Work Text:
Дай мне несколько причин
Почему твой выбор — я?
Ненавистен и любим
Венерой в секонд-хенд мехах
Круг замкнулся, цикл завершился, Уроборос, прокусив себе хвост, взвыл от отчаяния.
Олег нелепо торчал посреди Раменок, разглядывая почти не изменившуюся за время его отсутствия столицу. Время здесь было похоже на недопитый кисель – вроде статичное, неповоротливо ленивое, но такое же непомерно быстрое. Все было по-прежнему: толпы вечно спешащего невесть куда демоса, гневные требования открыть вторую кассу и не задерживать остальных, раздающиеся из остова сорокинской очереди, и неизменная толкучка на Красной линии.
И все же, несмотря на приступ неуместной ностальгии, почти открыточная картинка вокруг была блеклой, как выцветшие пленочные ретро-фотки. Далекая и приглушенная Москва не манила и уж точно не ждала его обратно, злобно скалясь тяжелой грозовой тучей, зависшей прямо над головой. Олег стоял посреди всего этого Форума, особенно болезненно осознавая, что его потолком до самой гробовой доски так и останется Субура. Ничего личного – всего лишь естественный отбор. Душная провинция, фавелы, военный уазик, простреленный анорак, последняя сигарета и, может, даже свечка за упокой. Почти кали-юга, бля.
Невольно вспоминалось голодное детдомовское детство на окраине Питера, душные казармы и ночные караулы с балканской звездой в зубах – и вот он снова здесь.
Подпирает собой мрачную несущую злополучного второго корпуса с яркой надписью «курить запрещено», пытаясь спрятать робкое пламя зажигалки от ветра. Теперь он курит кэмел с пробковым фильтром, как настоящий столичный хулиган. Да только есть ли в этом смысл, если хоть кубинский партагас смоли, все одно – в легких будет оседать наша марка.
Сквозь туманные мысли, неспешно уплывающие вслед за дымом, Волков усмехнулся – это все было как-то символично, что ли.
Однажды, еще до армии, они с Серегой улучили момент для того, чтобы побыть наедине. Сделать это было, мягко говоря, непросто, особенно учитывая их тогдашний ритм жизни. Расписание Разумовского немилосердно трахало его зад во всех возможных и не очень позах куда успешнее Олега (о чем он всегда размышлял с легкой ревностью), а тот, стремясь держать планку и не уронить свою хрупкую пацанскую честь, пропадал на суточных шабашках. Планы у них тогда были едва ли не наполеоновскими – Волков лелеял надежду к новому году накопить на новый комп и два билета на Арию, а от Серого требовал одного – выжить после сессии, да и то, этот пункт был помечен самим Разумовским значком «опционально». Большего от студента-трудоголика, заработавшего себе повышенную стипендию, грант на развитие личного проекта и острый гастрит в подарок, Олег не ждал.
И когда они развалились на твердой кровати в пустующей cерегиной комнате, лениво цедя пакетированную сангрию, того вдруг пробило на философские рассуждения.
От чего его так быстро и качественно развезло - от хронической усталости, химозной дряни в стаканах или от присутствия любимого человека под боком – неизвестно, но тогда Разумовский вдруг скорчил самую одухотворенную гримасу из всего своего обширного арсенала и выдал:
— Вот знаешь, Олег, если верить схоластам и сочинениям Данте, мы все тут, как в рпгшке, - пьяно выдохнул он, скрывая свои арийские глаза светлыми полулунками ресниц.
Волков не понял.
Тоже приподнялся на локте вслед за Разумовским, заглянув тому в лицо, затем в граненную стекляшку с пародией на вино в руке и наконец перевел взгляд в общажное окно с видом на вечереющую Москву в смутной надежде уловить нить разговора. Помолчал в ожидании хоть каких-то пояснений, которых так и не последовало. Сереже было явно не до этого: судя по лицу, тот был уже где-то посередине между обретением мудрости трех сокровищ истинного даоса и простым человеческим желанием проблеваться.
- Чего? – спросил он, так не дождавшийся пояснений.
Отчего-то этот вполне невинный вопрос мгновенно вывел Разумовского из состояния просветления. Он резко открыл глаза, недовольно цокнул языком и весь как-то подобрался, как лев, готовящийся к прыжку.
