближе, почувствовать его хрупкое тело, спрятанное за обманчиво большой одеждой. Это как получить в свои руки драгоценное доверие — разрешение узнать, что Достоевский на самом деле не такой, каким кажется. Он желает только спокойствия — и спрятаться в объятиях Дазая ради этого.
— Скажи мне, — Дазай физически не может говорить в полный голос, чтобы сберечь хотя бы немного сил на остаток ночи, — что я могу сделать для тебя?
Достоевский немного отстраняется, берет его лицо в ладони и мягко гладит щеки большими пальцами — а смотрит так устало, но так нежно и тепло, что Дазай не может пошевелиться. И дышать у него едва получается.
— Если бы я знал, то сказал бы уже давно, — тихо говорит Достоевский. — Но плохие сны бывают у всех.
Дазай слышал это так часто, но каждый раз надеялся, что Достоевский скажет что-то другое. Наивно.
— И какие плохие сны у тебя?
Достоевский никогда не рассказывал и сейчас не расскажет, но Дазай все равно спрашивал. Думал, что однажды это все-таки изменится. В конце концов, что там может быть такого? А Достоевский рассматривает его лицо, целует в лоб и снова обнимает. Так, что Дазай слышит биение сердца.
— Ты помнишь, как мы познакомились?
Дазай кивает, но Достоевский все равно начинает рассказывать, мягко и спокойно, почти шепотом:
— После университета я решил остаться в Токио и устроился мобильным разработчиком. Но мне пришлось уйти через полгода, когда я попал в больницу. Ты приходил туда к своему знакомому, и мы случайно встретились у поста медсестры, когда ты пытался флиртовать с ней, чтобы тебе разрешили остаться дольше положенного. Потом... ты приходил еще пару раз, и каждый раз встречал меня. Последний раз, когда я сидел во дворе больницы. Ты тогда еще сказал, что на улице слишком холодно и... накрыл меня своим плащом, хотя он был не по погоде и даже не грел. А когда меня выписали, я узнал, что на самом деле ты приходил только ко мне.
Дазай закрывает глаза.
Он помнит кровь на своих руках — уже высохшую на кончиках пальцев, темную, заполняющую легкие своим запахом. И эта кровь принадлежала не только ему — хотя он даже не знал, как успел пораниться сам. Она везде — на одежде, на полу, на стенах. Ее слишком много, и от этого мысли туманятся, путаются — ему дурно даже от одного воспоминания.
Голос Достоевского становится еще тише:
— Когда... мы встретились снова, ты сидел на кухне. Курил. У тебя дрожали руки, и кое-как намотанные на запястья бинты испачкались в крови, которая уже капала на стол. Мне тогда показалось, что ты этого даже не замечал.
— Я не хотел, чтобы ты видел. Но... все же надеялся, что придешь.
— Нет. Ты знал, что я приду. Что увижу. Но даже несмотря на это, я все еще не знаю причину. Я все еще... не знаю ничего.
Дазай поднимает голову, и они встречаются взглядами.
— Знаешь.
Достоевский почти незаметно улыбается — не верит. Самому себе он тоже не верит, и Дазай пробует снова:
— Я закончил тот же университет, что и ты, но так и не успел с тобой познакомиться. Мы встретились случайно, и второй шанс я не мог упустить. Я ведь потом не специально проболтался, когда выпил слишком много. Мне до сих пор... неловко.
Однако Достоевский тихо смеется — так искренне, что у Дазая щемит в груди — и снова целует его. На этот раз в кончик носа, затем в губы. Дразняще коротко.
— Пойдем спать.
И когда Достоевский отступает, Дазай едва сдерживает разочарованный выдох, но возвращается в спальню следом за ним. Тяжелые шторы не пропускают первые солнечные лучи, но спать уже практически не хочется. Дазай, завернувшись в одеяло, только делает вид, что засыпает. И при этом уверен — Достоевский поступил точно так же.
***
Дазай обращает внимание на одну маленькую деталь лишь спустя пару дней — Достоевский все время проводит дома, но если раньше он удаленно писал приложения, то теперь не делал этого. Каждый раз Дазай заставал его сидящим либо на кухне, либо в комнате — на полу, недалеко от окна. И, найдя Достоевского там снова, он садится напротив, тихо спрашивает:
— Пойдем на улицу?
