Work Text:
— Простите, мистер Махелона.
Киаран уже очень давно не обращался к нему так официально и сдержанно.
Эти слова, этот натянутый ответ, звучит так неожиданно, что Кэл даже не сразу понимает, что они значат. Ему нужно на несколько секунд больше чем обычно для обработки информации — непростительно много, и это выдаёт его с потрохами. Осознание бьёт обухом по голове. Киаран даже не смотрит в его сторону, лишь мнёт синюю салфетку в длинных, тонких пальцах.
Наверное, ни у одного пианиста в мире никогда таких изысканных пальцев не было. Для Кэла это аксиома, хотя ему не доводилось быть знакомым ни с одним пианистом в мире.
— Это не из-за того, что вы мужчина или из-за вашей работу, или ещё чего-нибудь, — Киаран так и не смотрит на него, только нервно сглатывает, так что кадык слишком часто дёргается. Чёрные пряди чёлки, кольцами свисающие уже до самого кончика носа, закрывают его от пристального взгляда Кэла. Словно не положено ему смотреть.
— Эй, дружище, тебе не за что извиняться и уж тем более объяснять причины. Нет так нет.
— Я просто никогда не был в таком заинтересован. И мне бы этого не хотелось. Ни с кем. Простите.
Киаран добивает его каждым своим словом, заставляя нечто грузное и горчащее ворочаться под рёбрами. Неловкое, неприятно-свербящее под кожей напряжение густой патокой заполнило всё пространство между ними. Они сидят по разным краям стола, чуть больше ярда в ширину, а кажется, что за эти минуты между ними разверзся ещё один океан.
— Ни о чём не волнуйся, давай лучше закроем эту тему и поужинаем, пока не остыло. Не зря же мы так упорно убили на эту красоту несколько часов выходного и столько продуктов.
Киаран откладывает измятую салфетку и наконец-то смотрит на него с каким-то ускользающим изломанным выражением лица, которое почему-то кажется знакомым. Кэлу точно доводилось уже видеть у него такой взгляд, но он не помнит, когда и при каких обстоятельствах.
Они раскладывают по тарелкам салат, лазанью и свежую выпечку, Киаран заваривает чай с какими-то перетёртыми ягодами и мёдом. Они листают Нетфликс и даже почти спорят, ну как спорят, просто переглядываются, выбирая между сериалом о первом контакте с пришельцами и игрой на выживание.
Но ничего из этого так и не спасает этот абсолютно провальный вечер.
Кэл не помнил, чтобы ему когда-то отказывали. Возможно, такое и было, но так давно, ещё даже до первой щетины, что это даже в голове не отложилось. Неприятное чувство, но довольно терпимое и почти не скоблящее где-то в горле. Ничего ведь непоправимого не случилось, так что нет смысла сокрушаться и из раза в раз прокручивать в голове, как старый магнитофон зажёванную плёнку, их диалог. Куда больше ему не нравится тот факт, что он ошибся, неправильно понял и просчитался. Ошибся в самом себе, так уверенный, что всё под контролем и его никогда это не заденет, что даже не заметил и позволил зародиться тому, чего быть не должно. Неправильно понял чужую доброту и привязанность, граничащую с зависимостью, что родилась из их странного симбиоза и была так отчаянно вскормлена кровавыми холодами Самайна. Так банально просчитался, не удосужившись посмотреть повнимательнее дальше собственного носа, прислушаться к инстинктам, а не брать нахрапом, ведомый, словно у сирены на крючке, собственным желанием.
Хотя, учитывая, сколько раз он сообщал Киарану, что убьёт его, сколько раз наставлял на него пистолет и как вообще всё закончилось в этой ёбанной Ирландии, то он понимал. Честно понимал. Скорее всего, он бы сам не захотел с собой встречаться. А, может быть, даже не “скорее всего”, и никакие кубики пресса вкупе с харизмой не помогут. Не будь дурацкого запечатления, будь в Киаране хоть капля жестокости, или даже окажись на его месте кто-то другой, то ему бы заваривали чай не с перетёртой ягодой. Минимум — они никогда бы больше не пересеклись, максимум — его бы точно попытались убить.
Слишком долго валяясь в постеле без сна, рассматривая абсолютно пустой потолок, Кэл вынужден был признаться, что всё произошедшее после ёбаной Ирландии никак не перекрывало и не умаляло произошедшего в ней.
— Мистер Махелона, пожалуйста…
Маняще-тихо, с хрипотцой, вперемешку со рваными вдохами и выдохами просит Киаран, и это требование невозможно не удовлетворить. Кэл прижимается губами к его шее, втягивает кожу в рот и тут же её прикусывает. Запах Киарана смешивается с мыльной ванилью его шампуня и какой-то корично-сдобной сладостью геля для душа, щекочет нос и заставляет рот наполняться слюной. Хочется целовать Киарана везде и всегда: покрыть поцелуями, засосами и укусами каждый дюйм его тела, заставляя стонать и плавиться от удовольствия.
