Archive of Our Own ^beta

После тринадцати проведённых сессий в огромных апартаментах в Дубаях, в течение которых приходилось вновь и вновь выслушивать какую-то безумную историю любви двух вампиров, больше похожую на ромком с деталями хоррора из 90-ых, Дэниэл думал, что имеет представление, как жить после своей смерти.

Обрывистая, полуправдивая исповедь Луи оказалась далеко от той реальности, в которой оказался сам Дэниэл. Здесь не было романтического предложения стать компаньонами, поцелуя на алтаре и последующего руководства с человеком, готовым дать совет, как не кусать кровь своей жертвы, а пить её. Конечно, сам Луи сделал всё, что мог, взяв неоперившегося птенца под своё крыло на три недели.

Три недели в бессмертной жизни Дэниэла равноценны секундам. С недавних пор.

Доброта Луи перестала вызывать вопросы, хотя сначала их было много. Чувствовал ли он вину за свой побег из апартаментов после своего яркого развода, оставив обычного старика с самым опасным вампиром наедине? Или это была погаснувшая давным-давно, но всё ещё вспыхивающая за эти две недели их совместных сессий дружба?

Дэниэл через несколько дней решил, что его это не волнует. Пусть Луи будет выглядеть котёнком, которого бросили на улицу и пнули, или цепляться за их общую историю в 70-х, где пострадали оба; главное, что его нежные руки и необходимые советы помогли Дэниэлу выжить первое время и научиться заботиться о себе самостоятельно.

«Я не должен был оставлять тебя с ним» — сказал Луи. В его голосе читались искренние извинения, как будто он мог что-то изменить, не сбежав в Новый Орлеан за своим бывшим, как только привиделась возможность.Тогда Дэниэл отмахнулся, подумав, что ему лично не за что извиняться. Он был рад тому, что сделал.

Даже если ему пришлось умереть и иметь дело с одним злобным гремлином в его эре отмщения.

В этом были и некоторые плюсы: стоическое выражение лица Арманда, удобная, появляющаяся всегда вовремя улыбка и безэмоциональный взгляд наконец-то превратились во что-то другое. Эмоции, которые управляли старшим вампиром, его злые слова, сказанные с такой ненавистью, ярко-оранжевые глаза и расширенные зрачки. Дэниэл никогда не чувствовал себя настолько напуганным, осознающим свою смертность и глупость, но вместе с тем гордым и удовлетворённым.

Конечно, эта напускная маска безмятежности и влюблённости, покорности и податливости не могла быть всем, что из себя представляет Арманд. Дэниэл до самого конца не мог поверить в эту ложь, и когда правда вскрылась, а вампир в буквальном смысле сошёл с ума от злости, то это не могло не радовать внутреннего журналиста Моллоя.

И куда делась вся эта уступчивость и мягкость?

Ни намёка на что-либо из этого в момент, когда Арманд кружил вокруг Дэниэла, как стервятник, загоняя свою добычу в угол и пытаясь спрятать свои клыки, как и всегда. Ничего из этого не осталось и в тот момент, когда шею пробил укол боли, а после — слабость в ногах и во всём теле.

Луи описывал своё обращение в вампира и последующий кайф от новой жизни довольно красочно. Дэниэл был знаком с кайфом многие годы подряд, его молодое наркозависимое «я» всё ещё давало о себе знать, хоть и видоизменилось с десятилетиями после завязки. Он признаётся в глубине души, что надеялся на схожий опыт.

К сожалению, его обращение запомнится только болью, страхом и кровью.

Кайф был. Какие-то пару минут, когда тело не слушалось, сердце почти перестало биться, последняя громкая мысль «я умираю» проскальзывала в голове, а после на языке оказалась сладость. Пряная, вязкая, жизненно необходимая сладость, которая не заканчивалась по ощущениям часами.

И последующий голод, характеризуемый только словом «неистовый».

Дэниэл был голоден до многого за свою жизнь — еды, наркотиков, адреналина, надежд, мечт, успеха и денег. Иногда ради его утоления он жертвовал всем, что имел, в том числе своими бывшими жёнами и двумя дочерьми. Нет вещей, о которых жалость сжирает его сильнее, чем за это.

Но голод из-за крови Арманда казался неизбежным и безумным.

В своём отчаянии Дэниэл не слышал ничего вокруг себя, хотя около уха отдалённо слышалось шипение и тихие слова.

Не так быстро.

Этого будет достаточно, птенец.

Ты должен пить её, а не тратить зазря.

Дэниэлу в тот момент было плевать: на ощущение рук на своей талии и спине, лезущих в лицо чёрных кудрей, дрожь тела под собой и недовольно цоканье.

Ему, всё-таки, было не плевать на чувство неожиданного спокойствия, правильности и безопасности. Ранее умирающий мозг перестал паниковать и дал возможность на секунду задуматься о происходящем, и что-то внутри начинало петь совсем другую мелодию, не наполненную страхом, но с заверением, что всё так и должно быть. Арманд — это безопасно. Арманд — его Создатель, и он позаботится о своём птенце. Так почему Дэниэл просто не может отпустить всё это на мгновение?

Возвращение в реальность не приветствовалось. Возвращение в реальность означало снова столкнуться с болью, ярко-оранжевыми глазами напротив и страдальческим выражением лица, которое теперь вспоминается немного размыто, словно сон. Дэниэл не знал, почему Арманд смотрел на него так. Он просто в ту секунду же понял, что безопасность была навеяна кайфом и этой странной вампирской связью, не окрепшей до конца.

Боль. Воспоминания. Его вырвало кровью. Его ноги и руки не слушались,, и Дэниэл продолжал лежать на полу, в луже своей новой жизни и чужого решения.

Арманд бросил своего птенца без лишних раздумий, по крайней мере, так продолжает твердить себе Дэниэл. Этот маленький гремлин снова сделал так, как удобно было ему, осуществил свой сценарий, где у каждого была роль, и они сыграли её на «отлично». Дэниэл не сомневался, что хочет разобрать эту пьесу по кирпичикам и вырвать правду из Арманда: какого чёрта он тоже оказался в этом второсортном шоу?

Сан-Франциско, дом на Дивисадеро и шесть дней пыток. Казалось, его роль была вписана в сценарий с того самого момента и развивалась на протяжении следующих пятидесяти лет.

Пробел.

Встреча с Рашидом в обеденном зале.

Дэниэл думал, что именно тогда он был введён в историю как второстепенный персонаж умелыми руками Луи де Пон Дю Лака. И это никогда не было правдой, не так ли? Он и сам, как оказалось, следовал своим репликам, хоть по соображениям Арманда и принимал одну из главных ролей.

Дэниэл в этой истории был… кем-то. Сначала только журналистом, которого спустя пятьдесят лет позвали завершить начатое, после — игрушкой в руках двух вампиров, оставшимся без большей части своего прошлого благодаря одному из них, и это должно было быть концом их общих встреч.

Пробел, теперь заполнившийся воспоминаниями, говорит об обратном. Арманд действительно сделал всё, чтобы молодой Дэниэл Моллой, умирающий от наркозависимости и желанием стать кем-то, показал, как быть завораживающим.

Сейчас, спустя полгода новой жизни, написанной книгой, имеющей огромный успех, и подготовкой к туру вампира Лестата, Дэниэл не хочет думать о своём Создателе больше необходимого. Он прекрасно справляется со своей популярностью, разъездами на автограф-сессии и новой вампирской жизнью, которая включает в себя убийства людей. Ему пришлось научиться избавляться от трупов без дружеской руки Луи, хоть улицы Дубая и Нью-Йорка сильно отличались.

Дэниэл иногда чувствует слишком много эмоций, чтобы проводить самоанализ и уходить в саморефлексию, потому что там — целый клубок из непонятных вещей. Какая-то его часть не хочет принимать факт отношений между ним и Армандом в 70-ые и начале 80-ых. Ему так хочется, чтобы этот проигрыватель в голове зажевал плёнку из вернувшихся воспоминаний и перестал производить их вновь и вновь, до тех пор, пока не покажется, что он всё-таки сходит с ума.

Он не умирает. Его жизнь не пролетает перед его глазами во время последнего вздоха, но его смерть и правда произошла на том полу, залитым смешением кровью двух конкретных людей.

Арманд из прошлого больше похож на сон. На какую-то версию Арманда, в существование которой Дэниэл не может поверить и даже не допускает мысль, что 500-летний вампир мог быть таким. Влюблённым, нежным, ласковым, привлекательным в своём ужасе и холодности, жестокости и манипуляторстве. Но он был. Приходил и уходил, брал на свидания в дорогие рестораны, одевал Дэниэла, словно куклу Барби для игры, потакал всем прихотям молодого журналиста, позволял увидеть Париж, Лондон, Мадрид, Берлин, Майами и Ямайку.

Он покупал эти глупые блендеры, ломал и приобретал новые из простого любопытства, пока Дэниэл в три часа ночи пытался понять, чем занимается его любовник и почему так странно пахнет в квартире. Они были оба потеряны в любви друг к другу, зависимы в самом нездоровом смысле, и Дэниэл не удивлён, что там всё ещё присутствовали наркотики и нечто, вставляющее сильнее любого порошка.

Его обсессия по поводу Тёмного Дара и крови Арманда не делала их отношения лучше.

Старший вампир был упрям и безжалостен; их ссоры затихали и вспыхивали с новой силой, на одну и ту же тему, пока кто-либо из них не уставал и не сбегал. Они возвращались друг к другу, и порочный круг начинался заново. Двадцатилетний наркоман в нездоровых, абьюзивных отношениях, воспоминания о которых стёрты могущественным вампиром, когда-то ласково прикасавшимся к нему и говорящим фразы прямиком из романов для одиноких домохозяек того времени.

Теперь его жизнь похожа на какой-то фантастический фильм, в состоянии затмить даже «Бегущий по лезвию».

У них был роман, они были влюблены на протяжении десяти лет, и всё это Дэниэл вернул только недавно, чуть не откинув коньки в Дубаях от клыков своего бывшего любовника.

После этой мысли Дэниэл не испытывает ничего, кроме всепоглощающей ненависти и потребности бросить Арманда в стену ещё раз, но уже своими руками.

Желание задать тысячу вопросов, снять с вампира все маски и слои, в которые он замотал себя, вывести на эмоции и добиться правды, потому что, кажется, от этого зависит целая жизнь. Бессмертная, позвольте заметить. Дэниэл не собирается проживать её с таким огромным грузом следующие десятилетия и столетия.

И всё же, Арманда здесь нет. Нет никого, кого можно было бы препарировать, потому что вряд ли Луи в курсе всех подробностей романа своего бывшего мужа. Дэниэл имеет понятие некоторых границ, и напоминать Луи о другом вампире — не лучшая идея. Он сделал это раз, после интервью, не слышно ли что-то от «его Создателя», на что получил отрицательный ответ, и больше желания допытываться не было.

Конечно, Арманд закрылся ото всех, хотя вариант с Таламаска давал о себе знать на периферии сознания. Они точно знают, где он. Рэглан не мог отпустить опасное существо гулять по миру, особенно после того, как тот обзавёлся птенцом; Таламаска не знает, на что Дэниэл теперь способен, как и он сам, честно говоря.