- Да, бля! Все тебе объяснять надо, – обиженно выдал Серый, сверкнув грозовым взглядом, – вот именно поэтому тебе и надо было идти в универ, Волч, а не смиренно ждать свой желтый ярлычок повестки. Вот чего ты этим добился, а?!
Олег тогда только обреченно вздохнул, не желая снова заводить шарманку одного и того же разговора по новой. Он уже и так сполна наглотался обвинений в предательстве и кровожадном желании поиграться в войнушку, не смолкающих в последние дни. Наслушался уже, хватит. В конце концов, а разве у него нет права на свои собственные амбиции?
Пару секунд подумал, заторможенно переваривая услышанное, и принял миролюбивое решение съехать с уже порядком надоевшей темы обратно в сторону безобидных пьяных умствований.
- Так, ладно, а к чему ты вообще про рпгшки заговорил? Объясни дураку.
Серега, уже было настроившийся на новый конфликт, как-то растерянно повел плечами, а потом обреченно вздохнул. Было видно, что он и сам уже отчаялся в поиске компромисса в извечных милитаристских вопросах, а потому смиренно принял перемену темы и плавно вернулся в прежнее русло, утыкаясь носом в твердую общажную подушку. Уже где-то на грани шепота произнес туманное:
- Мы все пройдем девять кругов.
И вот спустя год разлуки уже повзрослевший и изрядно помрачневший Волков мог бы с ним охотно согласиться.
«Я вот их прохожу, – подумалось ему, когда почти истлевшая сигарета зло обожгла пальцы, - в обратном порядке, правда. Но как есть.
Здание ВМК возвышалось над ним уродливым зиккуратом, как средневековое чудище – темное и неотвратимое. Букет в руке холодил кожу. Олег навсегла усвоил наставительные речи черпаков.
- Цветы, - рассуждали они, сидя у костра, коротая часы караула за подкидным, – это так – бабские приколы. Если тебе нужно произвести впечатление на настоящего мужчину, смело тащи на общий стол настолько дорогой алкоголь, на какой вообще бабла хватит.
Справедливости ради речь тогда шла вовсе не о чем-то абстрактно далеком, а наоборот, насущном, можно даже сказать, животрепещущем – взятке командованию их воинской части. Вопрос далеко не амурный, но Волкову почему-то запали в душу великие советы, которые щедро раздавали изрядно выпившие старшие товарищи. И хоть в чем-то он и был с ними согласен – сказывалось детдомовское детство и юность в кругу таких же беспризорников, быстро усвоивших жизнь «по понятиям» — все это в одночасье становилось до одури нелепым и ненужным, едва дело касалось Серого, которые цветы любил едва не до помутнения рассудка.
Олег прекрасно помнил те времена, когда Разумовский мог спокойно сбежать через окно их комнаты к зарослям у старого железного забора, а потом торчать там едва ли не до поздней ночи, когда злобная комендантша силком тащила его обратно. И хоть возвращался он весь какой-то потрепанный и уставший, зато неизменно счастливый с охапкой осота и кислицы, распиханной по карманам, а потом долго и трепетно вклеивал каждую маленькую цветочную головку в потрепанный жизнью блокнот, рассказывая о каждой Волкову. Тот в такие вечера всегда оказывался рядом, игнорируя пацанов, зазывающих присоединится к игре в футбол, сидел на соседнем стуле и просто любовался, тихо наслаждавшись теплым летним вечером, тонким запахом полевых цветов и восторгом ярких небесных глаз. Видит бог, Олег готов был принести хоть все сорняки мира в их комнату ради одного этого взгляда.
И пусть годы неумолимо утекли сквозь пальцы, а они с Серым давно уже не были детьми, его любовь к цветам с возрастом никуда не делась.
Волков наверяка знал об этом, помнил, какой радостью вспыхивал каждый раз Разумовский, стоило ему увидеть первые робкие весенние цветочки, именно поэтому принял стратегическое решение раскошелиться на симпатичный букет белых лилий, обернутых в крафтовую газетную бумагу, хотя сам, если быть совсем уж честным, считал это абсолютно пустой тратой денег. Но чего только не сделаешь, ради благосклонности своей Венеры, правильно? Пять тебе, Волков, садись. Плюсик в карму, так сказать.
