Work Text:
Башня мертвецки тихая. В прямом смысле.
Снаружи даже не закончили убирать трупы – ни порождений тьмы, ни солдат; их этим заниматься не обязали – видимо, в качестве награды за сомнительные боевые заслуги – но вид из окон казарм уже неизменно был удручающим. В сезон дождей стоило бы уже торопиться, пока тела не начали вздуваться от влаги; их собирали и сжигали, сжигали и продолжали собирать дальше, чтобы тоже предать огню – просто одни как мусор, а другие с каким-то подобием почестей на спешно собранных погребальных кострах.
Андерсу сразу ясно дали понять, что подписывается он не на беззаботную жизнь в каком-нибудь далеком Ривейне, где не пришлось бы думать ни о работе, ни о храмовниках, но до событий последних дней грязь его нынешнего быта была хотя бы терпимой. Теперь она жирным слоем покрывает его лежанку в казармах, обволакивает все его тело, заливает уши и лезет в рот – и у него почему-то не получается ее смыть.
Ночами ему снились порождения тьмы самых разных сортов – жуткие твари, которых он видел, и другие омерзительные создания, с которыми ему хотя бы повезло не знакомиться лично. Утром он просыпался с рассветом, и если раньше с рассветом приходилось тащиться в другую часть эрлинга на очередную назначенную командором миссию, теперь его встречала относительная – и совершенно безрадостная – свобода.
Новый сенешаль ожидаемо назначил его главным целителем, и толку от него практически не было, потому что уже через два дня стало по большей части некого и лечить; в остальное время к нему приходили разве что разгребающие завалы рабочие, иногда умудряющиеся неудачно вывихнуть ногу или решающиеся воспользоваться случаем и показаться лекарю без оплаты. Таких и то являлось к нему не много – поэтому целыми днями ему оставалось разве что куковать.
В последнее время стало совсем паршиво. Может, потому что раньше особо не было времени думать – теперь оно появилось, когда отсутствие пациентов позволило ему бесцельно бродить по крепости неприкаянным призраком.
Выводы, к которым он все же успел прийти, оказываются крайне неутешительными – и, похоже, для него одного.
Никого больше, это, кажется, так и не беспокоит. По крайней мере, не так.
Справедливость – к его огромному удивлению – смирился первее всех; Сигрун была расстроена, но ее давно не пугала смерть; у Веланны людские дела всегда вызывали разве что отвращение; обсуждать что-то с Огреном имело бы столько же смысла, как вести светские беседы с пивными бочками; Нейт был слишком занят – и прагматичен просто до тошноты.
Таким прагматичным был не он один, и не то, чтобы это было не очевидно; просто раньше это никак Андерсу не мешало. Будь он чуть более черствым, не мешало бы и сейчас.
Но.
Ах, какое хорошее, славное «но» – сестры-церковницы при Круге бы на это одобрительно закивали своими поседевшими головами и грустно заулыбались, потому что наконец-то он что-то понял, наконец-то свет Создателя тронул и его беззаботное, себялюбивое сердце. Не то чтобы это имеет к Создателю хоть какое-то отношение; чтобы чувствовать себя последним уродом, глядя на объятый пламенем город, в котором, может быть, осталось бы меньше трупов, если бы ты настоял на том, чтоб его не жгли, необязательно каждый день зачитывать в церкви Песнь Света.
Какая ирония. Его редкие едва проклюнувшиеся хорошие качества сдались бы только тем, кто ежедневно и еженощно напоминал ему, что он сгниет в одинокой высокой башне посреди озера – потому что так сказала Андрасте, или потому, что кто-то подумал, что она так сказала.
Он не сгнил в башне – и для церкви это было, пожалуй, страшнее любой бессердечности; или не пожалуй. Или просто так было в правилах и законах.
В первые дни уже стало ясно, что никто ничего им не сделает; к стенам крепости не подступали ни порождения тьмы, ни армия королевы. Словно никому не было дела. Словно это было в порядке вещей, словно это было дозволено; дозволеннее, чем ставить подножки храмовникам, дозволеннее, чем перебираться вплавь через озеро, дозволеннее, чем все его существование за пределами холодных, доходящих до самого неба каменных стен.
Может, он просто научился прятать эгоизм за громким, напускным бескорыстием. Может, он стал так в этом хорош, что в своей праведности убедил сам себя.
А может он просто хотел сбежать за море, где никто бы его не трогал и не нашел – где он бы любовался ривейнскими портами и острыми антиванскими шпилями вместо серых каменных стен, таких же, как в Кинлохе, и где ему бы приходилось беспокоиться разве что о том, как не перейти дорогу тем, кому бы не следовало, зарвавшись и опьянев от свободы, а не о храмовниках, поклявшихся караулить его вопреки благословениям королевы и не о том, чего на самом деле стоит его такая хлипкая, в любой момент готовая рухнуть защита.
А может, а может.
А может он останавливается у закрытого кабинета просто от скуки.
Просто кому-то нужно было четче обозначать границы между командиром и подчиненными.
Он стучит так, чисто для галочки, и открывает дверь, не дожидаясь ответа; не то чтобы это было совсем опрометчиво – он бы все равно его не дождался. Командор даже не отрывает взгляд от бумаг у себя на столе.
– Ты что-то хотел, Андерс? – спрашивает она, так и не поднимая глаз; заметила, значит, все-таки. А он-то и не надеялся – зря, наверное.
