Work Text:
— Ханни? — почти пропел Генрих и пьяно то ли икнул, то ли всхлипнул.
Смысл короткого слова до Вайса дошёл не сразу. Его прошлое было проработано до мелочей — где учился и жил, что читал, с кем общался. Факты, числа, координаты. По-настоящему родился же Вайс только в двадцать, в Риге. Иоганном — сразу и насовсем. Назвать его Ханни было попросту некому.
— А?
Вайс присел на постель рядом с Генрихом. Тот широко улыбнулся и локтем схватил друга за шею, притянул к себе. Прижался щекой к плечу, скользнул ладонью по груди, обвился вокруг крепкой руки.
— М-м, сволочь ты, Ханни-Ханни, — забурчал он глуховато, потому что уткнулся в плечо ртом, — сволочь, шваль ты абверовская, а люблю тебя всё равно-о...
Вайс ничего не почувствовал. Все надоело.
— Лю-блю-ю... — протянул фальцетом Генрих.
— Слезай, переодевайся.
— Не х-чу, — он горестно замычал и начал тереться лбом об иоганново плечо в знак протеста.
— Генрих, — строго приказал Вайс.
— Башка трещит... Ханни-Ханнес, дай лягу, и ты ложись... Я ж упаду...
«Позор и деградация,» — подумал Вайс. «Бедный Генрих», — подумал Белов. Оба хотели встать и уйти, не видеть больше опустившегося друга, и оба не могли сдвинуться с места.
— Хэнсхен! Ты один меня любишь тут, а эти... А эти! — он вдруг повысил голос.
— Тихо, не надо.
— Никого не любят, любили бы, не...
— Разувайся.
— Так точно! — он наклонился к ботинкам, но едва не свалился с кровати.
— Ложись, я сам.
Генрих откинулся назад, оставив ноги свисать с постели. Иоганн ухватил тонкую щиколотку, уложил себе на колени и потянул шнурок.
— Ляг со мной, Хэнзл.
— У меня завтра работа. К себе поеду.
— К чёрту работу! А если я тут помру без тебя? А?
— Ты мне зубы не заговаривай.
— Застрелюсь завтра.
— Флаг тебе в руки.
Генрих замолчал. Спрятал лицо в сгибе локтя. Вайс отвернулся и стащил с него ботинки. Стянул носки. Ступни у Генриха были обычные. Бледные, с яркой сине-фиолетовой сеточкой вен. На правой мизинец был короче, чем на левой. А средний — наоборот. Вайс взял холодную пятку. Расцеловать бы её, согреть... Но он лишь переложил ноги Генриха с колен на постель.
В шкафу лежала шёлковая пижама, но ещё и одевать Генриха было чересчур много чести. Вайс первым делом принялся за брюки. Обнажил длинные стройные ноги. Не раз он воображал свою ладонь, оглаживающую их, но ни разу этого не позволил. Рубашка в районе локтя была мокрая. Ресницы Генриха — тоже.
Иоганн вытащил из-под Генриха покрывало и одеяло. Тот словно кукла позволял себя двигать и переворачивать. Только едва слышно похныкивал, заливая слезами простынь. Уже раздевшись и погасив свет, Вайс сел на край постели и положил ладонь на вздрагивающее плечо. Погладил. Бросил взгляд на кушетку в углу. Генрих схватил его руку и потянул на себя. Вайс позволил ему уложить себя на постель, сгрести в объятия. Обнял лохматую голову, приласкал ее, погладил. Генрих скоро затих. Они лежали, не двигаясь, пока Генрих не замычал как-то недовольно.
— Что? — спросил Вайс.
Снова мычание.
— Я не понимаю, скажи словами. Или успокойся и проспись.
Генрих заскулил. Потом скомкано бросил:
— Ещё.
Иоганн подумал секунду и принялся почесывать ему затылок. Генрих вдруг расхохотался и мяукнул. Иоганн ухмыльнулся и почесал за ухом. Тот мяукнул снова.
— Передам завтра твоему дяде, чтобы тебя не искал. Скажу, что ты налакался так, что стал котом.
Генрих потерся щекой о его плечо. Иоганн наглаживал тёплую спину поверх безрукавки. Внутри у него было прегадко.
— Будешь пить молочко вместо коньяка. Ловить мышек, спать на коврике...
— Ага, — Генрих выругался, — на коврике! Так ты со старым другом...
— Ладно, не на коврике... Исцарапаешь ещё.
Генрих вдруг прошёлся по щеке друга кончиком горячего мокрого языка. В голове Вайса как будто зашуршал белый шум. Подскочить с постели? Ударить? Лизнуть в ответ? Абсурд...