«Зато Серый будет счастлив,» - отдернув руку от истлевшей сигареты, подумал Олег. Небрежно швырнул ее на асфальтированный тротуар, потушив бычок подошвой реплики ае86.
Вот и все, дружок, - никаких тебе больше армейских форменных берцов – только бездарная рыночная подделка тойота данков и грядущая неизвестность на гражданке. Негусто, конечно, но как есть.
Вечерело. Мрачная туча уже успела прокатиться по небу и скрыться вдали, оставив после себе только легкую, неприятную морось и яркий запах озона. На секунду Волкову даже почудилось, что он стоит на родном Лиговском, но приятное наваждение быстро разбилось об визг тормозов с Ломоносовского проспекта. Как будто в душном автобусе резко запахнули форточку, намертво пережав весь кислород. Что поделать, Олег не любил Москву, а она, кажется, отвечала ему взаимностью.
Заходящее солнце в последний раз робко выглянуло из-за массивных каркасов высоток, а он все так же дожидался Сережу, который, видимо, и вовсе не собирался покидать зловещие стены треклятой университетской тюрьмы. Такой простой, но остающийся безответным вопрос «Что можно так долго делать на экзамене?» по-прежнему не давал ему покоя. Пока на ум приходили только многочасовые нудные демагогии и пытки. И видит бог, Волков медленно, но верно начинал склоняться ко второму варианту, который, хоть и не отвечал запросам современного человека на гуманность и ненасилие, зато в его картине мира был вполне сопоставим по масштабу с рассказами Разумовского о сессии.
В любом случае, это раздражало.
Вообще, Олегу грех было жаловаться, да и повода для ревности Серый не давал – искренне ждал его со срочки, писал письма и названивал, когда у обоих выдавалось свободное время, грозился даже приехать в военчасть, но побоялся безвестно кануть в лету где-то в глуши Подмосковья в виду исключительного топографического кретинизма. И Волков был не в праве разозлиться или даже обидеться на это заявление, в конце концов он любил своего парня, а еще был прекрасно осведомлен о его исключительных талантах в ориентировании на местности, поэтому настаивать не стал.
Что поделать, «топографический кретинизм – проклятие гомосексуалов».
Короче говоря, упрекнуть Разумовского было совершенно не в чем упрекнуть, кроме, разве что одного – ввиду отсутствия Олега на горизонте, он еще больше времени стал проводить в универе в обнимку с бесконечными домашками, конспектами и своими собственными проектами, над которыми он мог работать только в компьютерных залах ВМК, потому что дряхлый ноут в общаге, медленно но верно распадающийся на атомы от старости, уже не тянул ничего, тяжелее ворда, а новый Волков ему так и не купил, несмотря на громкие обещания. Да даже на Арию не сводил. Вместо этого выбрал свою войнушку и уехал куда подальше. И все – пластмассовый мир победил, господа, сушите весла.
Серега, конечно, в долгу не остался, и тоже сделал свой выбор – в сторону большого сияющего перспективами будущего, которое ему пророчил завкафедры, научрук и остальные преподы, души не чаявшие в молодом даровании.
В день дембеля, когда Олег с боем и проклятиями смог дозвониться до Разумовского, радостно сообщая о том, что его срочка кончилась, его ждало одно интересное открытие. Оказывается, жизнь за пределами воинской части не заканчивается, даже больше – она не стоит на месте. И самое главное: с ней необходимо считаться. Поэтому, несмотря на немалое рвение Серого послезавтра встретить его на вокзале, императивная рука деканата оказалась сильнее, безапелляционно влепив в этот день экзамен по дискретной математике, который ну-совсем-никак-нельзя-пропустить и вообще-понимаешь-Олег-препод-не-ставит-автоматы.
Волков отрицал. Бесился. Пытался уговорить Серегу откосить от экзамена, ссылаясь на выдуманную болезнь или хотя бы на свою идеальную успеваемость. Расстраивался и отчаянно выл наутилуса под тоскливое бренчание расстроенной гитары в плацкарте. Но в конце концов успокоился, принял, понял и простил.
Вот и все - пять стадий принятия. Разложены наглядно как пасьянс косынка.
