Work Text:
Миша выходит из следственного изолятора, легко толкая дверь вперед. Щелкает замок наручных часов, когда он лениво, заученным движением, застегивает их на запястье. Щелкает ровно в тот момент, когда он взглядом выцепляет знакомую фигуру и родное лицо, которое вмиг озаряется радостной улыбкой. А у самого Шибанова эта откровенная улыбка растекается сладким нектаром где-то в солнечном сплетении. Миша никогда не узнает. Юра никогда не скажет, чего это стоило...
– Мне нужен Шибанов, – говорит горделиво, брови хмуря, откладывая ручку нарочито небрежно, словно его не волнует, а затем голову вскидывает и смотрит по-следовательски вкрадчиво и внимательно.
А у самого скребет внутри неприятно, сосет под ложечкой от всей этой ситуации. Юра уже давно не нервничает — переживалка сломалась после всех этих лет в следственном комитете, но сейчас он ощущает, как органы внутри в тугой узел сворачиваются, однако виду не подает, держит лицо. Этому тоже в академии научили. Патрульные эти, Шибанов, который снова влез куда-то. Мало того, что в аэропорту не встретил, так еще и срок ему теперь грозить может. Приехать не успел, как снова все навалилось. А Вадим смотрит внимательно, усмехается, понимает; Вадим не дурак, не зря эту должность занимает. Юра только губы, ставшие в миг сухими, поджимает, но ни один мускул на его лице не дергается — выправка военная, проверенная временем.
Слова подбираются легко и складываются в единый поток непрерывной речью. Он еще по дороге в отдел заучил, чем продавливать будет. Ничего нового - сплошная психология, все как на допросах, но Вадим не поддается, не ломается под строгостью ровной осанки, заискивающей речи, накала ледяных глаз и Юра мысленно прибегает к плану "Б". Ему плевать, что это звучит так, как будто у маленького ребенка отняли его любимую игрушку и теперь он не хочет идти ужинать. Ему плевать, если Вадим догадался, если он все знает, давно заметил.
– Сделай так, чтоб Шибанов был со мной, иначе я никуда не поеду
Выходит из кабинета. Рискует. Но другого плана он не придумал, пока мчал на пике допустимой скорости в Комитет. Просто, когда речь идет о Шибанове ему не до статусов, репутации, субординации. Даже карьера, внеочередная звездочка на погонах, хорошая зарплата, все это кажется глупостью. Это все бессмысленно, когда Мише опасность грозит. Да что там, Брагин и жизнь свою отдаст не раздумывая, если когда-нибудь будет стоять такой выбор.
– Ладно, поехали, домой тебя отвезу, – бросает Юра и надо бы, стоя перед следственным изолятором, дернувшиеся вверх уголки губ скрыть под привычной каменной маской, но он не может. Сломался, рассыпался. Он тоже человек в конце концов, а они с Мишей полгода не виделись из-за этого Иркутска, будь он неладен. Юра оттуда только раскрытое дело, легкую простуду и шрам от пули на плече привез.
Взбудораженный, взвинченный, Юра постукивает по рулю самыми кончиками узловатых, длинных, изящных пальцев, когда сворачивает с проспекта и проезжает под арку двора. Машину останавливает, глушит и по сторонам озирается - это уже скорее следовательская привычка, профессиональная деформация, чем соображения безопасности.
– Ты че, Юр? Ты ж меня домой вроде вез, – хмурит Миша свои густые светлые брови, к переносице их сводит недоуменно и отлипает от окна, на Юру вполоборота разворачиваясь.
Возразить, упрекнуть или задать еще один глупый вопрос не успевает, Брагин вперед подается быстро, порывисто. У Шибанова рефлексы оперские отточены прекрасно, но на Юрия Ивановича не распространяются, поэтому он губы его ловит привычно смело, встречает с отдачей, принимает тепло, заботливо.
Даже больше: за лацканы куртки цепляется крепкими, жилистыми пальцами, фиксирует, на себя тянет. Юра слушается, в пояснице прогибается, тянется, ближе прижимаясь к желанному жару.