«Дэниэл?» — возникший в голове голос Луи отвлекает Дэниэла от печатания на ноутбуке. Чёртова работа всё ещё наступает на пятки, даже после смерти.

— Луи, хэй, как тебе медовый месяц среди не таких уж и красот Нового Орлеана? — с усмешкой отвечает он, переводя взгляд со страницы Word’a на книжный шкаф перед собой.

Луи из тех, кто не забывает проведать хотя бы раз в месяц, иногда чуть чаще, чтобы завести непринуждённый разговор о погоде или просто поинтересоваться, как идут дела. Дэниэл встречает эти беседы с тоской и нежностью, потому что приятно иметь под рукой кого-то, кто поймёт тебя лучше, чем твой редактор, считающий тебя сумасшедшим после книги о вампирах, и редко звонящие дочери с бывшими жёнами.

Насколько он знает, медовый месяц с Лестатом длится с того момента, как Луи после развода вернулся проведать своего Создателя, и они попали в круг недоотношений с привилегиями и попытками разобраться в собственных чувствах. Дэниэл рад за Луи: в конце концов, в сравнении с лживым 77-летним браком Лестат не кажется кандидатурой хуже.

Этот плаксивый французик пока выигрывает на пару баллов.

«Это… сложно, — отвечает Луи с паузой. — Лестат готовится к туру, у нас не так много времени осталось»

— Да, что ж, — вздыхает Дэниэл, снимая очки, которые ему уже и не нужны. — Не могу сказать, что я считаю дни в нетерпении начать этот адский круговорот концертов, но приятно знать, что блондинка нашла себе занятие по душе.

«— Дэниэл, я совсем не по этому поводу тебя вызвал,— тон вампира становится чуть более серьёзным. Дэниэл откидывается на спинку дивана и трёт свои уставшие глаза. — Около нашего дома снова кто-то следил, и Лестату пришлось с ним разобраться. Полагаю, что должен тебя предупредить быть чуть осторожнее.»

Дэниэл понимающе мычит. Этот «кто-то» — явно вампир, один из многих, которые нарушают его покой и покой Луи уже несколько месяцев, с момента выхода книги. Это то, о чём Таламаска предупреждали, как и Арманд, высказывая своё мнение по поводу затеи Луи с интервью. Дэниэл имел дело с каким-то обнаглевшим мальцом лишь раз, когда возвращался из бара, и не сказать, что размозжённая чужая голова об бетонную стену была случайностью. Он просто немного не рассчитал свои силы, требуется время научиться контролировать новопоявившиеся вампирские силы.

После этого инцидента подобного не повторялось. Дэниэл не верит, что он настолько удачливый сукин сын, зато вполне верит, что ещё один наглый вампир может отшиваться где-то рядом и устранять лишнюю ненужную аудиторию у его дома.

И здесь противоречие Арманда снова даёт о себе знать. Зачем он бросил своего птенца сразу же после обращения, если в конечном итоге продолжает быть неподалёку, чтобы защищать его от назойливых мух? Почему он не может просто прийти к Дэниэлу и поговорить, теперь, когда сам Дэниэл найдёт сотню и одну тему для увлекательной беседы?

Это раздражало. Арманд остаётся полным трусом и предпочитает строить из себя невинную овцу, наверняка думая, что сможет загладить свою вину: если он вообще её чувствует после совершённого. Это не то, каким Дэниэл его помнит. Из них двоих пятьдесят лет назад сбегать было его прерогативой, так он начинал игру в «кошки-мышки» в попытках что-то доказать своим обдолбанным мозгом, но в то же время неся бремя несправедливости, злости, обиды и попыток что-то донести до Арманда.

Казалось, что сейчас эту глупую затею старший вампир перенял у когда-то молодого любовника, но это его не красит. Дэниэлу хотелось схватить его за горло и выпытывать ответы, хотя понимал, что силы не стоят и вровень с силами Арманда.

— Я польщён, что ты волнуешься обо мне, — отвечает Дэниэл без толики сарказма, искренне. — Но я не думаю, что один конкретный олень с глазами в свете фар на ночной дороге позволит хоть кому-нибудь приблизиться ко мне, — горький смешок вырывается сам по себе.

Луи затихает на той стороне их «телефонного» звонка.

Тема Арманда существовала между ними всегда, хоть и не поднималась чаще необходимого. Они оба знают, что старший вампир затих и предпочитает лишний раз не высовываться, как и тот факт, что он всегда существует на заднем фоне. Дэниэл не может делать вид, что его не существует. В его голове — кассеты воспоминаний 50-летней давности, а в теле — кровь Создателя, которая создаёт навязчивую вампирскую связь.

Нет, это не похоже ни на что, что описывал раньше Луи о Лестате.

Дэниэлу кажется, что внутри него разрастаются чьи-то корни с огромными шипами, и они продолжают манить его к себе. Идея пустить себе кровь становится назойливой, и в прошлом он бы согласился на это добровольно, упав в объятия Арманда; теперь ему любопытно, какая часть его «я» всё ещё цепляется за пережитое.

Как долго он будет лелеять его? Теперь, вернув свои годы жизни, что были так жестоко украдены и вырваны. Перед глазами до сих пор стоит он — со страдающим выражением лица, опущенными вниз уголками губ, ярко-оранжевыми глазами, которые застлали кровавые слёзы. Дэниэл умолял его на коленях, клялся, как своему личному Богу, давал обещания, которые знал, что не сможет сдержать, и рыдал навзрыд, словно прося очередную дозу.

Жизнь с Армандом бок о бок убивала его. И он хотел встретить смерть от чужих клыков, чтобы увидеть новый рассвет другими глазами. Арманд забрал у него не только эту возможность, но и всё, что они могли бы иметь.

«— Ты должен смотреть в оба, Дэнни, — всё-таки находит что сказать Луи. Заботливо, как старший брат. — Арманд могущественен, но не всесилен. Никто не даст гарантии, что он окажется рядом в нужный момент.»

— Да, я понимаю, — со вздохом соглашается Дэниэл. Луи прав, нет смысла строить из себя глупца. — Мне не хочется волноваться ещё и о каких-то придурках во время всего тура блондинки, так что нам правда надо разобраться с этим быстрее.

«— Не волнуйся об этом, — заверяет вампир на том конце провода. — Он знает о ситуации и готов будет тебе помочь, если понадобиться. Твоя безопасность — его обязанность на это время»

— Да? — усмехается Дэниэл. — И кто же это сказал? — ему хочется рассмеяться от абсурда. Лестат будет заменять его сиделку и отгонять плохих парней?

«— Я, Дэниэл, — твёрдо говорит Луи. — Я говорил правду в нашу последнюю встречу»

Дэниэл недовольно хмурится, вспоминая, что Луи угрожал Арманду убить его, если тот навредит ему. Считается ли обращение в вампира высшей мерой вреда по отношению к умирающему старику? Он готов поставить ставки, что да. Возразить не удаётся — на проводе тишина, как и была десять минут назад, и приходится только с усталостью откинуть голову на спинку дивана. У него затекла шея от неудобной позы, а ещё развивается мигрень от этих идиотских вампиров.

Некоторые вещи не изменились даже после смерти.

Дэниэл с долей усталости закрывает ноутбук и встаёт с дивана, чтобы быстро накинуть на себя кожанку и выйти из дома за ночным перекусом. Завтра рано утром у него встреча с издательством для внесения правок, её просто нужно пережить и пытаться не заснуть под нудные, наиглупейшие требования, которые просто хотят зацензурить половину книги или с таким же успехом вырезать непонравившиеся им эпизоды.

Они всё ещё воспринимают интервью как выдуманную сказку, фэнтези с вампиром на грани реализма нынешних дней, и Дэниэлу плевать, что так и будет восприниматься книга читателями. Он знает, что написал, знает всю жестокую реальность и что в ней нет ни капли выдумки, если не считать искажённых рассказов Луи, чей мозг трахнули так же, как и когда-то его.

Они делят это бремя на двоих. Это немного утешает.

Дэниэл не спеша прогуливается по скудно освещённой улице, выкуривая сигарету, и даже не съёживается от прохладного осеннего ветра. Клыки чешутся, неприятный зуд в дёснах отвлекает от мыслей, и внутри клокочет голод, требующий чьей-нибудь крови. Возможно, останься этот идущий навстречу мужчина на час позже в своём офисе, отсрочив возвращение домой к нелюбимой жене, то его судьба сложилась бы совсем по-другому.

В голове незнакомца промелькают мысли о любовнице и каком-то дорогом кольце, купленном ей в центре города. У него нет ни капли жалости или раскаяния за измены на протяжении уже полугода, как и за ложь, которая продолжается вешаться на уши жене — он в браке уже около семи лет, и она успела «потерять свою привлекательность и жизнерадостность за эти годы». Дэниэл хочет рассмеяться ему в лицо и предположить, что, возможно, дело вовсе не в ней.

Уличный фонарь мигает, как в типичном кино, и погасает в тот момент, когда мужчина сталкивается плечом с Дэниэлом, открывает рот в извинениях и успевает только произнести первый слог, как оказывается прижатым к кирпичной стене какой-то забегаловки.

К сожалению, Луи успел научить всему, но не одному из главных — как, чёрт возьми, утолять бешеный голод новообращённого птенца и не быть заляпанным кровью с ног до головы. Наверное, это опыт, или Дэниэла просто сложно назвать аккуратным и чистоплотным. Испачканная рубашка его не беспокоит, как и окровавленный рот с подбородком. Убирать последствия своего ужина — дело будущего его, когда в голове прояснится, голод уйдёт, а стук набатом в ушах исчезнет.

Незнакомец, видимо, успел выпить ранее банку пива или бокал вина. Алкоголь отдаёт мягкой, сглаженной горечью, перемешанной с тёплой сладостью, и Дэниэл делает большие жадные глотки, прикрывает глаза и прислушивается к чужому сердцу, замедляющемуся с каждой секундой.

Ему стоит носить с собой хотя бы платок или влажные салфетки, мелькает мысль, когда тело в хватке перестаёт дёргаться и застывает безмолвной куклой, поддерживаемой только его руками. Кровь мёртвого на вкус отдаёт гарью и пеплом, неприятная и вязкая, что хочется сразу же выблевать её в ближайшие кусты. Этот урок от Луи запомнится надолго.

Дальше в подворотне точно должна быть мусорка, и уборка займёт меньше пяти минут. Дэниэл вытирает рот от крови, отряхивается, позволяя красным каплям остаться на асфальте, и облизывает губы. Недостаточно алкоголя, чтобы это как-то на него подействовало, и он признаёт, что в первое время был расстроен, что теперь банка пива не производит на него никакого эффекта. Иногда нет желания сильнее, чем просто напиться, как в старые добрые времена.

Он отворачивается в темноту подворотни и почти сразу же ощущает какой-то сдвиг на периферии сознания. Это не человек. Что-то глубже, в груди и голове, отзывается влечением, словно кто-то дёрнул за натянутую нитку. Он оборачивается с полным пониманием и спокойствием, даже неким принятием, видя вальяжно шагающего к нему Арманда.