Обыкновенная история, тривиальная и до одури очевидная: волк ведь терпит, а потом…терпит терпит. Ничего нового, суета сует.
.
На экзамен Серега шел с самым упадническим видом из всех возможных. Еще бы - он не спал нормально несколько ночей, в надежде едва ли не выжечь билеты на обратной стороне век, пил одолженный у девчонок с третьего кофе литрами, потому что денег на магазинные энергетики не осталось, и уже перед самым выходом из общаги, наспех приведя себя в порядок после короткого и беспокойного сна Грегора Замзы, позорно разрыдался от усталости и невозможности сорваться на вокзал сию же минуту. Этот день был безнадежно испорчен.
Они с Олегом договорились встретиться только на следующий из сугубо практических соображений – тот хотел привести себя в человеческий вид и отдохнуть после дороги, а сам Сережа мечтал только об одном – побыстрее сдать экзамен, завалиться в кровать и проспать минимум двенадцать часов.
И все шло своим чередом: Одинокая вторая платформа Курского, чеканный шаг тяжелых ботинок по плитке перрона, радостные крики родных, встречающих его сослуживцев с поезда, пока внутри него самого бушевало инферно. После - непривычно широкий жест – такси эконом, бледным конем несущееся за МКАД, старенькая однушка на окраине Балашихи. Седьмой этаж, третья квартира, двойной замок, переживший хитрожопых взломщиков в лихие 90-е, черные танки у Белого дома и даже соседа дядю Васю, полгода назад безвестно погибшего в какой-то ерундовой стычке, кончившейся экзальтированно-страшной поножовщиной в парадной. То есть, в подъезде, конечно. Здесь – это вам не тут.
А за мощной пастью железной двери все по-прежнему, будто он и не уезжал никуда в самом деле. Его вещи – коллекция дисков с главными хитами русского рока, маленькая плюшевая собачка, которую он выиграл Серому в тире, кажется, целую жизнь назад, глупые совместные фотографии в большой дспшной рамке над кроватью и тяжелая стеклянная пепельница на подоконнике.
Благодать.
Уже спустя час, Олег –изрядно посвежевший после душа и потерявший на вид лет десять вместе со сбритой бородой – начинает заново обживаться в успевшей истосковаться по нему квартирке. Открывает окна на распашку, выходит покурить на балкон, окидывая взглядом зеленеющие тополя во дворе, как средневековый сюзерен свои владения. Родные сердцу и приятные глазу хребты печальных многоэтажек успокаивают мутную тревогу и выбивают все обиды. Впереди нежное, вальяжное лето, вечерние посиделки на подоконнике, клубника в целлофановых пакетах, сонные поцелуи в висок и Серегины каникулы – а там уже родные балтийские сосны и сонные сфинксы Василеостровской недалеко.
Поймав какую-то свою лениво-расслабленную волну, Олег принялся вытирать пыль, успевшую осесть на всей поверхности, с тех пор, когда сюда в последний раз наведывался Разумовский, раскладывать вещи по полочкам, изредка поглядывая на экран старого хлипкого телека. Строго говоря, Волков планировал долистать сетку каналов до НТВ и посмотреть какую-нибудь криминальную документалку, но внезапно (даже для себя самого) залип на какую-то вполне заурядную мелодраму. Страсти там разгорались в самом деле нешуточные: главная героиня - как водится, красавица, спортсменка и комсомолка - уже битый час беспомощно металась между своим другом детства без гроша за душой и богатым, успешным бизнесменом с холодным сердцем и ужасной пижонской бородкой. Олег и сам не заметил, как эта мыльная опера затянула его. Внезапно на задворках сознания родилась почти что крамольная мысль: а что будет, если его Серый вдруг уйдет к другому – более успешному, состоявшемуся в жизни мужчине, который сможет подарить ощущение стабильности и уверенности в завтрашнем дне. Даст ему что-то более весомое и значимое, чем зыбкие надежды на совместное лето и несбывшиеся обещания.
Снова стало как-то грустно. Сережу уводили из-под его носа прямо сейчас, а метафорический бизнесмен вдруг обрел вполне конкретные черты преподавательского состава кафедры ВМК, который, Олег, в общем-то даже в лицо не знал. Конечно, Разумовский бы вряд ли променял его на другого парня (по крайне мере Волков на это надеялся), но вот на учебу – вполне. Это как раз было в его духе.