Целуются по-детски совсем, так только, губами по губам водят, то за плечи, то за шею хватаясь, то на щеке кружочки большим пальцем рисуя, но это только на первое время, чтобы заново изучить то, что за полгода подзабыться успело. А человек к хорошему быстро привыкает, вот и вспоминается мгновенно как Юре приятно, как Юре нравится.
Поэтому Миша отпускает немного, нежнее ведет по загривку и сильные пальцы, что научены, как выяснилось, не только табельное оружие в руках держать и выверенными движениями перезаряжать, выпустив предупредительный в воздух, вплетаются в отросшие, жесткие темные прядки, что вьются маленькими пленительными змеями по бледной коже. Шибанов их, дурманящих, сквозь эти самые пальцы пропускает, поглаживает.
С Юркой же аккуратно, бережно надо, пока он носом слепо в небритую щеку тычется, поцелуй смазывая. Соскучился, а ему опять уезжать. Миша тоже соскучился до кручинной ломоты в костях и отпускать не хочет. Они и не отстраняются, невозможно это, так только, ласкаются, потираются, оставляя сухими губами единичные целомудренные, самозабвенные поцелуи, осыпая ими щеки, нос, уголки губ, линию челюсти - везде, куда дотянуться могут. Кожа под юриными губами горячая, пылающая, его ледяную обжигает, а он все льнет, согревается наконец. Миша все иркутское одиночество, оцепенение, страх и холод сцеловывает, возвращает Юру в единственно правильное, и вот ему уже новая командировка не такой хреновой кажется. Справится как-нибудь без него. Снова.
***
Юра тоже никогда не узнает. Миша тоже никогда не скажет, чего это стоило...
Сорваться в Волков, наплевав на чертову подписку о не выезде, просто потому что сердце не на месте, просто потому что под ребрами стучит, как сумасшедшее, гулко в ушах отзываясь. Мише бы отоспаться после всего случившегося, а он машину заводит и вспотевшие ладони на руль неудобно кладет. Может накрутил, но просто этот Сережа Шевцов ему никогда не нравился, да и дело какое-то странное, сомнительное — Миша разузнал прежде чем Брагина отпустить.
Идиот ты, Шибанов. Мчишься непонятно куда и зачем; просто вдруг стало безумно важно убедиться, что все идет нормально, что Юра в порядке, а потом можете хоть в тюрьму, хоть на плаху, хоть на электрический стул.
Сначала ожидаемо в отель, благо Юрий Иванович отзвонился по приезду; сообщил, где остановился. Потом, флиртуя с милой блондиночкой-ресепшионисткой, выяснить куда выходил. Миша улыбается натянуто, голос на полтона понижает, наклоняется к ней немного, все свое шибановское обаяние, накопленное бурным опытом, применяет, а у самого дыхание спирает и оно комом в горле застревает, потому что мысли все о том, что может не успеть.
Не страшно, когда пуля мимо виска на очередном задании свистит, не страшно, что до смерти однажды забьют, не страшно, что уехал под подпиской, страшно, что опоздает.
Брагин вот вроде умный, а иногда наивный такой, будто вчера родился, безумец настоящий и никакого инстинкта самосохранения за свои года службы не выработал.
Перетрясти таксопарк оказывается быстрее, чем биллинг снимать; Шибанов там каждому лично кулаком по морде съездил, чтобы этого таксиста найти и место выведать в кратчайшие сроки. По-простому звонить опасно, мало ли, прячется где-то. Юра ему теперь должен за бензин, сбитые костяшки, головную боль и последние потраченные нервные клетки. А мысли все нагнетают, в голове звенят набатом, одна страшнее другой, пока он педаль газа в землю вжимает.
Чуть ли не впервые за всю жизнь Миша благодарит работу за выработанную оперскую чуйку и навык включать холодный рассудок в стрессовой ситуации.
Если Брагина там еще не убили, Миша его добьет собственноручно, это он ему может гарантировать. Ну, может не добьет, но по челюсти вмажет точно. Сильно вмажет — кулаки аж чешутся.