Достоевский смотрит на него пару секунд, кивает и даже сам поднимается с места, не принимая протянутую руку. Дазай разочарован. Совсем чуть-чуть.
Они бесцельно шли по городу, наблюдая за активной жизнью вокруг. На Дазая это наводило необъяснимое уныние — люди, торопящиеся по делам, беспокоились о своей жизни и проблемах, которые кажутся ему настолько мелкими на фоне мира, что и волноваться о них не стоит. Он завидовал им совсем немного — до того момента, пока не осознавал, что сейчас и ему не нужно беспокоиться ни о чем, кроме своей жизни. На плечах больше не лежит ответственность за миллиарды людей — та, которую Дазай взвалил на себя совершенно неосознанно и все время бежал до изнеможения в попытке сделать все возможное ради спасения этого мира. Где-то в глубине сознания таилась разочаровывающая давящая мысль о том, что он поступил неправильно. Что мог бы сделать все иначе, что его выбор, несмотря на царившее вокруг умиротворение, сделал многих несчастными. Но тогда — и сейчас — Дазай был уверен, что не смог бы поступить иначе.
Если бы Достоевский не сходил с ума, он бы не сомневался ни секунды.
Они уже идут через городской парк в сторону набережной, когда Дазай замечает Мори Огая, который сидит на скамейке в городском парке — в совершенно обычной одежде, без охраны, и даже нельзя подумать, что он Босс мафии. И было бы странно, если бы Мори не заметил их — поднимает взгляд сначала на Дазая, потом короткий на Достоевского, и снова возвращается к первому.
— Отдыхаете? — Дазай улыбается во все тридцать два, останавливаясь рядом.
И Мори улыбается ему в ответ — даже как-то мягко.
— Добрый вечер. Как и ты.
Теперь, глядя на этого человека, Дазай не испытывает того прежнего трепета, граничащего с ужасом — лишь легкая ностальгия бьется в груди, от которой отчаянно хочется сбежать. Поэтому Дазай продолжает улыбаться, кивает на Достоевского и говорит:
— Это Фёдор. Мой хороший друг.
Достоевский кивает.
— А это Мори Огай, — Дазай на секунду запинается, — мой бывший наставник. Я рассказывал тебе о нем.
— Босс Портовой мафии, — говорит Достоевский, как бы поправляя его, а Дазай только смеется.
— Да, так тоже можно.
Он замечает, как Достоевский долго смотрит на Мори, как отводит взгляд в сторону и почти незаметно хмурится. Как сам Мори старается не смотреть на него. Дазаю смутно кажется, что он понимает, о чем они думают.
— У тебя все в порядке? — спрашивает Мори, чтобы перевести тему.
— В полном, — Дазай хлопает в ладоши. — На работе так уныло, что я уже подумываю вернуться в мафию.
Мори непринужденно смеется и смотрит на него с каким-то умилением. Говорит:
— Нет, тебе стоит подумать над другими вариантами.
— Как жаль, Мори-сенсей.
— Но мне приятно, что ты соскучился по мне.
Дазай смешливо фыркает в ответ:
— Я всегда знаю, что могу встретить Вас здесь.
— Да, здесь неплохо. Это место что-то мне напоминает.
Улыбка на лице Дазая меркнет. Он отводит взгляд в сторону и тоже чувствует, что рядом не хватает кое-кого. И даже представить не может, какую тоску испытывает Мори. Нельзя назвать Дазая эмпатичным человеком, тем более по отношению к кому-то вроде Мори, но он чувствует физически вес ответственности за это на своих плечах.
Мне жаль.
Но он не может произнести вслух. Вместо этого едко замечает:
— Не хотите ли завести собаку? Чуя не в счет!
Мори улыбается и смотрит на него снова, с теплотой замечая:
— Чуя-кун, кстати, не так давно завел себе собаку, — видит на лице Дазая весь спектр отвращения и добавляет: — Так что тебе лучше не сталкиваться с ним.
— Спасибо большое за предупреждение! Я буду крайне осторожен.
— Всегда рад помочь. Вам уже пора?