Кэл проводит языком до самого уха, а потом легонько прикусывает мочку с маленьким гвоздиком в ней. Лижет и мягко прихватывает, каждым действием заставляя Киарана тихо стонать и дрожать.
Киаран в его руках такой тонкий, хрупкий, податливо-тёплый. Отвечающий взаимностью и так нежно обнимающий в ответ.
Кэл смотрит ему в лицо и видит лишь бездонную черноту его глаз, неотрывно следящую за ним, и тонет в ней. Он застрял в ней ещё со времён той бесконечной зимы, но по-настоящему пробирающее до дрожи осознание приходит только сейчас. Оно растекается бескрайним эбонитом космоса по венам, оно, поглощая, топит в маслянистом мраке, не оставляя ни единого шанса ни на побег, ни на спасение.
Кэл никогда не видел ничего прекраснее.
Киаран аккуратно, с неподдельной кротостью гладит его по лицу, убирает за ухо выбившиеся из пучка пряди, и Кэл перехватывает его ладонь и целует тонкое, в два раза меньше, чем его, запястье. Он гладит Киарана по лицу в ответ, изучая и лаская, распаляя и нежничая одновременно. Ведёт пальцами линию вдоль бровей и виска, очерчивает острую, пылающую из-за возбуждения и смущения, скулу, трогает переносицу и тонкий кончик носа, а потом спускается к припухшим от поцелуев губам и проводит по ним большим пальцем. Надавливает на них в немой мольбе, и Киаран послушно открывает рот и легонько прикасается к пальцу языком. А потом чуть подаётся вперёд и плотно обхватывает его губами, втягивает внутрь, едва прикусывая.
Киаран отвечает ему взаимностью, Киаран хочет его так же сильно, как и он сам, и это больше, чем примитивная страсть или похоть.
Киаран смотрит на него, и в его взгляде так причудливо смешиваются нежность с игривостью, что Кэл забывает, как дышать, а потом и вовсе давится воздухом, когда чужое колено упирается ему в пах и медленно надавливает, проходясь по возбуждённой плоти. И Кэла ведёт от этого нехитрого, но такого пробирающего, так болезненно-необходимого прикосновения; не контролируя себя, он проталкивает палец глубже и давит. Посасывая и лаская языком в ответ, Киаран вытягивает руку и кладёт её на грудь Кэла, прямо напротив бешено заходящегося сердца.
Его острые длинные когти вспарывают плоть, крошат рёбра и проходят насквозь, нанизав на себя глупое, трепещущее сердце. Кэл не сразу понимает, что изменилось, ведь нет ни страха, ни боли, только вязкая ледяная тьма, заполняющая всё вокруг. Он смотрит на медленно тлеющего, словно истоначающегося, Киарана и видит лишь отвращение и презрение угольной бездны. Пытается схватить и прижать к себе Киарана, не позволить тому исчезнуть, но руки проходят сквозь блёкнущее тело.
Он опять ничего не смог.
— Не смейте никогда больше, — зияющая рана на груди Кэла идёт трещинами, те становятся больше и глубже с каждым плюнутым в лицо словом. Из каждой изломанной линии тяжёлыми дробящими каплями сочатся кровь, слёзы и яд — они падают на тонкое тело Киарана и разъедают его, уничтожая и подталкивая за край. — Прикасаться ко мне, мистер Мехелона.
Он убивает Киарана. И такой исход для Киарана предпочтительнее, чем всё остальное.
— Никогда больше.
Резко проснувшись, Кэйлуа открывает глаза и пытается не задохнуться. Его горло сжали удушающие тиски, а липкая тянущаяся из мира грёз тоска разъедает даже после пробуждения. И непонятно, что страшнее: проснуться или остаться там.
С каждым пройденным кругом секундной стрелки становится немного проще. Лихорадочно бьющееся сердце постепенно замедляется, больше не намереваясь проломить рёбра. Кэйлуа смотрит через панорамное окно, как в предрассветном мраке, медленно сбрасывая с себя негу, просыпается город. И с каждым новым лучиком, разгоняющим бредни его воспалённого рассудка, становится легче. Он толчками выдыхает из себя кислое отчаяние и скоблящее разочарование и просто смотрит вперёд, ни на что не надеясь.
Кэйлуа не нравятся такие сны. Первой половине никогда не стать явью, а чтобы вторая часть не стала настоящим, он сам приложит все свои силы.