И когда на экране мелькнул букет алых роз и плохо сыгранная влюбленность на фальшивом круглом лице хорошенькой актрисы, Олег как никогда ясно осознал, что настало время действовать.
Собрался он в рекордно короткие десять минут – армейская привычка. Распихал по карманам мастерки скрученную трубочкой по старой памяти наличку, пачку кэмела, дешевую зажигалку, купленную в универсаме около вокзала, и уже собрался выходить, перекатив ржавые ключи в руке, как вдруг замер. Упёрся взглядом в покрытое пылью зеркало, висящее у самой двери, заглянув в глаза своему отражению. С той стороны на Олега хмуро глядел растрепанный, мрачный парнишка неопределенного возраста – вроде еще совсем мальчишка, но по глубине шерловых глаз ползла глубоко залегшая тоска.
Он не обманывался, знал, что у всех детей, которым не посчастливилось угодить в детдом, взгляд со временем делался тоскливый и отчаянный, как у диких зверят. Он был таким же зверенышем, обиженным на мир, обозленным на всех домашних одноклассников, рано повзрослевшим. Никто не питал иллюзий на их счет – всем уже готовили местечко на зоне. Будто, у них и вовсе не было выбора, кроме алкоголизма, воровства и безнадежной тоски. Стоит признать, во многом все те, кто пророчил им маргинальное будущее, были правы: Олег точно знал, что добрая половина их с Серым выпуска уже загремела в тюрьму и вовсю мотала свой срок.
И все-таки в жизни порой случаются поразительные вещи, счастливые исключения из упаднической статистики правил. Таким исключением был Серый – амбициозный, до невозможности умный и достаточно сильный для того, чтобы выжить в этом жестоком мире, не утратив ни в веры в человечество, ни стремления вырваться из порочного круга нищей голодной юности.
«Я, – выдал однажды Разумовский, с презрением наблюдая за пьяной шайкой их быдловатых знакомых из детдома – всего лишь разовая генетическая помарка. Не более.»
Черт знает, в самом деле, что он вообще хотел этим сказать. Олег тогда успел только растерянно пожать плечами перед тем, как с силой дернуть Серого за ворот свитера, утаскивая в жадный поцелуй в сырой питерской подворотне. И только спустя почти пять лет совершенно случайно узнал, что так, оказывается, говорил про себя Джон Фаулз. Смысл фразы, однако, от этого внезапного открытия не стал ни понятнее, ни приятнее.
- Хуйня – она и есть хуйня, - подумал тогда Олег. - пусть и «мейд ин юкей».
Все же, как это ни печально, исключения даны человечеству лишь для того, чтобы подтверждать правила. Се ля ви, так сложилось, что уже ничего не попишешь. Статистика не знала ни жалости, ни пощады.
И хотя Волков искренне считал себя заурядной жертвой этой самой статистики, им обоим, конечно, не было здесь места. Это стало аксиомой давно, тоже, кажется, целую жизнь назад. Хватило одной фразы, брошенной директрисой: - «Господи, да вы оба просто больные», - и слез Серого на заднем дворе школы для того, чтобы понять: в этом мире они чужие.
Согнав секундное наваждение, Волков неловко пригладил короткие волосы, напустил на себя обыкновенно грозный вид, возвращаясь к былому запалу и хлопнул тяжелой дверью, по забывчивости оставляя открытые настежь окна, из которых до самого вечера продолжала играть старая дискета с хитами русского рока. Ну и пускай, зато эта подворотня впервые услышит хоть что-то, кроме нафталинного шансона и глупой попсы.
И вот он здесь, второй час гипнотизирует стеклянные двери корпуса ВМК уже без всякой надежды дождаться Серого. Неудивительно. За все время его спонтанного караула он лишь дважды видел, как этот депрессивный кадавр выпускал кого-то из своей пасти – оба раза это были хорошенькие девушки, вылетавшие оттуда в слезах. Все больше верилось в версию про пыточную комнату и злого маньяка-профессора.