— Да, спасибо за разговор. Было приятно встретиться.
Раньше Дазай бы ни за что не сказал подобного, но теперь случайные — или не совсем — встречи с Мори стали для него по-своему важны. Они прощаются, и Дазай уводит Достоевского дальше.
Когда Дазаю было около четырнадцати, он на своей спине притащил подстреленную мать к подпольному врачу. Однако Мори не удалось спасти ее, но зато тот помог Дазаю не остаться на улице. Дазай рассказывал об этом Достоевскому лишь мельком, не желая даже мысленно возвращаться в прошлое. Чуть позже Дазай поделился остальным, и эта тема поднималась у них только один раз. Сейчас же для Дазая все это было жизнью совершенно другого человека.
— Хороший друг, да? — вдруг спрашивает Достоевский, слегка щурясь.
— Я решил, что тебе будет неуютно, если я стану рассказывать правду посторонним людям.
— Не похоже, что для тебя он посторонний.
— Для меня, — Дазай делает особый акцент на этих словах. — Если ты не против, я расскажу, когда подвернется возможность.
Достоевский не отвечает, уходя в свои мысли, и Дазай не решается их нарушить. Ему не слишком хотелось знакомить его с кем-то из своего прошлого — с каждым днем в нем все больше укоренялось беспокойство, что это может привести к неприятным последствиям. Но его радовал настрой Достоевского касательно их отношений.
Ближе к набережной, подальше от людного парка и города, становилось спокойнее.
Они садятся на ступеньки, которые спускаются к самой воде. Дазай смотрит на блики солнца в волнах и не решается взглянуть на Достоевского. Молчание длится минуту, две. Пока Дазай наконец не решается:
— Могу я... кое-что сказать тебе?
Он чувствует на себе взгляд Достоевского, но сам поднять глаза не может. Молчаливое согласие на продолжение вселяет уверенность.
— Ты правда дорог мне, и я люблю тебя, — Дазай на этом улыбается, немного нервно, — не думал, что могу сказать о таком. Но тебе сказать обязан, потому что хочу прояснить, какие между нами отношения.
Достоевский смотрит на него спокойно, потом Дазай слышит его ответ:
— Это странно. Я имею в виду то, что мы знакомы всего около года, а живем вместе только полтора месяца.
Дазай все же поворачивает голову в его сторону. Он ожидал увидеть на лице Достоевского безразличие, недоверие или даже неприязнь и насмешку, но видит легкую растерянность. От этой картины в груди расползается мягкое тепло. Достоевский... смущен? Сам Достоевский? Дазай растягивает губы в улыбке, но тут же чувствует неприятный укол разума — это же Достоевский, в котором нет ничего святого, забыл? Он все еще может вонзить в тебя свои острые зубы и превратить в кровавую кашу, не факт, что в нем что-то изменилось.
Но Достоевский сейчас смотрит так, что слушать внутренний голос просто невыносимо.
— У меня ощущение, что я знаю тебя уже давно, — шутливо отвечает Дазай.
Достоевский протягивает к нему руку, колеблется несколько секунд, но касается волос, убирает их за ухо, потом подается вперед и целует. Первый раз за все это время целует сам — медленно и мягко, осторожно. Обычно, когда они выходили на улицу, он не позволял даже дотрагиваться до себя, и поэтому Дазай на несколько секунд забывает о том, что должен дышать. И наконец целует в ответ — также осторожно, боясь, что Достоевский отпрянет.
— У меня тоже... есть такое ощущение. И еще мне кажется, что что-то не так, — шепчет Достоевский, опаляя дыханием его губы.
Дазай не хочет открывать глаза, когда слышит это, и осторожно негромко интересуется:
— Ты... не веришь мне?
— Я верю, что ты любишь меня.
Дазай хочет сказать вслух, что он уходит от ответа, но эти слова застревают в горле. А Достоевский все так же близко и уже покрывает лицо медленными поцелуями — даже подумать страшно, что сейчас происходит в его голове. Дазай ведь с самого начала боялся, что у него нет никаких шансов получить его любовь. Да и потом, несмотря на то, что они были вместе, Достоевский ни разу не говорил о том, что чувствует к нему.