Руки в карманах, на плечах — распахнутое чёрное пальто, и Дэниэл уже ненавидит то, каким незаинтересованным выглядит вампир, впервые за полгода сам ступая навстречу своему птенцу. Он ничем не отличается от того Арманда, который был в Дубае: до развода, до того, как его бросили в стену и оставили там лежать. Он снова собран, холоден и вызывает всё то же раздражение, что и всегда.

Дэниэл закипает, как чайник, но только сильнее стискивает челюсть, удерживает клыки и молчит.

Арманд бросает беглый взгляд на лежащее на асфальте тело и только потом с усмешкой обращает свои ярко-оранжевые глаза на Дэниэла.

— Вы всё так же любите беспорядок, Мистер Моллой, — комментирует вампир развернувшуюся перед ним картину. Дэниэл небрежным движением рукавом кожанки снова вытирает подбородок и с усталостью мотает головой.

Он не может поверить, что это первые слова Арманда в его сторону за полгода. И из всех возможных он комментирует чёртов труп в подворотне забегаловки ночного Нью-Йорка. Эта абсурдная мысль подталкивает к вопросу, насколько сильно маска его Создателя вжилась в этот образ. Предпочитает отвлекаться на какую-то чушь, избегать себя, Дэниэла и случившееся между ними в пользу неаккуратности птенца во время кормления.

Дэниэл, честно говоря, уже клал огромное кое-что на этого незнакомца.

Арманда, кажется, этот незнакомец привлекает больше, чем посмотреть правде в глаза.

Дэниэл может догадываться, что вампир может увидеть в нём — отражение самого себя, своего прошлого, ошибок и необъятного сожаления. И его это мало волнует. Арманд должен чувствовать себя виноватым, обязан сожалеть о сделанном, не только о насильном обращении Дэниэла в Дубаях, но и их романе. Он хочет, чтобы Арманд закопал себя в этом море самобичевания, и его поступки вернулись ему с двойной силой.

С другой стороны, разве это и не произошло во время последнего сеанса в пентхаусе? Разрушенный брак, злые слова Луи и последующее одиночество, где раньше были отношения длиной в почти восемьдесят лет. Лживые, неидеальные, построенные на манипуляторстве, самоненависти и попытках самоутвердиться, доказать самому себе, что его жизнь — оплот счастья и «семейного благополучия».

Для Дэниэла это было похоже на золотую клетку, ключ от которой ему случайно удалось найти. Он довольно упорно искал его среди всего этого дерьма, скопившееся за десятки лет.

— Да, что ж, — отвечает он и разводит руками в притворстве. — Тебе никогда не нравился беспорядок, который я наводил, — Арманд стискивает челюсть, поза тут же становится напряжённой, а Дэниэл наслаждается тем, как ему позволено тыкать иголкой в куклу Вуду и пытаться найти слабые места.

Куда ещё он может воткнуть остриё, чтобы сделать больнее? Заставить рану кровоточить? Он истекал кровью пятьдесят лет, десять — до этого, о которых не помнил. Теперь хочется узнать, что заставит Арманда стонать от боли и умолять прекратить; заставить рыдать на коленях, как когда-то делал сам Дэниэл. Разве он не мог бы тоже просто повернуться спиной и уйти?

Почему Арманду было позволено это сделать?

Почему, чёрт возьми, Дэниэл не может вырвать его сердце голыми руками? Зуд в пальцах рук ужасно отвлекает.

— Разве не поэтому ты избавился от меня? — задаёт встречный вопрос, с долей любопытства. Втыкает ещё одну иглу в мягкое тканевое тельце. — Потому что я был полным беспорядком?

Арманд издаёт громкий цыкающий звук, который говорит о том, что терпение на исходе. Он не собирается ничего выслушивать, и Дэниэл наслаждается этой реакцией. Всё ещё без всякого чувства самосохранения, как и раньше: в молодости, в пентхаусе, в бессмертной жизни.

— Я здесь, Мистер Моллой, — с нажимом и твёрдо говорит вампир. — Чтобы сказать, как вы должны больше прислушиваться к словам Луи и его предупреждениям, — он сверкает своими оранжевыми радужками, застывшими и серьёзными. Невозможно даже допустить и мысли, что они могут показывать уязвимость и страх. — У него есть рядом тот, кто может помочь. Вы же предпочитаете справляться со всем в одиночку.

— Во-первых, кто тебе разрешил подслушивать чужие разговоры? — возмущается Дэниэл, морща нос. — Если ты так соскучился по своему бывшему муженьку, то мог бы хоть раз взять трубку, когда было нужно, — Луи тот, кто пытался связаться с Армандом по просьбе Дэниэла около десятка раз, получая в ответ тишину. Сразу же после обращения, когда старший вампир нашёл птенца блюющем кровью и умирающем от голода, и после этого — с требованием вернуться и взять ответственность, как нормальный человек, а не трус.

Никто не избегает лучше, чем Арманд, когда ему это так нужно и выгодно для собственного успокоения.

— Во-вторых, хватит класть своё дерьмо мне в рот и утверждать о том, что ты нихера не знаешь, — с новой пылкостью выпаливает Дэниэл. Взгляд его Создателя мрачнеет, как и радужка глаз; впивается безмолвной угрозой, если такое неуважение будет проявляться и дальше. Дэниэл думает, что имеет право выражаться так, как хочет. Ходьба по тонкому льду закончилась полгода назад, на гладком полу и металлическом привкусе на языке.

— Вы начинаете заблуждаться… — тихо, с прикрытой угрозой начинает Арманд, наверняка думая, что сейчас пришло время ставить Дэниэла на место за его слова.

У Дэниэла это вызывает не более, чем короткий смех, полный недоверия.

— Боже, я правда не могу поверить, что ты здесь спустя столько времени и продолжаешь пудрить мне мозги, — и если на лице вампира и появляется какое-то непонимание, то оно быстро исчезает. — Знаешь, что? — теряет Дэниэл терпение, указывая пальцем на своего Создателя. — Я умываю руки. Можешь возвращаться, откуда пришёл, а я уберу за собой и вернусь домой. В отличие от некоторых, у меня есть дела.

Он игнорирует прожигающий взгляд на себе, подходит к трупу у стены и присаживается, чтобы быстро укольнуть подушечку своего пальца и преподнести каплю крови к месту укуса. След исчезает почти мгновенно. Вес мужчины на плече — не тяжелее, чем его обычная сумка с ноутбуком и звукозаписывающим устройством, и Дэниэл с тяжёлым вздохом ступает вглубь подворотни, всматриваясь в темноту для поиска ближайшего мусорного бака.

Он знает, что Арманд следует за ним. Такой же неспешной походкой, как и ранее, молча, но не скрывая факта своего присутствия. Дэниэл не знает, что изменилось именно сегодня; чем эта ночь отличается от сотни других, которые он считал за последние полгода.

Нет, это не может быть из-за звонка Луи, в конце концов, их было десятки, и Арманда они не очень сильно-то и волновали. Возможно, в последнее время ситуация с другими вампирами, точущими свои клыки из-за книги, и правда стали менее контролируемыми? Дэниэл, конечно, не прочувствовал это на себе в полной мере: по понятным причинам в виде увязавшегося за ним сейчас маленького гремлина.

Упомянутый гремлин следует за Дэниэлом и после избавления от трупа, когда дорога по ночным улицам Нью-Йорка ведёт по знакомым пейзажам к дому. Зуд начинает беспокоить снова — в руках, клыках и голове, который никак нельзя унять. Что здесь делает Арманд? Почему продолжает следовать? Чего ему вообще надо от Дэниэла?

Он никак не представлял воссоединение со своим Создателем уже долгое время. Конечно, первые недели всё было как в тумане, факт своего обращения давили с удвоенной силой, и Дэниэл не мог спать, перед этим не подумав, что скажет в следующий раз Арманду. Как отплатит за украденные воспоминания, замену пазлов на Элис и исчезновение из пентхауса в Дубаях.

— Ты перестаёшь называть меня «Мистер Моллой», — обыденно выдвигает свои условия Дэниэл, как только они оказываются почти у его дома. Он не останавливается, продолжает идти, зная, что Армад всё равно его услышит. — Ты перестаёшь строить из себя жалкое нечто, которого надо пожалеть и утешить, потому что, спойлер, я не виноват в твоём разрушенном браке.

Арманд позади издаёт тихое мычание. Возможно, ему есть что сказать, но Дэниэла это не волнует. Он говорит серьёзно, без возможности возражений.

— И если ты готов поговорить, то мы говорим,— ставит точку, останавливается перед ступеньками в свой дом и оборачивается на Арманда, всё с таким же безэмоциональным выражением лица, но с сомнениями во взгляде.

Возможно, Дэниэл совершает ошибку. Наверное, Луи не погладил бы его по голове и не назвал хорошим мальчиком, узнай, кого он впускает в дом и даёт возможность вставить своё слово. Они оба знают, насколько умело Арманд может выдавать чушь за правду, которой после сочувствуешь и даже веришь, но после всего такое вряд ли прокатит. Дэниэл теперь имеет то, чего не имел во время интервью: правду о себе, своём прошлом и той версии Арманда, которая была реальной, хоть и пятьдесят лет назад.

Он не знает, осталось ли что-то от его бывшего любовника за этой маской, но кто не рискует — тот не пьёт мартини, верно?

После неуверенного кивка Дэниэл открывает дверь и поднимается в свою квартиру. Это не идеально, но лучше, чем было. Чем могло бы быть.

Кожанка с плеч вешается на крючок в прихожей слева, обувь остаётся на полугрязном коврике, и Дэниэл со вздохом садится на то же место, с которого встал сорок минут назад, открывая ноутбук. Он бросает короткий взгляд на вампира, который тоже тихо разувается и неспешно подходит к свободному креслу напротив дивана. Чёрное пальто остаётся висеть на спинке.

Эта атмосфера, отчасти, кажется знакомой. Они — друг напротив друга, с ноутбуком на маленьком столике; один — готовый слушать, другой — готовый говорить. В голове происходит хаос из возможных вопросов, которые могут быть озвучены в этой комнате сегодня ночью, с допустимым развитием событий, прощупыванием границ и тем, не стоящих внимания для обсуждения.

Дэниэл не знает, как вести себя с таким Армандом. Он молча сканирует беспристрастное лицо вампира и знает, что подсознательно пытается найти знакомые черты лица, мягкий изгиб губ в улыбке, изменившийся цвет радужки с оттенка охры на когда-то любимый приглушённый карий. Раньше ему всегда было интересно, почему глаза Арманда менялись в зависимости от настроения, и только после долгих месяцев пришёл к выводу, что только ему была предоставлена возможность наслаждаться этими незаметными изменениями.

Расшатанная психика Дэниэла после шести дней пыток помнит только ярко-оранжевый, прожигающий насквозь и направленный только на него. Тогда он не понимал, что в нём хотят найти. Возможно, ему стоило спросить, когда была возможность; когда он впервые заметил каплю нежности по отношению к себе в Арманде и его взгляде.

Арманд не смотрит ему в глаза, предпочитая потирать подушечки пальцев друг об друга и осматривать комнату вокруг себя.

Дэниэл ощущает острый укол обиды, ничем не подкреплённый.

