Chapter Text
Письмо из длинной электронной переписки Елены и Наташи, полученное Наташей в тот же день, когда Танос исполнил свой ужасный замысел, и половина разумной Вселенной исчезла.
Известно, что Алексей, Мелина и Елена оказались в списках исчезнувших.
"Сколько же раз я, лишний человек, искала возможности умереть? Не перечесть. Самоубиться не позволяли некоторое себялюбие и трепыхавшаяся жизненная сила, доставшаяся, как я матриархально думаю, от матери, - вот оно, данное с широкого плеча благо незнания: во тьме незнания можно придумать многое, и так спастись. Ничего не знаю я о собственном рождении, но мать есть образ незыблемый, хоть и безликий. Скала, о которую разобьётся и самый сильный из штормов. В этом портрете различается Мелина - однако, не только. Не чувствую я в себе рассудительности и осторожности, с какой несёт она свою жизнь. Моё сердце пылает, а потом, заключённое, не умеющее выразить ни любви, ни нежности, болит. Иногда сильнее - и кажется, что лишь смерть заглушит эту великую боль одиночества и беспомощности, потому как с каждым днём я всё меньше понимаю мир, окружающий меня, но ещё менее понимаю собственное душевное устройство.
Если мать - скала (умерший вулкан), то я... что есть я? Всякий краем глаза удивится цветку, проросшему и трепещущему над бездной. Слабые корни такого цветка на удивление цепки - и, действительно, иногда он чувствует в себе породившее его древнее пламя, навсегда замершее в камне вокруг (ведь он так же, как пламя, ал). Но куда больше было бы от цветка пользы, вырасти он в саду, взлелеянный, любимый, среди тёплой росы и пчёл. Как бы благоухал он, как радовался восходу солнца, ветру, каплям дождя - и ничего не знал бы о смерти, кроме того, что схожа она с глубоким сном и совсем не страшна, если прожил ты долгую, красивую, добрую жизнь... Моя же жизнь обречена. Всё, чему я обучена, что умею - противоестественно. В мире, полном цветения, я - изгнанник, потому как среди покинутых птичьих гнёзд, ветра и холодной морской пены мне будет лучше, чем в прекраснейшем из садов, в который я вступлю и не восхищусь, а лишь увижу дурное: праздность и равнодушие красоты. Почему не родиться мне было гордой птицей? Скалы нежны не к розам, а к буревестникам, потому как те, рождённые от моря, не ведают страха, и нет для них ни преград, ни горизонтов. Они покидают гнездо без слёз, как должное - чтобы никогда уже не возвратиться. Ветер донесёт камню с моря прощальный их привет, и камень на мгновение сам обретёт возможность воскликнуть, чтобы затем замолчать навечно. Ни один из птенцов не найдёт дорогу назад - да и зачем искать, если сильные крылья укажут новый путь.
В юности я не думала о смерти, хоть она, известно, окружала нас - вообще в идее, соответствующей существованию любого боевого корпуса, смерть заложена, как фундамент; но кто в юности - даже и такой, какую имели мы - подумает о смерти?.. Мир всё ещё кажется огромным, как в детстве, однако он, жестокий, уже будто подвластен тебе, молодому жестокому богу. Ты больше не боишься. Тело после стольких лет обучения не беспомощно, оно - оружие, выкованное, заточенное и желающее одного: испробовать власть. Впервые я убила в девятнадцать, и это, признаюсь, принесло мне, всегда несдержанной, яростной, разрядку, какую, наверное, испытывает голодный хищник, смыкая челюсти на шее жертвы, но вскоре убийство - некое первобытное торжество моей правды над иной неправдой - стало занятием таким же рутинным, как всякое постоянное действие. Насилие порождает насилие? Возможно. Я убила бессчетное количество плохих людей, подчиняясь разрушительной мысли, что имею на это право - однако, известно, их не стало меньше в мире, где из детей растят солдат.
Понятие войны элементарно; война, как и любовь, существует с начала времён человеческих. Это две стороны: жизнь и смерть, и никогда не существовать им наравне, но всегда бороться, пока одно не победит другое. Я мечтала о любви материнской, о любви дружеской, наконец - о любви к себе женщины, но, не зная и не понимая, как обрести то, что прочим уже дано в той или иной степени, я утешалась призраком власти над смертью, знанием запретным для человека, и через то скоро потеряла главное: ценность жизни, чужой или собственной. Гены и сыворотка физически превратили меня в совершенное оружие, и я была одной из лучших, но душа, заглохшая, лишённая свободы (под свободой подразумеваю я любовь к себе и миру) не находила места. Какой ошибкой было думать, что в воле моей всё изменить, однако не стараться и начать. Кажется, подобное ещё хуже, чем безволие. Я расцвела бы в прекрасных садах, но уж дано было иное, неизменное, значения чего я не понимала - подняться среди камня и холода. Красная Комната, созданная Советами, может положительно существовать лишь в том виде, в каком она существовала много ранее нашего - да и Мелины - рождения. Паразит же Дрейков, захвативший власть и ресурсы, не имел никакого морального права распоряжаться наследием Красной Комнаты, но не был остановлен - из-за чужой осторожности ли, от чужого бездействия и безволия?.. И, хоть он мёртв, дело его руками многих и многих из нас живёт; Вдов по земному шару знают лишь как убийц - не более. Кого-то, как и меня, отличавшуюся вольномыслием, действительно посадили на короткий поводок, потому как - теперь понимаю - боялись нас, но были и те, кто выполнял и грязную работу с охотой.