— Мне кажется, что я что-то упускаю. Что-то важное, — Достоевский наконец отстраняется, и Дазаю приходится посмотреть на него.
— Что-то?
— Да. До того, как мы начали жить вместе. Ты как будто стал другим.
Дазай улыбается, игнорируя щемящую боль под ребрами, и легко отвечает:
— Конечно. У тебя просто появилась возможность узнать меня лучше.
Хочет спросить, расстраивает ли это Достоевского, разочарован ли он, но держит язык за зубами и улыбается все так же. Достоевский снова целует его — в этот раз мягко, в попытке успокоить. Сначала в губы, потом лицо, и Дазай улыбается уже искреннее, принимая такой ответ, хотя беспокойство не проходит до конца.
Достоевский хитрец — мастерски отводит внимание, словно знает, как запутать мысли, и Дазай охотно ведется, потому что надеется, что это поможет не думать о плохом.
***
Дазай просыпается посреди ночи от холода. Сначала прячется с головой под одеяло, потом — все же решает встать, чтобы найти Достоевского. И находит на кухне, сидящим возле приоткрытого окна. В воздухе слабо пахнет почти выветрившимся сигаретным дымом, свет выключен — только огни ночного города с улицы. А еще холодно и тихо — беспокойно. Дазай устал, а еще после их недавней прогулки чувствует себя неправильно — ведь после признания они должны были стать ближе, не так ли? Но Достоевский все также практически не спит, все так же часто уходит от него — физически и ментально, закрывается. Собравшись с мыслями, Дазай садится напротив, берет его холодные руки в свои, привлекая внимание.
— Давай поговорим, — полушепотом просит он и надеется, что голос звучит ровно.
— Тебе когда-нибудь казалось, что любовь делает тебя слабым? — интересуется Достоевский, ловя в полумраке его взгляд.
— Нет, — Дазай врет и ему, и себе. — Я думаю, что она делает людей сильнее.
Достоевский улыбается совсем слабо, тихо вздыхает в ответ и говорит:
— С тех пор, как мы стали жить вместе, наши отношения немного изменились. Иногда мне кажется, что ты… боишься меня. Как будто бы ожидаешь, что я в любой момент могу разбить тебе сердце. Ты то избегаешь меня, то идешь на поводу у своих чувств.
Дазай невольно сжимает его руки крепче и с силой вынуждает себя не отворачиваться. Такая прямолинейность неожиданна и даже пугает. Совсем чуть-чуть.
— Я тебя не понимаю, — снова говорит Достоевский, когда не получает ответ. — И мне начинает казаться, что ты… мне врешь. С самого начала врешь и боишься, что я обо всем узнаю. Будто бы все время пытаешься выведать, узнал ли я об этом. Потому что если узнаю, то должен буду бросить тебя.
Дазай отрицательно качает головой, пусть и понимает, что Достоевский частично прав.
— Я действительно не хочу тебя потерять, — признается он и позволяет себе еще немного откровенности, переходя на шепот в надежде, что и сам не услышит это признание: — Постоянно думаю о том, что на самом деле ты… не разделяешь моих чувств.
Достоевский слышит — и тихо вздыхает, но совсем не злится. Даже кажется, что сожалеет. Дазай хочет тут же извиниться, но Достоевский тянет его вверх, ближе, и вынуждает сесть к себе на колени. Обнимает обеими руками — осторожно и мягко, но Дазай даже не думает о том, чтобы сбежать.
— Так в этом дело.
Достоевский опаляет теплым дыханием его висок, и Дазай плавится — сам прижимается к нему, обвивая шею руками. Хочется раствориться в нем полностью, чтобы быть уверенным в том, что не потеряет. Снова. Он, кажется, сходит с ума — и Достоевский прав, полагая, что любовь делает его слабым. Дазай не просто слабый — Дазай до ужаса устал, больше не может соблюдать осторожность, а хочет наконец успокоиться и избавиться от сжирающей паранойи.
— Я люблю тебя любого, — продолжает Достоевский. — Таким, каким встретил тебя, и таким, каким ты можешь быть. Если бы ты тогда не навещал меня в больнице, не представляю, что бы со мной было. Я знаю, что тебе было тяжело, и я не рассчитывал, что будет легко. Если тебе нужно время, чтобы принять и свои чувства, и мои, то я его дам. Сколько угодно.