— В чём твоя проблема? — довольно грубо спрашивает он, не в силах сдержать любопытство.

Арманд пожимает плечами.

— Я не понимаю, о чём вы… — пауза, вампир поджимает губы, на секунду перестаёт делать тревожное движение пальцами и исправляется следом. — О чём ты говоришь.

Дэниэл усмехается, ёрзает на месте, принимая удобное положение, и откидывается на спинку дивана, закидывая на неё руки. Ему не стоит быть таким расслабленным рядом с хищником, но если Арманд хотел бы причинить боль, то ему бы ничего не помешало. Дэниэл не глупый, чтобы даже пытаться тягаться с силами пятисотлетнего существа.

Он помнит, каким был Арманд рядом с Луи на интервью. Всегда тихий, покладистый, сдержанный; с расстёгнутой рубашкой, обнажёнными щиколотками и выставленный напоказ, как трофей. Он был трофеем Луи, пытался показать себя с той стороны, которая была ему несвойственна. Тогда у Дэниэла были вопросы, что за этим стоит и какая динамика существует между двумя вампирами, но сейчас он понимает, насколько Арманд был не собой.

Угодить своему мужу, чтобы тот не сбежал после 77-летнего брака? Как оказалось, роль трофейной жены всё равно его не спасла.

Арманд всегда был противоречащей натурой. Дэниэл замечает это сейчас, он замечал это своим журналистским взглядом и пятьдесят лет назад. Никогда нельзя было предугадать, в каком настроении будет сегодня древний вампир, проведут ли они весь день в постели под одеялом в тишине квартиры или кто-нибудь из них снова сорвётся, и всё закончится криками и пригвождённым к стене в порыве гнева Дэниэлом.

Арманд жил с душой романтика, и это не казалось наигранным или только для того, чтобы угодить Дэниэлу. Для молодого наркомана, зависимого от дозы, секса и адреналина, это было ни к чему — просто одари его лишнюю минуту своим вниманием, и он уже будет на коленях. Да, тогдашний он был немного жалким. Арманд часто подмечал это с долей насмешки, особенно во время секса в виде унизительных комментариев.

Дэниэл готов был быть жалким для вампира. Он хотел этого. Что угодно, только бы эти дьявольские глаза продолжали смотреть на него сверху-вниз.

Сейчас Дэниэл хочет узнать, какую маску ему придётся прощупывать в этот раз. Арманд из Сан-Франциско в 70х? Возможно, того Арманда, который был лидером ковена в Париже, при первом знакомстве с Луи? Или он всё ещё будет вести себя как бывшая трофейная жена, брошенная и разбитая после развода?

Арманд беспристрастно кидает взгляд на открытый ноутбук и на секунду хмурится, почти незаметно. Он снова первым прерывает тишину:

— Это не будет интервью, — факт, а не просьба. Что это — страх или обычное нежелание? — Я не…

— Луи, да-да, — отмахивается Дэниэл, предсказывая то, что хотел сказать вампир. Арманд недовольно поджимает губы. — Ты никогда им и не будешь, даже не пытайся. Он хотя бы искренне хотел мне рассказать обо всём произошедшем, в отличие от тебя.

— Его память была искажена, столько неточных моментов, изменённых так, как ему выгодно, чтобы не раскрывать свою неидеальность, — ровным тоном говорит Арманд.

Дэниэл в притворстве мычит.

— Ты прекрасно подмечаешь, в чём была проблема Луи. Как думаешь, можешь ли похвастаться своей прекрасной памятью без попыток всё приукрасить и выставить себя героем или, в большинстве случаев, жертвой?

Арманд замирает, невысказанный вопрос «ты правда это спросил?» передаётся через позу и молчание, на что Дэниэл может только вздохнуть и покачать головой в разочаровании. Конечно, вампир не ответит на такие прямые вопросы. Он никогда не признаётся, что все его действия и слова — манипулятивны, скрывают под собой десятки вещей в угоду только себе. Луи никогда не был идеальным, его черты манипулятора были лучше сглажены и скрыты, но, кажется, он реже понимал, когда они выскальзывают наружу.

Арманд понимал это всегда.

— Ты продолжаешь это делать, — говорит древний вампир, тихо, привлекая к себе ускользнувшее внимание. Дэниэл в вопросе поднимает бровь. — Тебя не волнует искренность этого разговора, ты хочешь узнать правду, чтобы этот противный червяк, олицетворяющий журналиста в тебе, перестал досаждать, — тон звучит так, будто сказанное — правда, нет причин ставить это под сомнение. Арманд знает Дэниэла лучше, чем кто-либо другой, даже его бывшие жёны и дети.

Эта сила — сила полного знания человека и что он из себя представляет — находится в руках Арманда десятки лет, с момента их знакомства и длится до сих пор. Дэниэл не может его винить, но может ненавидеть себя, что когда-то он позволил вампиру иметь такой контроль над собой. Сейчас это используют против него же.

— Всё, что вы спросите, всё, что я отвечу — это будет вашим новым материалом для исследования, не так ли, Мистер Моллой? — холодно, жёстко, вампир стаскивает челюсть, делает это странное движение, чтобы не дать клыкам вырваться наружу в момент сильных эмоций.

Они снова вернулись к «Мистер Моллой».

Арманд изящно встаёт с кресла, показушно поправляет рукава своей рубашки и бросает взгляд сверху-вниз на Дэниэла, ожидающего, что ещё тот скажет. У него чешутся руки, поэтому он сжимает их в кулак. Снова сбегает?

Один шаг вперёд — три шага назад. С Армандом всегда было так, да?

И Дэниэл наблюдает, как вампир берёт своё пальто, накидывает его на плечи и обходит мебель, чтобы направиться прямо к выходу. Это иронично: как каждый раз ему приходится смотреть за сбегающим Армандом вновь и вновь, пятьдесят лет назад, полгода назад или сейчас. Он всегда оставался без ответов, удовлетворялся какими-то отговорками, которых молодому ему было достаточно. Тогда его волновало только присутствие вампира рядом с собой, зависимость, подкармливаемая обсессией на Арманде, наркотиками и кровью.

Конечно, что могло измениться сейчас? Только её предмет, но не форма.

Смотря на спину Арманда внутренняя молодая версия Дэниэла даёт о себе знать. Он похож на обиженного ребёнка — ещё с тех пор, как он жил с родителями и не получал достаточно внимания, задавался вопросом, что с ним не так и как он может сделать всё лучше. Как заставить их любить его?

Казалось, Арманд закрывал эту потребность, тогда, давным-давно, дарил то, чего Дэниэлу не хватало. И всё же, вампир бросал его. Снова и снова. И он делает это сейчас, вальяжной походкой, оставляя за спиной своего птенца, интереса к которому у него ноль.

Дэниэл снова останется брошенным. И кем на этот раз? Не родителями, не своей женой, не любовником, а единственным человеком, который имеет хоть какое-то значение в его вампирской жизни — чёртовым Создателем. Возможно, эта связь и правда не больше, чем выдуманная чушь.

Он вскакивает с дивана, повышает голос и не вкладывает возмущение и обиду в последующие слова, хоть и признаётся, что ему не удаётся их скрыть:

— Ты правда так сильно сожалеешь, что обратил меня? — задаёт он вопрос, подсознательно удивляясь, что Арманд и правда остановился, чтобы выслушать. — Неужели я — эта версия меня — так сильно разочаровывает тебя? Отталкивает? — плечи древнего вампира напрягаются. Дэниэл разводит руками в стороны. — Ты даже не можешь смотреть мне в глаза, Арманд. И что же получается: мой Создатель отворачивается от меня, потому что я не настолько идеален, как он того хотел?

Конечно, Арманд наверняка не рассматривал обращать кого-либо в своей жизни ещё в ближайшие пятьсот лет, да даже если бы и захотел — почему это должен был быть старик с болезнью Паркинсона, разрушивший его долгий брак? Это мог быть кто-то другой: более молодой, более покорный, более подходящий, чем Дэниэл, чья жизнь крутилась вокруг поиска удовлетворённости в свои семьдесят лет и последующего разочарования, потому что эта голодная дыра в груди ничем не заполнялась.

Дэниэл не подходит для роли компаньона Арманду, он даже не рассматривает эту мысль, и ему было бы менее обидно, получай он хоть каплю внимания от Создателя. Арманд хотя бы мог перестать делать вид, что его не существует.

Арманд на сказанные слова оборачивается медленно. Его голова чуть наклонена к плечу, выражая интерес и недопонимание, и он неморгающим взглядом бегает по лицу Дэниэла, ища что-то. Через пару мгновений этот «скан», видимо, не приносит никаких плодов, и последующие слова звучат с болью и обидой, не свойственной древнему вампиру:

— Я не могу прочитать твои мысли, — и это вызывает у Дэниэла смешок. Правда? Это имеет сейчас значение?

— Ты расстроен, что не можешь снова запудрить мне мозги и разобрать на паззлы? — со скептицизмом уточняет птенец. — Извини уж, но меня эта мысль радует как никогда раньше.

Арманд мотает головой. Он медленно подходит к Дэниэлу, обходит кресло и продолжает сокращать расстояние между ними без всякой неуверенности или робости. Он прожигает лицо Дэниэла своими глазами цвета охры, но всё ещё не желает устанавливать какой-либо зрительный контакт. Это выбешивает. Что не так с его глазами? Чего Арманд настолько боится?

Хочется сделать шаг назад, но позади — диван, и нет вариантов отступления. Дэниэл напуган молчаливым Создателем, напряжённостью, с которой он рассматривает его, как зверушку, но внутри ничего не отзывается на возможную опасность. Арманд — опасен, но, кажется, не в этот раз. Мысли древнего вампира направлены в другую сторону,без намерения причинять Дэниэлу вред или растерзать на куски. Он мог бы.

Он этого не делает.

— Раньше я бы мог понять, откуда исходит эта неуверенность — тихо говорит Арманд, больше для себя, чем в действительности отвечая на ранее заданный вопрос птенца. Дэниэл кривит рот в усмешке.

— Неуверенность? Я не…

— Почему ты сомневаешься в себе? — прерывает его твёрдо Арманд. — Ты адаптировался под изменившиеся обстоятельства своей жизни довольно быстро, принял факт, что стал холодным убийцей ради пропитания, и я знаю, что у тебя есть свои маленькие победы в управлении Даром Разума, — ну, без него и правда было бы намного труднее охотиться, в этом стоит признаться.

Дар разума — единственный, что контролировался лучше остальных. Луи в первые недели «наставничества» говорил, что всё приходит со временем, и через пару десятков лет Дар огня не будет вызывать таких сложностей, как сейчас. У каждого вампира есть предрасположенность к чему-то, и когда Дэниэл понял, что ему легче всего остального удаётся залезть в голову людям и внушать им какие-то мысли, то Луи не был удивлён.

Он хмыкнул на птенца, поджал губы и тихо прокомментировал: «кто бы сомневался». Дэниэлу нечего было на это ответить. Оказалось, что в этом и правда нет ничего странного — Арманд искусен в Даре разума, ему нет в этом равных, и это то, что перешло к Дэниэлу по его крови. Единственная вещь, которой он мог похвастаться перед Луи, у которого этот Дар был не на первом месте по контролю, и то она принадлежала чёртовому Создателю, бросившему его, а не научившего как управлять этой хернёй.