К моменту, когда изрядно уставший ждать Олег, присел на парапет и стал считать окна в здании напротив, двери распахнулись, выпустив галдящую компашку измученных жизнью студентов. Волков встрепенулся, рассеянно глядя на них – убитых после экзамена – и стал бестолково разглядывать пеструю толпу в надежде выхватить взглядом рыжую макушку. Тщетно. Зато, явно ощутив пристальное внимание со стороны, от группки вдруг отделилась одна белобрысая девчонка, которая, что-то крикнув на прощание уходящим друзьям, уверенно зашагала в его сторону.
Да что за день такой.
- Привет! – улыбнулась блондиночка, явно обращаясь к нему. Если Олег и удивился, то виду принципиально не подал. Хрупкая пацанская честь и все такое.
- Ага, – скупо ответил он, поднося очередную сигарету ко рту, чтобы закурить.
На лице девчонки от вида смятой желтой пачки отразилось такое удивление и страх, как будто Олег прижал финку к ее горлу и стал требовать от бедняжки выворачивать карманы и отдавать всю имеющуюся наличность.
- Ты чего делаешь? – взвизгнула она, опасливо оглядываясь по сторонам, – тут нельзя курить! А вдруг охранник заметит? Тебе же дисциплинарку влепят, придурок!
Ее крики всколыхнули какую-то почти детскую обиду и упрямство. Волков с особым удовольствием чиркнул зажигалкой и демонстративно, с чувством затянулся, свозь дым бросая небрежное:
- Мне насрать. Я тут не учусь.
Блондиночка, казалось, смутилась, тут же покрываясь красными пятнами румянца. Поджала губы, сконфуженно поправив волосы, отмахнулась от резкого запаха сигарет.
- Все равно, воняет же. Это - неуважение к студентам и преподавателям, знаешь ли, – строго произнесла она, нахмурившись.
Олег ехидно хмыкнул, даже не подумав затушить сигарету, но понятливо отвел бычок в сторону от ветра, чтобы манерной блондиночке не тянуло сизым едким дымом. После стольких лет общения с Серым он с уверенностью мог считать себя специалистом по части всех этих полупрозрачных намеков и невербальных сигналов. Плавали, знаем.
- Не поверишь, но мне все еще насрать, - насмешливо выдал он, поднимаясь на ноги.
Девчонка насупилась еще больше, одними губами выдохнула емкое «грубиян» и уже хотела разразиться душеспасительной тирадой о вреде курения, но потом, видимо вспомнив, зачем вообще подошла, спросила уже гораздо спокойнее:
- Ладно. Что ты тут вообще тогда делаешь?
Волков задумался. С одной стороны блондиночка, так нагло ворвавшаяся в его ареол почти по-философски депрессивных рассуждений под аккомпанемент шумного Ломоносовского, своим присутствием вызывала стойкое желание вежливо (или не очень) отправить ее в далекое пешее, но с другой – чисто технически, она возможно была знакома с Серегой и могла подсказать, где его черти носят. Это значительно упростило бы его поиски. Вот тебе и моральная дихотомия.
- Я друга жду, - после затянувшегося молчания выдал он, неловко одергивая край олимпийки, - он тут учится.
Еще раз оглядел ее с ног до головы и, взвешивая все риски, досадливо затушил бычок об стену.
Девушка понятливо кивнула, посчитав его реплику сомнительным окончанием диалога, и уже было развернулась по направлению к выходу за университетскую территорию, когда Волков все же решился ее окликнуть.
- Стой, подожди!
Она обернулась, изящно крутанувшись на невысоких каблучках, и удивленно спросила, выразительно выгнув тонкую светлую бровь:
- Ну чего тебе?
Олег замялся. Стоило подумать об этом раньше, но нужная мысль догнала его только сейчас, подсветив душу новым сомнением. Вот стоит он тут такой весь из себя потрёпанный жизнью, уставший и грозный – ну вылитый бандит. Вдруг Разумовскому будет неприятно, что он так глупо спалился перед его новыми крутыми знакомыми из МГУ? Вдруг Серый вообще стесняется такого парня, как он? Ну вдруг?
Ладно, – решил он, – будь, что будет.
- Слушай… - неловко начал он, не зная, как обратиться к своей случайной знакомой.
- Марго, - внезапно дружелюбно подсказала блондиночка.
- Да, Марго, – поправился он, – ты случаем не знаешь Разумовского?