В этот момент Дазай почему-то искренне верит ему — даже в голове пусто, нет никаких опасений, что все это лишь очередная игра. Думает, что у него и вправду больше нет причин сомневаться в его искренности. Остается только… один момент, не дающий ему покоя, поэтому сейчас Дазай решает отплатить ему откровенностью за откровенность.
— В тот раз, — медленно начинает он, — когда тебе пришлось помогать мне с руками, я так и не рассказал. В тот день мне… стало страшно, что ты не придешь. Ты можешь считать меня одержимым, сумасшедшим, каким угодно. Я сделал то, что сделал, потому что смертельно устал бороться со своими эмоциями.
Достоевский неторопливо поглаживает его по голове, плечам и спине. Молчит, обдумывая услышанное, и Дазай все же успокаивается.
— Я не считаю тебя ужасным человеком, — ласково отвечает Достоевский, — и не считал никогда. Поэтому ты всегда можешь обратиться ко мне, я не стану тебя отталкивать.
— Спасибо, — весь ответ, на который хватает Дазая.
***
Дазай ни раз слышал смех Достоевского — то легкий, с нотками веселья, слегка издевательский, то ненавязчивые, снисходительные смешки, то хитрые, довольные насмешки. И в этом никогда не было ни капли искренности, а потом он наконец услышал его — надломанный, истерический смех, какой бывает у человека, распрощавшегося с остатками рассудка. У Дазая от него перехватило дыхание, сводило где-то под ребрами, а потом все до боли сжалось, треснуло и раскололось на острые осколки под какое-то нереальное:
— Я хочу, чтобы ты убил меня.
Он ощутил под пальцами холод пистолета, который Достоевский мягко вложил в его руку. В бледно-аметистовых глазах было так пугающе пусто, они почти потемнели, теряя весь свой зачаровывающий блеск. И голос у Достоевского вдруг стал таким болезненным, надрывным и добивающим остатки всякой надежды:
— Просто сделай это, ну!
Надежды на что?
Ей там не было места изначально, но Дазай так бережно хранил ее глубоко-глубоко, подальше от черствой реальности. Она с таким трудом была им вскормлена вопреки всему — и его собственному нежеланию жить, и обществу, и всей чертовой отвратительной судьбе. Она грелась, росла там, благодаря одному безбожно отвратительному эсперу, которому самое место в Аду. Она казалась такой неправильной, что Дазай бы и сам ее вырвал оттуда — но сил не было, потому что он знал, что будет больно. Она стала результатом его такой же неправильной любви к тому самому безбожно отвратительному эсперу.
Кажется, они оба сумасшедшие.
— Пожалуйста, — голос Достоевского сорвался на шепот, что давался ему с ощутимым Дазаю трудом, — всего один выстрел. Я знаю, тебе хватит и его.
Мелкие осколки быстро распространились по всему телу, конечности онемели, и воздух застрял где-то в горле, на самом выдохе.
Дазай очень плохо помнит, как Достоевский обхватил его руку, плохо помнит, как пытался вырваться, отбросить оружие, и как прозвучал тот самый оглушительный выстрел. И куда он попал, тоже помнится с огромным трудом — в сознании отпечатался лишь едкий запах крови и перепачканные ею руки. Еще более оглушительный смех Достоевского, прерываемый хрипами и кашлем, пока Дазай, скованный силой животного страха, пытался зажать рану. А, главное, беспомощное осознание того, что эта рана смертельна — он просто не успеет ему как-то помочь, если не вызовет скорую, а это только навлечет еще больше проблем. Хотя бы потому, что все в этом мире сделают все, чтобы Достоевский не выжил.
Дазай ненавидел этот мир так же, как и ненавидел свою любовь к этому обреченному на сумасшествие человеку.
Скорую он тогда все-таки вызвал, а после быстро сорвался домой, пока у него еще было время попытаться что-то исправить.