Всё же не буду обвинять, а посмотрю лишь на себя. Что я знаю кроме того, как быть наёмницей? Верно, немного - однако и этих крох жизни не познала бы я, если бы не случай, сведший нас с тобой вновь. Наташа, Наташа, Наташа. И опять смирившаяся, потерянная часть меня звучит в том, как я полагаюсь в счастье на случай, а не на собственный свободный разум. Прости мне то. Никого из нас не учили любить, и я растеряна от чувства, что, оказывается, может испытывать человеческое сердце. Всегда я жила среди камня - и, ищя смерти, как единственного блага, сама чуть не стала камнем.
Было время, когда я ненавидела тебя так, как только может ненавидеть ребёнок, плачущий от обиды. Ты всегда представлялась мне сильнее, умнее прочих, потому как была настоящей старшей сестрой, и я равнялась на тебя, видя в этом смысл. Но вдруг ты оказалась крошечной, несущественной в новом мире, поглотившем нас, а я осталась совсем одна. Не столько злилась я на Мелину и Алексея, сколько на тебя. С возрастом, впрочем, гнев этот остыл - или обратился иным. Я следила за тобой, лучшей из молодых Чёрных Вдов, иногда с интересом, больше - с безразличием, не желая встречи и не думая о тебе, как о сестре, но потом ты сбежала, - и я поняла и не поняла этого поступка одновременно. Понимание открыло мне, что ничем ты, когда-то бывшая идеалом, не отличаешься от сотен и сотен, что и я не отличаюсь от тебя, что все мы - одинаковы: напуганы, расстеряны и одиноки. Непонимание... Я всё ещё не знаю, что было бы лучшим исходом. Сбегать, как ты, перечёркивать прошлое, но каждый раз возвращаться к нему, сталкиваться нос с носом - потому как всё в жизни человека кончается там, где начинается, или - избрать путь, которым пошла я: не иметь ни начала, ни конца, и потому существовать лишь мгновение.
Признаюсь, я хотела объясниться коротко, всего тремя словами, но, как видишь, не смогла. Может быть в другой вселенной ты и стала бы мне названной сестрой, но на этой Земле случилось иначе. Сонм незнакомых чувств наполняет меня, когда я думаю о тебе, представляю тебя, и мозг мой от них лихорадочен, будто я пьяна. Никогда ни с кем не ощущала я подобного. Мы виделись неделю назад, и всё, о чём я мечтала, пока ты была рядом - это прекратить болтать безумолку и наконец поцеловать тебя... Об этом я мечтаю и теперь. Однако, это сложная задача для того, кто к тридцати годам целовался всего пару раз, да и то - в далёкой юности. Так же я знаю, что ужасно покраснею. Ты откроешь глаза и увидишь напротив помидор, а не Елену Белову, и это будет самый странный первый поцелуй в мире.
Не скажу, что полностью уверена в ответных чувствах, но, всё же, как всякий влюблённый, не теряю слепой надежды. Я давно не ребёнок, я - женщина, и нечто просыпается в моей груди, когда я замечаю на себе долгий твой взгляд с маленькой этой мягкой улыбкой, от которой у тебя розовеют веснушки на носу. Кроме того, ты слишком заботишься обо мне. Это незнакомо и странно, хоть и очень приятно, но, возможно, так должны выглядеть ухаживания, а я не могу понять. Во всяком случае, когда ты купила мне те ужасно дорогие безделушки просто потому, что я назвала их красивыми... Подобное, кажется, можно было бы увидеть в мелодраме.
Столько карт выложено на стол, что нам придётся объясниться. Прости, я не оставляю выбора, потому как - вот, наконец, жизнь, какой мне нравится жить и какой никогда у меня не было и не будет, если я вновь лишь подумаю о ней, но ничего не сделаю. Видя в тебе равную, похожую, я вижу и различия, но они так хороши, Наташа. Рассудительность и спокойствие твои необходимы мне, как цветку - корень. Без тебя я остаюсь собой, но с тобой я чувствую, как мир вокруг наполняется смыслом; жизнь кончается не смертью, а продолжается любовью. И на холодной скале будет хорошо розе, и откажется она от сада, если в саду не будет буревестника, всегда возвращающегося к ней.
Но оставим наконец эти пространные размышления, потому как по курсу философии всегда была у меня лучшая оценка, и болтать о смыслах бытия, избегая необходимой прямоты, я могу бесконечно. Я пишу всё это посреди ночи, забившись, как в казарме, под одеяло, потому что Ирина, моя напарница на завтра, уже спит. Мы остановились в мотеле в предгорьях на севере Италии; где-то тут, за озёрами, прячется действующая Вдова, Анна. Мелина дала антидота с запасом, - как закончим с Анной, отправимся дальше, но, думаю, разделимся. Анну трудно взять в одиночку, прочие же намеченные Вдовы чуть ли не дети. Надеюсь позже, под Новый Год, встретиться с тобой у Мелины, она недавно, во избежание слежки и для удобства, перебралась с присоединившимися к ней Вдовами на новую большую базу и должна скинуть координаты. Не пиши ответ на это письмо и не звони, я всё равно не прочитаю и не возьму трубку, потому что уже утром мне станет стыдно, а от стыда - страшно. Пиши лучше о том, как идут твои собственные дела.
О прочем при встрече.
(У тебя на спине родинки складываются в ковш Большой Медведицы, ха)."