Лицо девушки, до этого нарочито безучастное, вдруг удивленно вытянулось. Она отступила на шаг назад, пораженно уставившись на него своими большими глазами с таким видом, будто Серега умудрился натворить что-то этакое, пока он методично нарезал круги по лесополосе в обнимку с автоматом. Это тоже было вполне в его духе.
- Да-да, конечно, знаю, - затараторила она, вдруг спохватившись, - я староста в его группе. А что?
Что ж, это было прямое попадание. Бессменно выручавшее всю жизнь волчье чутье не подвело его и сейчас. Волков мысленно поблагодарил свое шестое чувство, решив, для верности, закрепить результат.
- Я его и жду. Мы, ну, - добавил он в ответ на изумленный взгляд своей невольной собеседницы, - дружим.
Мда, ничего умнее он выдумать не смог. Хорошо дружат, ничего не скажешь – сразу в губы. Прямо как Земфира завещала.
-Я в курсе, что у вас сегодня какой-то экзамен, – продолжил Волков, - не знаешь, Серый там еще долго?
На то, чтобы понять, какую ошибку он совершил, Олегу потребовалась всего пара секунд и подозрительно неподдельный интерес, разгоревшийся в глазах напротив.
Вот это он попал.
-Ого! Не может этого быть, - изумилась Марго, прикрыв рот изящной ладошкой, - мы с Сережей тоже дружим, представляешь?
Что ж, это многое объясняло.
- А тебя как зовут?
- Олег, - коротко ответил он, не желая распространяться сверх того, что уже и так успел наплести малознакомой девчонке по собственной дурости.
Марго, казалось, этой информации хватило с головой. Она изумленно рассмотрела его, как диковинный импортный товар на витрине дорогого универмага, восхищенно пискнула и потащила его ко входу в здание, цепко ухватив за локоть.
— Вот ты какой, оказывается! – восторженно воскликнула она, - не поверишь, он так много о тебе рассказывал, Олег. А я тебя совсем другим представляла!
Вот как, значит, все-таки рассказывал. Значит, не стесняется?
Такие простые, почти что очевидные слова расцвели красочной янтрой где-то глубоко в душе, осушая до дна все его глупые, абсолютно беспочвенные сомнения.
От пронзительного взгляда напротив становится ужасно неловко. Что Серый вообще мог ей наговорить?
- А что рассказывал? – с деланным равнодушием
интересуется Олег, хотя голос предательски дрожит так, как кажется, никогда до этого – даже на присяге. Все же любовь – самая беспощадная сука в мире.
Марго стоически игнорирует его вопрос, стараясь не обращать внимание на волнение и слабые попытки вырваться из крепкого захвата. И только загадочно улыбается, подталкивая Волкова к самому входу в корпус. Бессовестно пользуется его секундным замешательством для того, чтобы спешно ретироваться, напоследок бросив:
- Сережа сейчас выйдет, наверное, опять заболтался с профессором. Хорошего вам вечера! – ехидно добавляет она, махнув изящной рукой – цветы прелесть, Олег. Он будет в восторге.
И, не давая Волкову и секунды на внятный ответ, получает только смятое «угу» и спешно убегает прочь, оставляя его наедине со своими мыслями.
- «Ну и что это было? – смущенно думает Олег, одергивая край ветровки, - кошмар какой. Что Серый рассказал такого, что она мгновенно обо всем догадалась?»
Подумать о том, что у него все просто-напросто на лице написано, Волков не успевает или, кажется, даже не хочет. В любом случае, становится как-то не до этого, едва он краем глаза улавливает до боли знакомый огненный вихрь в глубине лестничного пролета.
Разумовский, как и всегда до неприличия яркий, почти слетает по ступенькам, совершенно игнорируя добрую их половину.
Волков так и застывает у входа нелепой мраморной статуей – ни шагнуть на встречу, ни предпринять стратегическое отступление. Его инстинкт бей-замри-беги сломался от волнения, бесполезно застревая стрелкой мышц на кнопке ступора. Безумное сердце начало ныть от столько времени сдерживаемой тоски, от любви, от уходящей весны.
Остается только наблюдать нелепым истуканом за тем, как Серега на ходу снимает рюкзак, судорожно выискивая пропуск, как долго роется среди моря тетрадок, конспектов и учебников, но в итоге сдается и, виновато улыбаясь, склоняет голову в умоляющем жесте. Пожилая вахтерша закатывает глаза, что-то раздраженно высказывая ему, но все же благосклонно пропускает через адского вида турникет.