***
Небольшая веранда выходила на японский сад, тускло освещенный маленьким фонарем возле декоративного пруда — слышно шелест деревьев, тихий скрип деревянного дома и отдаленный редкий гул машин. Теплый ветер приятно треплет волосы и успокаивает сознание — Дазай, закрыв глаза, сосредоточен на своих ощущениях, пока не слышит, как открывается дверь на веранду, затем едва уловимые шаги — словно к нему мягкой поступью подбирается кошка. Затем — прикосновение к голове, нежное и успокаивающее.
Дазай открывает глаза и сквозь полутьму пытается рассмотреть лицо Достоевского.
— Я разбудил тебя? — шепотом интересуется он, наблюдая, как Достоевский садится рядом с ним.
— Нет.
— Тебе снова снились кошмары, — Дазай опускает взгляд на сад, когда его аккуратно берут за руку.
— Верно, — тихо соглашается Достоевский.
Дазай не задает вопросов, наслаждаясь нежным поглаживанием, и они молчат минут десять, может, больше. Дазай не следит за временем. Идея снять небольшой загородный домик на выходных оказалась отличной — они проводили все время вместе, вдали от суетливого шумного города. Достоевский даже стал посговорчивее, правда, проблемы со сном у него не прошли.
— Обычно я не запоминаю, что именно вижу во сне, — тихий, чуть хрипловатый голос Достоевского нарушает ночную тишину. — Просто размытые, пугающие образы. Но иногда среди них... я вижу тебя. Всегда четко и отчетливо. Например, как ты приходишь ко мне в больницу, говоришь, что скучаешь по мне, но я не могу ответить.
Дазай помнит — тихое пищание приборов в реанимации, трубки, помогающие Достоевскому дышать, капельницу, запах медикаментов, спирта и химии для уборки. Окно в палате выходило на внутренний двор для прогулок пациентов — тот самый, куда спустя пару месяцев Дазай будет вытаскивать Достоевского, когда того переведут в обычную палату. Тогда, когда он наконец очнется.
— Я попал туда после того, как на меня напали возле круглосуточного магазина, — продолжает Достоевский, — провалялся в коме около месяца, затем была реабилитация, а потом пришел ты. Но теперь я уверен, что в моей жизни ты появился намного раньше, и вовсе не тогда, когда мы учились университете.
Дазай не шевелится — холодеет от осознания, что Достоевский начинает вспоминать. То, что вспоминать не должен. Но, может, это просто из-за влияния самого Дазая?
— Почему?.. — спрашивает осторожно, совсем тихо, боясь услышать ответ, который и так знает.
— Потому что... Я знаю, что это не сны. Мне было сложно восстановить воспоминания с того дня, когда в меня стреляли, но после встречи с тобой мне стало казаться, что вся моя жизнь, такая, какой я ее помню, вовсе не моя. Еще я знаю, как ты получил тот шрам от пули на груди, — заявляет Достоевский.
Дазай не хочет слушать дальше, поэтому спешит ответить:
— Я тебе не рассказывал.
— И не надо, я сам все видел, — Достоевский отпускает одну руку и кладет ладонь на грудь Дазай, туда, где был тот самый шрам.
Дазай с этого смеется, понимая, что Достоевский решил подначить своими хитрыми замечаниями.
— Когда-нибудь я точно вспомню все, что произошло на самом деле, и ты больше не сможешь придумывать всякие глупые истории.
— Угрожаешь, — заключает Дазай, внутренне радуясь тому, что в таком случае ему больше не придется врать и выкручиваться. — Так похоже на тебя.
Он едва не вздрагивает, когда получает поцелуй в губы. Чувственный и порывистый, но короткий, потому что Достоевский высказал еще не все свои мысли:
— Может быть, я просто сошел с ума. Но... я так реалистично вижу эти сны с тобой, и они все словно дополняют друг друга, хотя я все равно не могу рассмотреть всю картину.
— Думаю, тебе это и не нужно, — отвечает Дазай, подносит его прохладные пальцы к своему лицу и мягко целует их. — Вдруг тебе совсем не понравится эта картина.
Достоевский молчит — Дазай краем глаза замечает его легкую улыбку и понимает, что он уже догадывается — наконец убеждается в мысли, что это действительно не просто сны. А Дазай, хоть и хочет, но не может начать переубеждать — все равно бесполезно. Возможно, если бы Дазай не находился рядом, Достоевский спокойно жил дальше с ложными воспоминаниями. Точно сказать Дазай не может — как и отказаться от своей любви к нему.