— Если ты пытаешься сейчас выставить меня неплохим вампиром, хотя мне всего полгода, — говорит сдавленно Дэниэл, прочищая горло. — То это всё ещё не отвечает на мой вопрос.

Арманд хмурится, опускает голову и отходит на шаг назад.

— Конечно, нет, — заверяет он. — Ты должен гордиться собой, Дэниэл. Теперь в твоей жизни нет места сомнениям или неуверенностям.

— И вот мы всё равно здесь, чёрт возьми, — возмущается птенец. Арманд смотрит в сторону, в пол, но не уходит, готовый выслушать всё, что ему скажут. — Я просто хочу… — запал резко теряется с тихим вздохом. Чего Дэниэл хочет от Арманда? Так много всего. Как ему это сказать? — Я хочу знать, почему ты бросил меня. Почему ты продолжаешь это делать, Арманд?

На лице Арманда мелькает боль и терзание, настолько ярко, что Дэниэл даже на секунду допускает мысль, что тот и правда может быть искренне задет этим вопросом. Но, в конце концов, речь идёт не о нём. Речь идёт о Дэниэле, который отчасти чувствует себя преданным. Это не похоже на их прошлые игры в «кошки-мышки». Тогда они оба знали, что всё равно вернутся друг к другу, как бы далеко Дэниэл не сбежал. Арманд был рядом, следовал за ним, пока они не воссоединились вновь. Конечно, эта игра закончилась пятьдесят лет назад, и сейчас она не собирается возобновляться.

Арманд не искал его в этот раз. Он самолично бросил умирающего птенца без всяких подсказок, как выжить в первое время. Луи — отличный друг и наставник, но это не его обязанности, особенно на фоне собственной драмы в личной жизни.

— Ты мой птенец, — тихо говорит Арманд, и Дэниэл думает, что неправильно расслышал. — Ты мой первый и единственный, и я не могу не гордиться всем, чего ты достиг, — вампир поднимает взгляд и впервые за весь их разговор за сегодняшний вечер смотрит в глаза Дэниэлу.

Арманд выглядит так, будто его снова бросили в стену и оставили в терзаниях.

Дэниэлу кажется, что он замечает проблеск кровавых слёз, готовых вот-вот выступить и сорваться. Когда Арманд в последний раз плакал? Да… наверное, это были редкие разы во время их ссор в прошлом; в памяти ярко вспыхивает воспоминание их последнего разговора, после которого древний вампир был стёрт из памяти тридцатилетнего Дэниэла.

Он видит знакомый цвет охры, приглушённый тёмно-оранжевый цвет, тот, с которым он встречался раньше постоянно, стоило Арманду посмотреть на него с мягко расплывающейся улыбкой.

Дэниэл как-то грустно усмехается. Арманд не имеет права сейчас плакать и вести себя так, будто ему действительно жаль. Это нихера не так.

И всё же, с его губ моментально срывается до боли знакомый вопрос, полушутливо:

— Почему твои глаза снова меняют цвет, босс?

Босс. Это прозвище отзывается в груди ностальгией, болью и нежностью одновременно. Оно так давно не произносилось вслух, не было направлено в сторону конкретного существа, что кажется нереальным.

Арманд моргает, слёзы проступают с новой силой, но он быстро промаргивается в попытке спрятать свою секундную слабость и однобоко улыбается. Она кажется почти что родной; Дэниэл был влюблён в неё до беспамятства, каждый день желая делать глупости, только бы услышать смех Арманда или увидеть улыбку. Он хранил каждый из этих моментов близко к сердцу. Почему сейчас всё должно было измениться?

Когти стискивают его сердце в груди сильнее.

— Ты уже знаешь ответ, возлюбленный, — и Арманд мотает головой, но не прерывает зрительного контакта. Секунда, и: — А что насчёт тебя?

Конечно, чёрт возьми, Дэниэл понятия не имел, что его глаза тоже имеют такое свойство. Луи никогда не комментировал, либо просто не замечал. Ещё один подарок от Создателя? У многих ли вампиров встречается такое? Не то чтобы Дэниэл имел много знакомых среди своих.

Возлюбленный ощущается сладостью на языке, как и ощущение холодной руки на своей щеке. Он не знает, прильнуть к ней или сбросить, не дать Арманду шанса приблизиться и нарушить границы, которые Дэниэл выстроил.

Он больше не глупый двадцатилетний мальчишка с наркотиками вместо мозгов, ищущим смерти и готовым вступить в её объятия без задней мысли, даже если это означало погружение в полную тьму. И всё же, всегда было столько причин, почему он считал её привлекательной; почему объятия Арманда согревали, как ничьи более, и его слова звучали приторной патокой, за которой хочется угнаться.

Нет, возможно дело не в Арманде и его манипуляторских качествах. Дэниэл готов был прыгнуть в забвение и по собственной воли, не в силах сопротивляться тяге. Суицидальный мальчишка, без капли чувства самосохранения, находящий красоту в том, в ком она давно была утеряна.

— Ты всё ещё жаден и глуп, Дэниэл Моллой, — внезапно говорит Арманд, без всякого намерения задеть или тыкнуть в недостоинства птенца, а просто озвучивая факт, с которым он был знаком давным-давно.

Дэниэл чертыхается.

— Убирайся из моей головы, — выходит на автомате, но на самом деле его это не волнует. Даже став вампиром иногда громкие мысли просачиваются наружу, и как бы часто Луи не упоминал о необходимости закрываться — лишь мимолётно упомянув, что это помогло ему в Париже — иногда следить за этим становится невозможным.

Улыбка на лице Арманда того стоит. Его взгляд падает на собственную руку, чей большой палец бездумно поглаживает морщинистую кожу на щеке Дэниэла, а после — чуть ниже, на чистую шею, куда пришёлся укус. Дэниэл знает, что там ничего нет: ни намёка на след. Возможно, это расстраивает Арманда так же сильно, как и его.

Приходится сделать шаг назад, прервать их контакт, и древний вампир с тихим вздохом убирает руку и отходит, увеличивая расстояние между ними.

— В этой комнате всё ещё не прозвучал ответ ни на один мой вопрос, — настойчиво напоминает Дэниэл. Арманд резко напрягается, как кот в момент нападения, и это почти смешно: как всю их интимную атмосферу могут нарушить лишь пару слов.

— Как я и сказал, это не интервью, — он делает ещё один шаг назад. — Я не собираюсь потакать твоему гнилому любопытству и желанию разобрать меня по полкам, как это было с Луи и будет с Лестатом.

— Да к чёрту это интервью! — срывается Дэниэл, махнув рукой в сторону. — Ты потакал мне все десять лет наших отношений! — Арманд дёргается, как будто его кто-то ударил. Кажется, он не ожидал, что Дэниэл вот так выдаст факт, что к нему вернулись пропавшие части жизни, да ещё и признается самому себе, что они — не сумасшедший сон, а реальность, существовавшая когда-то наяву. — Я хочу знать для себя, Арманд. Хоть единственный раз с момента нашей встречи в Дубаях будь со мной честен, потому что я знаю, что ты способен на это.

Дэниэл ступает вперёд — Арманд стоит на месте и сжимает руки в кулаки.

— Десять лет я унижался перед тобой, — продолжает более спокойно Дэниэл, стискивая зубы. — Я стоял на коленях, рыдал, умолял и шёл ва-банк, и каждый раз ты отказывал мне. Говорил всю эту чушь про ненависть птенца к своему Создателю, обещал взамен всё, о чём только мог мечтать бедный наркоман, кроме единственного, в чём я нуждался.

— Ты был эгоистичен! — срывается Арманд, обнажая клыки и издавая шипение. Дэниэл на секунду ощущает страх в теле, всё ещё не зная, чего ожидать от вампира. Арманд всегда был самым непредсказуемым существом, которого он знал когда-либо. — Ты всё ещё таков, глупый мальчишка, — и это звучит оскорблением. Для Арманда Дэниэл всё ещё «мальчишка», несмотря на прожитую жизнь и возраст, в котором многие люди уже умирают и доживают свои последние дни.

Был ли Дэниэл эгоистичен, когда думал не только о себе, но и об Арманде? Неужели это ничего не значило для древнего вампира?

— Ты не желал думать о последствиях, отмахивался от всех моих слов и стоял на своём, — продолжает шипеть Арманд. — Ты прожил ничтожные двадцать лет своей жизни и думал, что действительно знаешь, чего хочешь, но это не так, — что-то в том, как вампир медленно сокращает расстояние, шагая вперёд, выплёвывая слова с ненавистью и возмущением, посылает осторожные сигналы в мозг Дэниэла, намекая отступить.

Страх перед гневом Арманда всегда был всепоглощающим; возможно, Дэниэл не всегда был глупцом, игнорирующим очевидные признаки опасности для своей жизни. Какая-то часть его раньше была уверена, что тот не причинит ему вреда, как бы сильно не срывался и не кричал в моменты их ссор, она укреплялась со временем их отношений. Как когда-то и сказал Арманд, если бы он хотел убить его, он был сделал это без раздумий. И если Дэниэл всё ещё был жив спустя десять лет, проведённых вместе, то это что-то да значило.

Это не означает, что сейчас дела обстоят так же. Вовсе нет. Он отступает назад, замечая, как зрачки Арманда расширяются и начинают вибрировать. Старый комод справа скрипит, слышится приглушённое звяканье кухонной посуды, и Дэниэл лишь задаётся вопросом, зачем она вообще ему сдалась, когда он — вампир и питается только кровью?

— Скажи, Дэниэл, — просит Арманд, привлекая к себе внимание. На его лице читается боль, похожая на ту, что он встречал в Дубаях на сеансе интервью после того, как он с Луи узнали о недостающих воспоминаниях в Сан-Франциско.

«Почему ты должен знать о моём позоре? Почему ты должен знать о моём трусливом поступке, который привёл к ужасным последствиям?»

— Я правда совершил нечто ужасное, решив сохранить тебе человечность? — вопрос кажется искренним, но Арманд не хочет слышать ответ. Его голос становится тише, взгляд — напряжённее, словно если он услышит положительный ответ, то это что-то сломает в нём. — Скажи мне, ты правда жалеешь о своей прожитой жизни, о жёнах, детях, своей карьере, принёсшей тебе известность и признание? Ты правда променял бы всё это на нечто, что считал спасением, но оно никогда таковым не являлось?

Дэниэл не жалел о своей жизни, по крайней мере, не о тех её моментах, что перечислил Арманд. Возможно, его оба брака пошли под откос, отношения с дочерьми до сих пор сложно назвать «отношениями», всегда натянутые и потерянные ещё с их детства, когда он ставит в приоритет не семью, а свои попытки чего-то добиться в журналистике. С другой стороны, это говорит Дэниэл, проживший семьдесят лет, со всеми взлётами и падениями, и двадцатилетний он не мог и знать о том, что его ждёт. Он жил в настоящем, от дня ко дню, надеясь выжить, найти деньги и очередную дозу.

Тот Дэниэл не хотел ничего, кроме одного, и он не мог смотреть в будущее и знать, как сложится его карьера и семейная жизнь.