Пока тот думал, Генрих выпутался из объятий и развернулся, обнял подушку. Иоганну подумалось, что тот так пьян, что может и не вспомнить ничего не утро. А если вспомнит, всегда можно сказать, что это всего лишь его алкогольный бред. Не в первый раз Иоганн задался вопросом, стал бы на него так вешаться Генрих, не будь он депрессивным пьяницей? Или, хотя бы, просто пьяницей...
Лежать одному, видно, было не так интересно. Генрих через пару минут приполз обратно и обвился вокруг него, словно осьминог. Ткнулся пару раз губами в чуть колючую щеку. Потом в губы. Вайс замер. Генрих не впервые спьяну лез целоваться. Не впервые затаскивал в постель. Не впервые в беспамятстве признавался в любви. Но не было ещё всего в один вечер разом.
Он привык, что от Генриха противно несет алкоголем. Поцелуй же был на вкус нежным и сладким. Белов улыбнулся.
— Персиковый шнапс? — мягко спросил он.
— Ну. Нравится?
— Слишком сладко. Но для тебя в самый раз.
— Духи с персиком куплю и буду обливаться.
— С такими духами ты долго не проработаешь.
— Тем лучше.
— На фронт хочешь?
— Не хочу. Ничего не хочу.
Иоганн не ответил. Внутри было тяжело. Он давно корил себя за эту тяжесть, ведь не должно быть внутри иного груза, как груза ответственности за судьбу родной страны. Нельзя забивать голову сочувствием, влечением к Генриху, хоть и было приказано подобраться к нему как можно ближе. Голова должна оставаться холодной. Как и сердце — как минимум до конца войны.
Не поцеловать ли в ответ? — мелькнула мысль. Нет, из принципа нет, контроль, только контроль... И вживаться. Вживаться! Захотелось выругаться. А что бы сделал Вайс? Вайс, который не получал приказа сблизиться и держать молодого Шварцкопфа при себе. Вайс, который никому ничем не обязан.
Иоганн поосновательней обнял Генриха. Тот был уже совсем сонный и почти вслепую начал неловко и заторможено тереться носом о его лицо. Белов замер, вдыхая сладкий с горечью запах персикового шнапса, чувствуя кожей приоткрытые губы, мягкие волосы и чуть колючую щетину. Он повернул голову и поцеловал Генриха. Так коротко и внезапно, что осознал это лишь когда Генрих полез целоваться в ответ. Никогда ещё Александр не целовался так с кем-то, кроме советских инструкторш. Разведчику не полезно демонстрировать, что он еще нецелованный. Нет, тут же оборвал он себя. Он и с ними так не целовался.
С Генрихом это было лениво и мокро. Все шло само собой, неспешно и тихо. Через несколько поцелуев Александр прикрыл глаза. Позволил себе сосредоточиться на ощущении сладкой близости — желанной, и потому непозволительной. Губы Генриха были мягкими и тонкими, рот — горячий, язык — скользкий. Он буквально завернул Александра в себя, и тот ощущал его слишком многими точками сразу. Белов чувствовал, как холодны ступни Генриха, как стройны ноги. Он чувствовал бёдрами его бедра, грудью его грудь, позволял гладить себя там, где никому ещё не позволял. От по-пьяному смелых ладоней Генриха перехватывало дыхание. А каково будет, если в следующий раз они и белье снимут...
Александр знал, что пожалеет наутро, что дал слабину. Ведь захочется опять завернуться в Генриха, слушать признания, ерошить волосы... Принимать ухаживания. Думать о нем больше, чем следует. Впрочем, в последнем Белов был повинен уже давно. Ой, и глупо же будет оказаться расстрелянным не за шпионаж, а за содомию...
— Ой, хв-тит, — полуразборчиво пробурчал Генрих, отворачиваясь.
— Правильно, спи.
Тот, казалось, послушался. Уткнулся носом в плечо и затих. Но уже через минуту поднял голову, заглянул в глаза и спросил:
— Любишь меня?
— Да... Хайнель.
Генрих довольно замычал. Прижался губами к щеке. Зашевелился в объятиях, поворачиваясь спиной. Он скоро уснул, цепляясь за крепкую тёплую руку. Вайс только тогда заметил, как болят губы. Генрих в тот день не побрился.
Он еще долго лежал, уткнувшись носом в лохматый загривок. Приказов уснуть тело сегодня не слушалось. Потому что ни Вайс, ни Белов не чувствовали, что солгали.