Но, когда он, сбавляя скорость, видит родную, худую, сгорбленную, долговязую фигуру в свете фар, завернутую в знакомую куртку, по сторонам опасливо озирающуюся да камень нервным, быстрым движением с земли поднимающую, Миша все слова вмиг забывает. Следом мгновенно и злость куда-то пропадает, схлынивает, словно и не было вовсе, когда он почти на ходу дверь водительскую открывает, из машины выскакивая. Он вроде врезать хорошенько ему хотел и сказать пару ласковых, а выходит только "Юрий Иваныч, ты камень то брось" и "Да я так, мимо ехал".
На шею ему бросается, своими паучьими лапами загребая, и доверчиво в сгиб плеча утыкается, прижимается весь и Мише самому дурнеет, когда он своим телом ощущает, как Брагин дрожит, словно новорожденный олененок. Может от холода, может от испуга, может еще почему, но это уже неважно. Вообще больше ничего не важно, потому что живой, потому что цел и невредим.
Там, сидя в машине, уже выходит жадно и требовательно, если не сказать отчаянно. Носами сталкиваются, сплетаются языками, губы сминают до горько-сладкой боли, до жжения, до умопомрачения. Кто на кого первым накинулся сказать уже сложно, потому что они — переплетение рук, яростно притягивающих друг друга и сжимающих края курток до побелевших пальцев. Перемкнуло просто что-то, екнуло, как только глазами встретились, проехав пару метров прочь от злополучной лесопосадочной, окутанные теплом салона машины и мерной тишиной.
Юра перепугался, должно быть, до смерти: глаза были круглые, кристально-льдистые, как прожекторы, прорезающие даже местный туман, идеальная, лощеная укладка превратилась в растрепанный беспорядок с украшением из травы, листьев и мха, а кожа мертвенно бледная, холодная, как вода в Финском по осени. Миша, конечно же, насквозь его видит, нутром чувствует, знает наизусть, как стихи Пушкина из школьной программы, которые любит по пьяне читать вслух, но никогда не спросит пресловутое "испугался?". Потому что точно знает ответ, потому что он тоже. Он тоже. До истерики.
Забавно, но убить Брагина как-то не вышло, не успелось, накричать - тоже. Вышло только судорожно, на грани безумия зацеловывать, чтобы побыстрее забылось, упиваться.
Миша в этом свою, казалось уже прошедшую, злость всеобъемлющую на Брагина топит: по спине ведет с нажимом правой, а левой по-свойски прихватывает острую, выступающую челюсть, точеный, словно из мрамора, подбородок, затем ниже ведет, прямиком по напряженной шее, мозолистыми пальцами ощущая, как бешено отбивает ритм брагинское сердце, как под кожей жилка яростно пульсирует. Звуки жадные, шальные, неистовые, влажные, оглушают до одури, отражаясь от машинных стекол и они тонут в этом, захлебываясь.
Юра же, наоборот, держит трепетно, нежно, любовно, мишино лицо меж своими ладонями заключая в плен. Кончиками пальцев легко-легко за ухом водит, скорее инстинктивно, чем специально, по атласно-чувствительной коже. А целует, в противовес, исступленно, дико, ловким языком глубже скользя, дальше, в манящий жар толкаясь, глаза зажмуривая крепко. Всю свою дребезжащую внутри благодарность вкладывает, как может, как умеет.
И оба они успокоение в этом находят, утешение, когда затихает скрежащий в грудине первостепенный шок.
До местной управы будут в громоздкой, густой, но уютной тишине ехать. Как всегда. Как угодно, только не словами. Потому что никто и никогда из них это вслух не произнесет, то самое, клишированное, глупое, что часто бездумно вторят в дурацких мелодрамах, но единственно правильное, такое простое, но всеобъемлющее, первородное, вечное, как сама вселенная. То, что есть первооснова, что теплится внутри маленьким огнивом, способным вспыхнуть словно взрыв сверхновой.
Никогда вслух не произнесут, но слова и не нужны, когда это чувство великое на двоих делят