— Я хотел тебя, Арманд, — единственное, в чём Дэниэл уверен, и это не кажется каким-то новым открытием для них обоих. Боль с лица Арманда никуда не уходит. — Ты знал это тогда, ты знал это всё время, и каждый раз твой отказ говорил лишь о том, что это не взаимно. Имеешь ли ты право осуждать того мальца за страдания, которые он испытывал из-за твоего «нет»?

Арманд мотает головой.

— Ты хотел иллюзию, выдуманную твои мозгом, — поправляет спокойным тоном, как будто знал гораздо больше, чем Дэниэл. — Ты хотел бессмертие, желал заполнить свою чёрную дыру, которая не уменьшалась с каждой дозой, взятым интервью, сексом с незнакомцами и даже мной. Моя кровь стала лишь одной из твоих зависимостей, и я был эгоистичен, чтобы признать сей факт до того, как твоя жизнь пошла под откос.

— Тогда, чёрт возьми, почему ты сделал это сейчас? — допытывается Дэниэл, тыкая пальцем в Арманда. — Спустя пятьдесят лет всё сказанное тогда резко перестало иметь смысл? — он усмехается, показывает на себя руками, пытаясь донести мысль. — Ты обратил старика, Арманд, теперь я просто дряхлое тело и навсегда останусь им. Неужели по твоему мнению это лучше, чем молодой парень в расцвете сил?

Арманд выглядит оскорблённым замечанием Дэниэла, как будто это относилось к нему самому. Дэниэл признаётся, что у него есть некоторые сомнения по поводу возраста и внешности; не настолько, чтобы это влияло на него больше, чем мимолётные мысли тут и там, но кем его видит Арманд? О чём думает древний вампир сейчас, глядя на человека перед ним, которого когда-то знал? Осталось ли в Дэниэле что-то, что Арманд когда-то любил? Причина, по которой он решил начать романтические и сексуальные отношения?

За пятьдесят лет многое изменилось, Дэниэл поменялся не в лучшую сторону, говоря о внутренних качествах, и что уж тут заикаться про внешние факторы. В некоторые моменты кажется, что он так и не излечился от болезни Паркинсона, по крайней мере, не до конца, из-за редко дающей о себе знать боли в руке и дрожи, как будто снова отказывался от дозы дольше трёх недель.

Для других людей он не больше, чем семидесятилетний старик, обладающей удивительной возможностью до сих пор ходить и не жаловаться на боли в спине и коленях.

— Я не думаю, что ты поймёшь, — отвечает Арманд, мотая головой, всё ещё звуча обиженно. Дэниэл не знает, что тут понимать, кроме очевидных вещей. — Пройдёт сотни лет, прежде чем ты допустишь мысль о том, насколько тебе повезло иметь то, чего лишены многие вампиры.

— Морщины на теле и седина? — усмехается Дэниэл. — Что ж, они и правда не много потеряли, приятель.

Арманд недовольно поджимает губы, как делал это всякий раз, выслушивая глупости от своего возлюбленного. Как будто ему всегда хотелось донести свою мысль, но из-за упрямства Дэниэл никогда не хотел видеть другую сторону вещей.

— Ты ещё слишком молод, — тон приобретает такие нотки, как будто разговор ведут с маленьким ребёнком: «ты поймешь, когда вырастешь». Дэниэла это выбешивает. — По меркам вампиров — тем более. Однажды ты научишься ценить свою прожитую человеческую жизнь, любить каждое своё несовершенство тела, которое так тебя смущает. Я бы правда хотел возможность показать тебе… — пауза, наполненная неуверенностью. — Заставить тебя полюбить себя, Дэниэл, но ты не хочешь этого. Пока не готов.

По правде говоря, Дэниэл много чего хотел от Арманда. Кажется, это всегда оставалось неизменным, тем более с тех пор, как он вернул свои воспоминания. Стоящий перед ним вампир — всё то, что он так любил десятки лет назад; трудно винить младшую версию себя за влюблённость в это существо. Арманд всё ещё излучает ауру смерти, опасное нечто, имеющее возможность убить тебя в любую секунду, не моргнув и глазом. Изящность, элегантность, властность и жажда убийства — Дэниэла тянуло к таким вещам.

Арманд заполнял собой то, чего Дэниэл даже не осознавал когда-то. С ним обходились как с любовником, глупым ребёнком, игрушкой и домашним питомцем одновременно. Непонятная динамика, дисбаланс в их отношениях — Арманд заменял фигуру Мастера, хозяина, папочки и возлюбленного одновременно, ходя по тонкой грани и никогда не позволяя границам стереться. Дэниэла всё устраивало; он был влюблён в свою беспомощность и постоянный адреналин в крови, стоило вампиру каждый раз обнажить его шею и впиться в неё клыками.

Бессознательно, всю свою жизнь, он пытался найти всё это в своих жёнах — является ли это последствием его мозга, который по старой привычке искал в других то, по чему скучал? По Арманду, по своей не спрятанной тяге к мазохизму, сабмиссивности и чувству принадлежности. Элис любила носить фиолетовое платье и наносить макияж в тёмных оттенках; Дэниэл впервые признался в чувствах Арманду, когда на том была атласная рубашка цвета баклажана и чёрная подводка на глазах, и тогда же он впервые столкнулся с молчанием в ответ на признание, но ярко-оранжевая радужка, ставшая вмиг кофейной, говорила громче любых слов.

Он подарил кольцо Элис с предложением, и она ответила «нет».

Дэниэл умолял Арманда обратить его, предлагал провести всю жизнь вместе, и он получил грубый отказ.

Многие вещи всё ещё переплетаются в голове, и Дэниэлу понадобится время, чтобы распутать их и смочь отделить Элис от Арманда в своей голове.

Как же это было жестоко со стороны Арманда — заполнить одни пазлы другими и создать новую ловушку в сознании Дэниэла, у которого и так дни превращались в одно большое длинное нечто из-за наркотиков.

— Так это всё, ради чего ты пришёл? — разводит руками в сторону Дэниэл. — Хорошо, я понял, что ты хочешь побыть моей нянькой, делай всё, что угодно, держись на расстоянии и дальше, не позволяй никаким обстоятельствам снова связать тебя со мной, — он не хочет даже думать о том, что эта мысль приносит ему укол боли. — Ты официально освобождён от ноши как мой Создатель, приятель, я с радостью обращусь за помощью к Луи и Лестату.

Арманд не скрывает то, как он морщит нос от недовольства на сказанное. «Луи и Лестат», кажется, порождает в нём раздражение. Лестат, по мнению Дэниэла, не особо заслуживает какого-то доверия, но Луи уверял, что тот иногда может быть вполне приятным, понимающим и лояльным. В конце концов, Дар Облака Дэниэл может практиковать и под его рукой, с огромным нежеланием, но принятием.

Даже сейчас Лестат кажется более надёжным вариантом, чем Арманд. От этого становится смешно.

— У них недостаточно опыта, — Арманд пытается звучать спокойно, рассудительно и так, будто его не задели услышанные слова. Чтобы Дэниэл и правда предпочитал Лестата ему? — И кровь Магнуса в крови Лестата не делает из него хорошего…

Дэниэл смеётся.

— Ты правда сейчас пытаешься преподнести себя как лучшую кандидатуру? — со злостью спрашивает Дэниэл. — Чёрт возьми, из всех людей — именно мне? — приходится сжать челюсти, чтобы не дать клыкам появиться и проколоть губу. — Ты бросил меня. Ты бросил своего птенца умирать с голоду на грёбанном полу своего бывшего мужа, полностью оттрахав мне мозг, как стиральная машина, почистив всё ненужное, и ты думаешь, что я буду продолжать выслушивать всё это дерьмо?

Это кажется ему сюрреалистичным, но неудивительным. В этом весь Арманд, не так ли? Не признаётся в содеянном, игнорирует свои ошибки, оправдывает поступки непонятно чем, продолжает держаться так, будто их десятилетний роман был не более, чем шуткой. И правда, что десять лет значат в жизни такого древнего вампира? Пока у Дэниэла забрали огромную часть, отчасти повлиявшей на то, каким человеком он стал.

Арман отводит взгляд, его плечи поникли, словно какой-то груз снова взвалился на них, и Дэниэл продолжает смотреть на него с раздражением и желанием вышвырнуть из своей квартиры. Выражение лица Арманда стоическое, и только краем глаза можно уловить боль в опущенных уголках губ. Дэниэл просто это знает. Он видел это не раз в прошлом.

— Твои слова лишь подтверждают сказанное мной, — говорит безэмоционально Арманд. — Птенцы всегда начинают ненавидеть своих Создателей. Ты ненавидишь меня, Дэниэл?

Дэниэл чувствует, что его окатили холодной водой. Боже, снова эта чушь. Мысль, не дающая Арманду покоя столько лет, жужжащая в его голове, контролирующая всё на своём пути. В слове «ненависть» столько слоёв, столько мелких деталей, столько разностороннего восприятия, отличающееся от человека к человеку, что Дэниэл даже не знает, что именно имеет в виду Арманд. Он ненавидит его? О, нет, дело далеко не в обращении, дело, чёрт возьми, в другом. Как Арманд всё ещё может не понимать этого и думать это узко?

— Ненавижу? — он выплёвывает это слово в лицо своему Создателю, что тот даже вздрагивает, но поднимает обратно взгляд, готовый слушать. Возможно, через силу. — О, да, приятель, я правда ненавижу тебя, — с негодованием, злостью, разочарованием. Радужка глаз Арманда постепенно приобретает ярко-оранжевый оттенок, делая из него больше гремлина, чем знакомого бывшего любовника.

Арманд открывает рот, чтобы что-то сказать, но ему не удаётся.

— За то, что ты пытал меня неделю в своей захолустной квартире, пока Луи страдал за дверью; за то, что ты чуть не осушил меня, заставив думать, что я хочу, блять, умереть; за то, что ты играл со мной десять лет моей жизни, а потом стёр всё это щелчком пальцев, и я думал большую часть моей жизни, что я какой-то сумасшедший; за то, что ты продолжал так искусно играть роль Рашида при нашей встречи и делать вид, что мы не знаем друг друга; за то, что ты бросил меня снова и взвалил на плечи Луи заботу, которую он был не обязан брать на себя.

В памяти Дэниэла так много всего «за то, что», что можно было бы сказать сейчас вслух, но Арманд знает об этом и так, верно? Он был там, и его память не была стёрта таким хирургическим путём. Вампир выглядит так, словно ждёт последнее слово, чтобы после уйти, получив подтверждение своим догадкам. Ему важно только это, а не настоящий смысл, который Дэниэл пытается донести. Стоит ли игра свеч? Когда-то Дэниэл считал, что Арманд стоит всего.

— Этот список можно продолжать бесконечно, — Дэниэл делает глубокий вдох, даже если ему уже не надо дышать. — Но, уверяю тебя, там нет ни капли ненависти к тому, что ты обратил меня, — признаётся он, издавая какой-то грустный смешок, и протирает глаза от усталости. — Ты наконец-то дал мне то, чего я хотел всю свою жизнь. Чёртов второй шанс, будущее, спасение от смерти в престарелом доме и унижения из-за моей болезни…

— Но твоё обращение… — начинает неуверенно Арманд, щурясь.