Тяжелая стеклянная дверь с видимым усилием распахивается, оставляя где-то в глубине корпуса и причитания вахтерши про студентов-раздолбаев, и напряженные дни подготовки к сессии, нещадно слившиеся в один тревожный ком стресса и недосыпа. Короткое мгновение лиминальной отрешенности, окончившееся в тот самым миг, когда задумчивый и непривычно тихий – он с силой налетает прямо на Волкова.
Поднимает небесные глаза, в глубине которых опасливо долгие несколько секунд не мелькает ни капли узнавания. Короткое промедление, а дальше все как в тумане - пораженный блеск во взгляде, заполошенный вскрик и судорожное, почти до боли ощутимое и живое объятье.
- Олег! – счастливо вскрикивает он, роняя рюкзак на холодный камень, прижимается ближе, утыкается носом в шею – Олег-Олег-Олег!! Ты приехал!
Впервые спустя столько времени – непримиримую тьму караульных ночей, сальные казарменные анекдоты и короткие ниточки звонков – Волков чувствует себя настолько счастливым, будто и не было расставания на год, армии, университета, бессонных ночей и смутных глупых тревог. Обнимает в ответ так крепко, как только может, чтобы одним только этим жестом показать «я здесь, я с тобой». Становится невыносимо хорошо от того, что весь мир становится свидетелем их городского романса.
Сережа вдруг отстраняется, боязливо оглядываясь по сторонам, резко цепляет свой рюкзак, и за рукав ветровки тянет его к выходу. Бежит впереди, совсем не оглядываясь, пока Волков неловко вспоминает миф про Орфея и Эвридику. И только завернув в какую-то глубокую подворотню расслабляется, снова утыкаясь носом в чужую шею. Олег запускает одну руку в рыжий пожар, без малейших зазрений совести распуская давно растрепавшийся низкий хвост, второй все еще придерживая букет за спиной.
- Олеж? – тихо окликает его Серый, расслабляясь в родных объятиях – ты чего тут делаешь?
Он отстраняется, чтобы заглянуть в глаза своей Венере, глупо улыбается и выдыхает очевидное прямо в чужие как всегда обкусанные губы:
- Встретить тебя пришел, вот, - говорит он на грани слышимости и утягивает в нежный, полный отчаянной тоски поцелуй.
Получается чарующе.
Сережа трет губы, раздраженно смахивая маленькие капельки крови и так же капризно, как и всегда, произносит:
- Договаривались же завтра, ну – поправляет окончательно растрепавшиеся волосы, закидывает на плечо рюкзак и императивно заявляет – пошли.
Волков хмыкает вслед рассеянно уходящему Разумовскому, за секунду стаскивает с узкого плеча его тяжкую ношу, которая и впрямь оказывается такой тяжелой, что Олегу кажется – Серый носит там едва ли не весь совсем не метафорический гранит науки, который так отчаянно грызет, забивая на собственное здоровье.
- А мне захотелось сегодня, прости уж – виновато ухмыляется он в ответ на непонимающий взгляд, вскидывая чужой рюкзак себе на спину – соскучился страшно.
- Ладно уж, – великодушно выдыхает Сережа и, тыча пальцем за его плечо повторяет – а его я и сам мог бы понести. Не сахарный.
Олег отрицательно мотает головой, вкладывая голос всю серьезность, на которую вообще сейчас способен.
— Вот еще, размечтался, - хмыкает он, раскрывая свой козырь, и протягивает цветы изумленному Разумовскому – их лучше неси. Специально для тебя покупал.
Сережа, будто только сейчас обративший внимание на приметный букет, ярким белым пятном мазнувшем в воздухе, так счастливо и нежно улыбается, что Волков сразу понимает – все это было не зря.
И пусть над их Третьим Римом все еще нависают тяжелые грозовые тучи, грозящие разверзнуться холодным дождем, а впереди еще столько жизненных испытаний, разрывающих душу и сердце расставаний и новых встреч, если по этому пути им суждено пройти вместе, то пусть будет так.
Их комедия дель арте только начинается.