***
Дазай со всех ног бежит вниз по улице, пытаясь не упустить из виду белую макушку — Ацуши слишком быстрый и резвый, так что следить за ним сложно. От долгого бега воздух жжет легкие, но несмотря на это Дазай очень старается не засмеяться — ситуация до ужаса комичная.
Десять минут назад после встречи с клиентом они стояли возле ларька с уличной едой, планируя потратить следующий час на неторопливый обед. В очереди, кроме них, стояли еще четверо: девушка с парочкой неугомонных хаски, которые постоянно пытались лезть то к Ацуши, то к Дазаю, чем невыносимо его нервировали; высокий сутулый парень впереди, залипающий в телефоне; перед ним — нерасторопная женщина в возрасте, которая ругалась на подростка, слишком долго возившегося с заказом. Ацуши болтал без умолку о том, как они провели выходные с Рюноскэ — в основном ворчал на него, но в целом, вроде как, был более чем доволен. Потом внезапно замолчал, заметив краем глаза, как парень перед ним умыкнул кошелек из приоткрытой сумки женщины. А потом все произошло за считанные секунды — и вот Ацуши побежал за вором, Дазай, не желающий оставаться в стороне и терпеть вмиг разошедшихся на лай хаски, рванул следом и через несколько метров вдруг понял, что где-то позади собаки сорвались с поводков и увязались за ними. Несчастная хозяйка что-то кричала им и, вроде как, побежала их ловить.
У Дазая была фора — но хаски достаточно быстро нагоняли, кажется, вообще забывая о том, кого именно преследуют, и замедляться ему совсем не хотелось. На всякий случай.
Внезапно Ацуши заворачивает за угол, и Дазай еле успевает сориентироваться, а когда выбегает за ним в переулок между магазинами, видит, как вор перелезает через сетчатый забор, но дальше терпит неудачу — цепляется кофтой за выбитый из петель металлический крюк. Ткань рвется, и парень неуклюже летит в ящики с мусором на другой стороне. Спасибо сотрудникам суши-бара на той улице, которые так удачно выставили их у черного входа. Ацуши, не теряясь, ловко перепрыгивает следом — приземляется намного удачнее на край баков, затем на асфальт. Дазай на секунду удивляется такому элегантному приземлению, а потом невольно с теплом улыбается. За несколько секунд сам Дазай успевает перелезть на ту сторону и уже спокойно спуститься, оставляя парочку хаски задорно лаять за сеткой.
— Сам все вернешь, или нам вызвать полицию? — рявкает Ацуши, вытягивая вора за капюшон из горы мусора.
Дазай в это время пытается отдышаться, зная, что полицию и так уже вызвали, так что Ацуши сейчас просто показывает токсичную сторону своего чувства юмора.
— Кажется, я выронил его где-то здесь, — язвительно отвечает парень, явно предвкушая вкусную картину.
— Какая жалость, — Дазай подходит к ним, — но у нас есть время, успеешь найти.
Ацуши кивает и как по команде запихивает вора обратно в мусор, добавляя:
— Уложись в пять минут, пожалуйста.
— Ацуши! — Дазай драматично взмахивает руками. — Какой похвальный подход к работе! С каждым разом ты все больше и больше меня поражаешь.
Ацуши неловко хмыкает, поглядывая на задержанного, и отряхивает руки, прежде чем спрятать их в карманы.
— Спасибо, — отвечает уже с легкой улыбкой, — похоже, нам придется пообедать где-нибудь в другом месте.
Собаки все еще возятся на другой стороне, радостно виляют хвостами, когда хозяйка наконец добегает до них и ругается, поспешно подбирая грязные поводки. Ацуши невольно наблюдает за ними — Дазаю даже кажется, как от одного взгляда на них у него волосы встают дыбом. Наверное, думает, что собаки ни то что бы его любят. Нужно будет чуть позже похвалить Ацуши за скорость и кошачью ловкость, а потом угостить чем-нибудь сладким.