— Сосёт? — заканчивает за него Дэниэл, а после кивает в согласии. — Да, что ж, ты и правда мог постараться лучше, — попытка пошутить, которая не увенчалась успехом. Арманд сохраняет своё молчание. — И хоть я не хочу признаваться себе в этом, в какой-то степени я рад, что это был ты, а не Луи, — добавляет тише, словно это секрет, способный изменить многое между ними.

В первую встречу знакомства с вампиризмом Дэниэл хотел получить его, и неважно от кого. Был ли Луи хорошей кандидатурой? Вряд ли: такой разбитый, погрязший в ненависти и сожалении к самому себе, плачущий всю ночь Дэниэлу о своей неудавшейся жизни с Лестатом и проёбанных отношениях с Клаудией. Дэниэл видел возможность и воспользовался ею.

Получить Тёмный Дар от Арманда, которого он когда-то умолял, всё ещё глупый, но уже влюблённый, ощущается по-другому. Интимнее, на более личном уровне. Схожи ли чувства Евы, вкусившей запретный плод, с тем, что чувствует сейчас Дэниэл? Чёрт возьми, откуда ему знать.

— Я признался… — Арманд прерывается, сглатывает и делает уже знакомое движение ртом, скрывая клыки. — На интервью мной были сказаны многие вещи, — «половина из которых всё ещё кажется враньём», хочет добавить Дэниэл с недоверием. — И мне почти ничего не стоит признать свою трусость снова, Дэниэл, — он ловит взгляд своего птенца. Его радужка глаз — тёмно-кофейного цвета, с расширенными зрачками и плещущейся где-то на дне сожалением.

«Трусость», по мнению, Дэниэла, не описывает и большую часть того, кем являлся Арманд сотни лет. Был ли Арманд трусом, стерев воспоминания об их романе? Был ли он трусом, на протяжении двух недель делая вид, что они незнакомы и притворяясь Рашидом? Было ли обращение Дэниэла и последующий побег — трусостью? Какое хорошее оправдание, думается ему.

Трус — вот кем является Арманд до сих пор.

— Так что же это всё-таки было? — спрашивает Дэниэл. — Испугался, как ребёнок, осознав, что нарушил своё пятисотлетнее обещание самому себе? Пожалел о сделанном? Увидел, как я смотрю на тебя этими чёртовыми фонариками, вместо глаз, и решил, что игра не стоит свеч?

— Я не сожалею!.. — повышает голос Арманд, делая шаг вперёд, но тут же угасает после своего порыва. — Я обрёк тебя на вечную жизнь, муки и страдания, которые тебе ещё предстоит узнать, и каково будет мне через сотни лет? — спрашивает он скорее себя, чем Дэниэла. — Когда ты решишь, что эта жизнь тебя тяготит, что мир меняется с невероятной скоростью, и тебе необходимо каждый раз адаптироваться под влияние человеческого общества? — он пытается вложить в свой тон силу, дабы донести свою точку зрения. — Мода, города, убеждения, даже сама человеческая натура. Что станет со мной, когда мне придётся наблюдать, как ты бросаешься в огонь, не в силах больше мириться с этим?!

Дэниэл может физически чувствовать силу Арманда, которая также сказывается на окружающей их мебели: скрип и грохот возвращаются, в этот раз с удвоенной силой. Эмоциональный всплеск виден и на лице древнего вампира — краснеющий белок, говорящий о выступивших слезах, которые вызывают в Дэниэле больше удивления, чем искреннего сочувствия. Арманду ничего не стоит устраивать всю эту показуху и манипулировать через этот «акт заботы и волнения». И всё же, говорит заядлый червячок в голове, эта не та тема, к которой Арманд относится так снисходительно.

Возможно, это одна из немногих вещей, которые беспокоят Арманда до глубины души — весь концепт «Создатель-птенец» и последующие отношения, выстраиваемые между ними. Дэниэл правда проходит всю эту адаптацию с «быть вампиром в свои 70 лет», тогда как Арманд всё ещё пытается свыкнуться с мыслью об имеющимся новообращённом, гуляющим по улицам Нью-Йорка с его кровью в венах.

То, что этот новообращённый ещё является его бывшим любовником не делает ситуацию легче. Ни для кого из них.

— Арманд, — говорит Дэниэл и делает дрожащий вдох, в котором не нуждается.

— Ты бы убил себя, — резко говорит Арманд, затыкая того на полуслове. Ни капли сомнений, просто такой же общеизвестный факт, как и то, что небо — голубое. Дэниэл стискивает челюсть. — Ты бы убил себя, Дэниэл. Пару месяцев или пару лет, это не имеет значения, — в голосе слышится дрожь. — Твоя зависимость от моей крови и наркотиков сделала бы твоё обращение намного ужаснее, чем было в Дубае. И ты не знаешь этого, но, боже, я жил в твоей голове и я знаю, что ты не смог бы перенести весь ужас Тёмного Дара. Не тогда.

Арманд выглядит более хрупким, чем пару минут назад, готовый ругаться с Дэниэлом и отметать каждый его аргумент встречным. Его черты лица искажаются, на щеке еле заметная красная дорожка от слезы, которой он всё-таки разрешил сорваться с ресниц, а плечи и спина сгорблены. Он смотрит своими яркими глазами и промаргивается, сразу же отводит взгляд, видимо, поняв, насколько уязвимым себя выставил.

Дэниэл вряд ли поймёт его точку зрения. Он смотрит со своей колокольни двадцатилетнего обиженного наркомана-парня, которого отвергли, и на самом деле не задумывается, что это может значить для Арманда, как для вампира с огромным опытом и своими травмами. Нет, это не оправдывает ничего из сделанного им, но это помогает понять одну вещь, чуть ли не единственную, которую Дэниэл готов принять.

— Я хотел, чтобы ты жил, Дэниэл Моллой, — тихо добавляет Арманд. — И я никогда не буду извиняться за это перед тобой.

Грохот в квартире затихает.

Слышится шарканье домашних тапочек по полу, тихий звук, полный удивления, но такой жалкий и непривычный для Арманда, что Дэниэл решает его проигнорировать. Вампир в его объятиях похож на статую, неподвижную и тяжёлую, как будто он не знает, что должен делать дальше со своими свисающими по бокам руками. Дэниэл принимает это без лишних размышлений, просто продолжает стоять, как идиот, посреди своей комнаты, обвивая чужую талию и прижимая Создателя к своей груди, втягивает еле уловимый запах, который всегда ассоциировался у него только с Армандом. Что-то прогнившее, холодное, пыльное.

Запах надвигающейся смерти.

— Я знаю, босс, — говорит Дэниэл и прерывает неловкую тишину. — Если бы это было не так, ты бы убил меня ещё тогда, — грустный смешок вырывается сам по себе.

Арманд неуверенно кладёт свои ладони на широкую спину Дэниэла, секунда — и он сминает ткань футболки в кулаках, почти вжимаясь в тело напротив, а с губ слетает всё тот же жалкий звук на грани всхлипа.

Дэниэл не помнит, что в прошлом ему хоть раз нужно было успокаивать Арманда и видеть его слёзы. Обычно он был тем, кто рыдал в чужих объятиях и приходил в себя только после очередной капли вампирской крови.

Сколько боли на самом деле скрывает в себе Арманд? Сожаления и жалости, ту палитру эмоций, которая спрятана глубоко под слоем сотен лет избегания и игнорирования?

Как же это было альтруистично и эгоистично одновременно — желать, чтобы Дэниэл жил, отказывая ему вновь и вновь в обращении в вампира; обратить его сейчас, когда семидесятилетний старик уже смирился со своей болезнью и подступающей смертью.

Эгоистичный ублюдок, думает Дэниэл, прикрывая на секунду глаза и ощущая щекой чужие мягкие волосы. Он помнит, как любил заплетать и играться с ними, особенно в моменты, когда Арманд хотел внимания и позволял им просто быть в той захолустной однокомнатной квартире, пропахшей сыростью и сладостью от наркотиков.

— Ты простишь меня? — слышится приглушённый вопрос. Кажется, Арманд больше не находится на грани нервного срыва.

Дэниэл отстраняется и попадает в плен взгляда своего Создателя, на лице которого видны блеклые кровавые следы. Он похож на оленя, пойманного в свете фар, в надежде, что машина не собьёт его, а остановится и даст убежать обратно в лес; что это робкое «простишь меня?» может быть тем самым спасением, которое Дэниэл держит у себя в руках. Ему удаётся только улыбнуться, поджав губы, и покачать головой. Вмиг уязвимое выражение лица Арманда принимает нечто стоическое.

— Ты не сможешь снова манипулировать мной, рыдая на плече, босс, — отвечает Дэниэл. Его руки всё ещё находятся на чужой талии, между их лицами — сантиметры расстояния, которые так легко сократить. Арманд, всё же, прекращает цепляться за птенца. Признак поражения. — Понимаю я твою точку зрения или нет, это не исправляет волшебным образом всё, что ты сделал со мной.

— Ради твоего же благополучия, — напоминает Арманд, смотря исподлобья на Дэниэла. Тот усмехается:

— Да, думай, как хочешь, - отмахивается он. — Я здесь не собираюсь быть твоим психотерапевтам и объяснять каждый твой проёб и почему так нельзя было делать. Ты уже это сделал.

Арманд опускает взгляд и смотрит куда-то в грудь Дэниэлу. Его ладони ложатся на чужие руки на своей талии, оглаживают их до сгиба локтя, а после Арманд снова обнимает птенца и тихо вздыхает. Дэниэл ничего не говорит; непривычно снова держать Арманда в своих объятиях, вдыхать этот забытый, но знакомый запах, чувствовать холод тела и напряжённые мышцы, которые только со временем становятся чем-то более податливым.

Это наверняка глупо выглядит со стороны. В любом случае, они одни в этой квартире.

— Я не мечтал вернуть тебя обратно, — признаётся Арманд. Его пальцы поглаживают загривок Дэниэла, он царапает ногтями кожу, а после поднимается выше и зарывается в седые кудри. Дэниэл вопросительно мычит, подталкивая к продолжению. Эта ласка тоже знакома. Приятна. Им движет не более, чем ностальгическая тоска, влюблённость двадцатилетнего наркомана, находящегося под каблуком у древнего вампира.

Они были настолько сломлены, осознаёт Дэниэл, и даже тогда он не знал ничего, что могло бы ощущаться лучше, чем отношения с Армандом.

— Я наблюдал за тем, как ты женился в первый раз, — продолжает Арманд, и Дэниэл не решается задать вопрос «какого хера ты сталкерил меня даже после того, как бросил меня». Очевидно, Арманд это сделал. — У тебя родилась дочь, твоя карьера пошла в гору. Попытки продержаться ради своей семьи трезвым хотя бы пару недель, сомнительные знакомства, но дающие тебе новые возможности на работе через связи. Твой развод, твой второй брак, твоя вторая дочь, трудоголизм и очередной развод. Я думал, что так должна складываться человеческая жизнь, и у меня не было права вмешиваться в неё.

Слыша историю своей жизни вот так — пустыми, короткими фактами вгоняет Дэниэла в жалость к самому себе. Ему и правда нечем похвастаться, прожив столь долгую по меркам людей жизнь. Он хорош в том, что делает, у него есть сформировавшийся авторитет как писателя и журналиста, во многих кругах к нему всё ещё имеют какое-то понятие уважения, хоть сейчас все задаются вопросом, какого хера он ушёл в написание «чёртового фэнтези о вампирах». Дэниэл не пытается доказать им обратное; собаки продолжат лаять.

Удивительно, что Арманд был на каждом из этапов жизни Дэниэла, наблюдал издалека и не вмешивался, пока, видимо, в голову Луи не пришла замечательная идея вспомнить о старом знакомом и деле, которое они начали в 70-ых. Почему именно он? Был ли в этом замешан отчасти Арманд?

— Ты серьёзно думаешь, что вернул меня? — интересуется Дэниэл, отстраняясь и заглядывая в лицо Арманду. Рука вампира всё ещё в его волосах, мягко почёсывает скальп и накручивает на палец кудряшки.

Арманд улыбается как-то снисходительно, но мягко; так же он улыбнулся ему в Дубае на интервью, когда они ждали подъёма Луи, чтобы продолжить сеанс.

— Я всё ещё зол на тебя, — договаривает свою точку зрения Дэниэл и приподнимает бровь в вопросе: «это всё ещё ничего не значит для тебя?». — Я вряд ли смогу простить тебя в ближайшую сотню лет за то, что ты стёр мою жизни. За то, что ты бросил меня. И я уж точно не собираюсь с головой прыгать в отношения с тобой, когда между нами нихера не понятно, а ты недавно развёлся после 77-летнего брака.

Арманд закатывает глаза на всё сказанное. Он продолжает смотреть на Дэниэла влюблённым взглядом, полным нежности и привязанности; этот взгляд знаком, как горячий чёрный кофе с утра перед выходом на работу. Когда-то Дэниэл проводил беззаботные часы под этим взглядом, наслаждаясь вниманием, которым его одаривали.

— О, Дэниэл, — ласково произносит Арманд, располагая свою холодную ладонь на щёку Дэниэла и поглаживая её. — Неважно, сколько это займёт времени. Годы, десятилетия или столетия. Я сделаю всё, чтобы ты оставался в безопасности и не сломался под тяжестью вампирской жизни. У нас есть это время, — его подушечка пальца касается уголка губ Дэниэла и останавливается там на пару мгновений. Дэниэл сглатывает, медленно льнёт к протянутой ласке, как щенок. — И мне ничего не стоит подождать ещё.

Какая самоотверженность, нехарактерная для такого человека, как Арманд. Возможно, в этом нет двойного дна: для него эти десятилетия и правда пройдут за минуты, тогда как для Дэниэла это всё ещё звучит нереальным. У них есть время. У него есть время. Больше не скованный возрастом, болезнью и другими угнетающими мыслями о пролетающей вмиг жизнью, у него есть время разобраться в себе, продолжить заниматься любимым делом и выяснить отношения с этим маленьким дьяволом, которого он когда-то считал личным Богом.

Он со вздохом кивает, принимает сказанное древним вампиром и соглашается. Пусть ждёт, если Арманд так хочет. Наконец-то они поменялись местами, и его хочется помучать какое-то время; пусть варится в собственном соку, из надежд и ожиданий, которые не оправдаются ещё пару лет. В конце концов, Дэниэл прожил так достаточно в своей молодости.

Арманд приоткрывает рот, желая что-то сказать, его палец не прекращает поглаживать чужую щёку. Его взгляд метается с глаз Дэниэла на его губы, а после — на открытую шею, на которой нет шрама Луи от укуса. Кажется, Арманд чего-то хочет, но не знает, чего именно: или как спросить.

Чувствуя себя неуверенно в своих порывах, он собирается отстраниться, но Дэниэл про себя решает, что бегства на сегодня достаточно. Его дёсна чешутся и приносят боль, ему приходится игнорировать её и даже не пытаться заставить клыки втянуться обратно, как подаётся вперёд и целует своего Создателя.

Он слышит стук их зубов.

И он сразу же заглушается мягким удивлённым мычанием Арманда, сделавшего шаг назад от такого неожиданного напора. Дэниэл хватает его за шею и притягивает ближе, не даёт и шанса отстраниться, сбежать, прервать их поцелуй, перерастающий во что-то существенное.

Арманд приветствует клыки на своих губах с радостью, которую снова выражает в довольном стоне, позволяет собственным стукаться в ответ, и всё превращается больше в игру, где они пытаются укусить друг друга, а не поцеловать. Его рука на щеке Дэниэла перемещается на загривок, ногти впиваются в кожу с силой, из-за которой птенец недовольно шипит.

Им необходимо ещё пару секунд и пробных движений, чтобы понять, как целоваться с клыками, продолжающимися стукаться друг об друга, но теперь Дэниэл наконец-то может почувствовать сладость губ Арманда, его неторопливые движения, услышать негромкие звуки, выдающие его нужду в ласке и продолжении, желании большего. Он хватается за Дэниэла так, будто тот вот-вот исчезнет или сбежит, сминает губы в поцелуе и игнорирует появившуюся кровь между их ртами: непонятно, чью именно.

Дэниэл может поклясться, что поранил Арманда ещё в самом начале. И этот чёртов язык, который продолжает натыкаться на его клыки, как будто специально; привкус железа, более сладкого, чем что-либо, что пробовал Дэниэл, смешивается с их слюной, и всё превращается в беспорядок.

Казалось, что за пятьдесят лет можно было забыть многое: запахи, вкусы, ощущения. Дэниэл готов поклясться, что никогда не забывал эту сладость, стоило ей только попасть на его вкусовые рецепторы в момент своего обращения. Он глотал её так, будто это нектар, единственное, что могло спасти его — и это действительно так. Ему было непонятно, что означают слова «медленнее” и «притормози». Как он мог жить без этого большую часть своей жизни? Как, чёрт возьми, в свои двадцать он мог отказаться от такого подарка и не стать зависимым?

И Дэниэл, как и тогда, снова становится жадным. Его охватывает тоска, желание и потребность: больше крови, больше этих прекрасных звуков, по которым он скучал, рождающихся в горле Арманда и теряющихся в поцелуе, больше прикосновений на своём теле, больше Арманда, мой, мой.

Неужели он снова может держать его в своих руках и умолять?

— Дэниэл, — с придыханием выпаливает Арманд, находя секунду, чтобы вставить слово.

Дэниэл вопросительно мычит, спускается ртом ниже и прикусывает кожу на шее. Теперь ему ничего не стоит прокусить её клыками, погрузиться в неё и выпить; как же он хотел раньше иметь такую возможность, а не просто играться, как щенок с молочными зубами. Арманд всегда смеялся на него, говорил, что он никогда не сможет добраться до того, что так сильно желает, и Дэниэл недовольно хмурился. Его человеческие зубы и правда не могли прокусить кожу вампира и получить заветные пару капель.

Теперь, чёрт возьми, он удостоверится в том, что имеет на это право до конца своей жизни.

Арманд впивается ногтями в загривок сильнее, на этот раз точно до крови, а второй ладонью спешит обхватить горло Дэниэла и с силой оторвать его от себя.

Птенец подчиняется, следуя своей памяти. Что-то в нём мгновенно отзывается на этот молчаливый приказ. Давление усиливается, зрачки Арманда — расширены, они смотрят друг на друга с испачканными в крови и слюне ртами, и это действительно выглядит, как беспорядок.

Арманд даже не пытается снова спрятать свои клыки, маленькие, но смертоносные, и клыки Дэниэла — не больше, чем игрушка, даже сейчас.

Древний вампир удерживает его на расстоянии, его рука заменяет ошейник. Взгляд оранжевых глаз прикован к нему. Знакомо. Приятно. Возбуждающе.

— Терпение, птенец, — говорит мягко Арманд, как будто разговаривает с непослушным питомцем. Дэниэл злится на этот комментарий, но знает, что если двинется — эти ногти могут легко перерезать ему сонную артерию. — Я же сказал, что готов ждать.

Арманд любил играть в эту игру: выставлять Дэниэла жадным и непослушным, ставить его на место и дрессировать, показывать, как правильно себя вести и тренировать его выдержку. Сейчас Дэниэл признаётся, что её у него немного. Шея его Создателя продолжает приковывать к себе взгляд, дёсна болят, а желудок сводит судорогой. Первый тревожный звоночек, что ему надо снова кормиться. Возможно, его мысли отражается на его лице, так как Арманд ослабляет хватку и становится каким-то слишком заботливым и аккуратным.

Его глаза внимательно смотрят на Дэниэла.

— Того человека было недостаточно, чтобы ты наелся, — утверждает Арманд с уверенностью. Дэниэл недовольно хмурится и не хочет признаваться в этом вслух. — Нам нужно поохотиться. Я не позволю тебе голодать.

Голодать — сильное слово. Дэниэл обычно не доводит себя до такого, потому что знает, что последствия намного ужаснее: он не хочется терять контроль и в порыве бросаться на каждого, кто попадётся под руку. Потом долго убираться.

— У меня есть пару пакетов в холодильнике, — начинает Дэниэл, предлагая вариант, из-за которого им не придётся снова тащиться на улицу. Они могли бы продолжить то, что начали. Он мог бы даже попросить крови Арманда…

— Пожалуйста, Дэниэл, будь к себе хоть немного добрее, — Арманд морщит нос и выражает своё неодобрение. — Возможно, это будет хорошей практикой для тебя. Я помогу тебе выбрать человека, покажу то, насколько Дар Разума может быть полезным на охоте.

Арманд тянется рукой к лицу Дэниэла, стирает пятна крови на его подбородке, а после неожиданно слизывает её с подушечки пальца. Из горла Дэниэла вырывается низкий звук, что вызывает у Арманда только смешок и ухмылку. Он, чёрт возьми, знает, что делает и не собирается в этом признаваться. Древний вампир разворачивается на каблуках и вальяжно ступает к выходу из квартиры, только у самой двери оглядываясь на стоящего, как истукан, Дэниэла с приподнятой бровью.

— Быстрее, любимый. Чем быстрее мы уйдём, тем быстрее вернёмся и продолжим, не так ли? — и это невинное лицо, словно они собираются распивать бокалы с отрицательной кровью четвёртой группы, а не обсуждают будущее убийство человека на улице Нью-Йорка ночью и последующее возможное рандеву, от мысли о котором Дэниэл сдерживает позорный скулёж. Его привычки молодости снова дают о себе знать рядом с Армандом.

Он захлопывает ноутбук, обувается и накидывает кожанку, бросает взгляд на улыбающегося Арманда и закатывает глаза, со вздохом выходя из квартиры.

— Твоему птенцу пора ужинать, босс. И он будет очень рад, если мы сделаем это побыстрее, — намекает на поторапливаться Дэниэл, физически ощущая недовольство от нужды, чёрт возьми, снова питаться.

Крепкая хватка на плече является молчаливым соглашением со сказанным.

Конечно. Пусть это будет моим первым уроком тебе, Дэниэл.

О, как же он скучал по этому голосу в своей голове.