Несмотря на все гнетущие мысли, Дазай рад, что сейчас Ацуши рядом и у него есть возможность за ним приглядывать. Тот, помимо работы в агентстве, заочно учится в университете, и этому Дазай тоже рад — надеется, что у большинства других жизнь тоже пошла хорошо после того, как они стали обычными. Глядя на него, он успокаивался и постепенно избавлялся от терзаний — главное, что близкие ему люди в полном порядке, а Достоевский… с каждым днем постепенно приходит к внутренней гармонии. К той, которая у него едва ли была тогда, раньше. Даже несмотря на то, что сознание Достоевского по какой-то причине стремилось напомнить ему, каким он когда-то был, сам Достоевский, похоже, воспринимал это как очередную загадку, не более.
Хотелось поскорее закончить рабочий день и вернуться к нему.
***
Дазай сложил ладони, испачканные кровью, в молитвенном жесте. Не обязательный пункт, но так можно было хоть куда-то деть руки. Он сидел перед распахнутым окном, на подоконнике стояла деревянная открытая шкатулка — с такой же маленькой фигуркой человечка внутри, которая тут же медленно пустилась в плавное вращение вокруг своей оси.
Достоевский сам притащил ему эту шкатулку пару лет назад — сказал, что достал ее на подпольном аукционе вещей, созданных эсперами. Он тогда много чего купил и все перепродал позже в обмен на необходимые сведения, но ее оставил — шкатулку никак не получалось открыть, и она вызывала у него личный интерес. На ней даже замка не было, только вырезанные узоры деревьев, среди которых просматривались запрятанные очертания четырехлистника. Дазай однажды втихую все-таки смог открыть ее — ему это не составило труда, потому что она была запечатана с помощью другого эспера. Инициалы на внутренней стороне крышки — W.B.Y. — ничего ему не говорили, и разобраться с ними Дазай решил как-нибудь позже. Однако, когда наконец смог выяснить, что к чему, Достоевскому об этом не рассказал и сейчас совсем не жалел об этом.
Дазай смотрел на маленького деревянного человечка без единой мысли в голове — так тихо в его сознании не было уже давно. Это дало несколько секунд на то, чтобы перевести дух, а затем вслух попросить исполнить одно его желание.
То самое, после которого маленький человечек поклонился ему, снимая с головы крошечную шляпу, и замер навсегда.
Через час Дазай сжег шкатулку, обрывая последнюю нить, которая связывала мир с эсперами.
***
— Сегодня, как назло, были собаки! — жалобно восклицает Дазай, как только усаживается на пол, рядом с работающим за ноутбуком Достоевским.
— Значит, я тебя сглазил? — спрашивает Достоевский, отрываясь от монитора.
Дазай ловит на себе его взгляд, фыркает и скрещивает руки на груди — обиженно и драматично. А Достоевский мягко улыбается:
— Ты зря надеялся, что твоя жизнь всегда будет скучной.
У Достоевского хорошее настроение, сразу заметно — он в отличие от Дазая не слишком любит навешивать на себя маску веселья. Впрочем, Дазай и сам сейчас абсолютно искренне чувствует себя прекрасно. Особенно после утешительного поцелуя в лоб от Достоевского. Хочется спросить, как у него самочувствие, но Дазай так часто этим интересовался, что уже и себе надоел, поэтому просто заглядывает в ноутбук по привычке — ничего нового там не находит для себя. Внезапно все пропадает — Достоевский закрывает ноутбук и молча обнимает Дазая. Тогда Дазай, мягко улыбаясь, обнимает его в ответ:
— Ты успел соскучиться по мне?
— Не представляешь, насколько. Я счастлив, что ты сейчас рядом со мной, — шепчет Достоевский, так доверчиво прижимаясь щекой к его плечу. — Спасибо тебе за этот шанс.
В той прошлой жизни Дазай видел психопатичного расчетливого гения, сорвавшегося с цепи и пытающегося уничтожить все вокруг себя ради цели, а сейчас рядом с ним сидит хрупкий, до страшного уставший парень — совсем мальчик, который всю жизнь находился в ловушке собственной способности и медленно разрушающегося рассудка. И теперь, наконец, у него появилась возможность быть человеком.