Давно следовало понять, что она замечает больше, чем подает виду. Иначе, вероятно, до командорства не вышло бы дослужиться.
– Да так, – говорит он напускным скучающим тоном, занимая одну из скамеек в темном углу у входа, – наслаждаюсь давно забытыми радостями безделья.
Ему кажется, что он даже слышит смешок. Еще ему кажется, что он даже видит улыбку, проскользнувшую на ее извечно холодном, как правило не выражающем ничего лице; или это так просто играют тени, падающие от свеч.
Андерс ждет, когда его отчитают. Так бы случилось, вломись он к Первому Чародею и заяви, что это потому, что ему нечем себя занять; у того были свои фавориты, чьи выходки он был бы готов терпеть, но подобная глупая дерзость – это было бы просто смешно.
То, что в полумраке комнаты, в которую не смели бы без позволения зайти ни сенешаль, ни командир гарнизона, его встречает только тишина, нарушаемая разве что скрипом пера, водимого по бумаге, кажется почти издевательством. Почему-то.
Будто он ждал, что она станет стариком в чародейской робе. Будто в этом был бы какой-то смысл.
Командор Махариэль была странной. Она была заметно младше его, заметно ниже, заметно на первый взгляд незначительнее – когда он увидел ее впервые, ему подумалось, что он напоролся на рекрута. Держалась она, правда, совсем иначе, и говорила тоже – уверенно и спокойно, не боялась ни скверны, ни крови, ни беглых магов; последнее пришлось особенно кстати, как и то, что перед королевой ей не нужно было склонять головы.
Ему, конечно, было известно, что кто-то убил архидемона в Денериме; что это была эльфийка и, кажется, из кочевников – по крайней мере, так говорили те, кто при Денериме взаправду был. Андерс порадовался за нее тогда, за Денерим тоже – и благополучно забыл; в его маленьком мире было мало места для героизма – и если ему хотелось расширить его границы, стоило бы думать не о чужих подвигах, а о том, как вырваться из башни после года в одинокой всеми забытой камере в подземельях, за который у храмовников появилось еще больше причин не сводить с него – да и со всех вокруг тоже – глаз.
В его планы – изменчивые, недоделанные, необдуманные – не входило встречаться с Героиней Ферелдена, потому что ему никогда не попадался кто-то достаточно важный, чтобы не позволить ему вернуться к исходной точке в виде его маленькой неубранной кельи, заваленной старыми изношенными вещами, исписанными кривым почерком манускриптами, книгами в потертых обложках и плохо спрятанными между страницами письмами, присланными из Киркволла. С собой он никогда ничего не брал; видимо, и так чуял, что оно не особо имело смысла.
В Башне Бдения ему впервые выдалось пожалеть, что он не взял с собой ничего, что хотя бы могло напомнить ему о Карле – а потом вспомнил, что все еще знает, куда писать.
Его сны превратились в парад однотипных кошмаров, сопровождаемых тихим, пронзающим его уши непонятно откуда взявшимся шепотом, его глотку драло от выпитой крови еще неделю – но он наконец-то мог задышать так, как в последний раз дышал в глухой деревне на севере еще до того, как рядом с его домом сгорел сарай.
За это Андерс был благодарен.
Благодарность встречалась кивком и уже приевшимся слегка неловким пожатием плеч.
Командор Махариэль была всегда собрана, последовательна и, когда ей то было нужно, упорна и непреклонна – но в остальном лишь в меру строга к каждому из них; ей легко давалось раздавать уверенным тоном приказы, но ему казалось, что порой ей этого не хотелось. За стенами крепости и вне ожесточенных кровавых битв она снова казалась меньше, юнее и незаметнее, и иногда говорила странные для командора вещи – например, просила звать ее просто Кирис, без звания и фамилии. Никто, разумеется, не решился. Больше она не просила и даже об этом не вспоминала; Нейт однажды сказал ему, что это, может, была такая проверка – обратись к ней кто так по-панибратски, отправился бы по возвращению драить в крепости полы до тех пор, пока в них не увидится отражение.
Андерс посмеялся на это, потому что так делал разве что Нейтов печально известный папаша, которому нравилось муштровать оказавшихся под его командованием несчастных; обвешанной свежими званиями девчонке из леса, которую, будь она из Круга, в эти несчастные двадцать с чем-то лет едва бы допустили до Истязания, было скорее одиноко, чем скучно среди слишком серьезно воспринимающих ее солдат.
В чем-то он оказался прав – с ней можно было говорить, как с простым человеком; она хотела, чтобы так с ней и говорили. В ней было много чего еще помимо умения ловко нарезать генлоков – иногда она умела смеяться, иногда умела злиться по-настоящему даже на глупости; в ней не было ни одной искры магии, но она ее не боялась, и все говорила о ведьме, с которой якшалась во время Мора – зато стороной обходила церковников, с выпяченным презрением рассматривающих татуировки у нее на лице.
В чем-то он ошибался – потому что ее взгляд был холодным тоже по-настоящему; потому что простой девчонкой из леса она совсем не была.
– Что пишешь?
Вопрос он задает все так же бесцельно; просто чтобы отвлечься от мыслей о трупах на улице. Ей, счастливой, видимо и так некогда думать. Жаль, что не всем так везет.
– Отчет в Денерим, – бесстрастно отвечает она. – Анора хочет услышать от меня про Амарантайн.
А вот и оно.
Червь, выедающий как яблоко содержимое его черепа.
И уже не смешно и не скучно.
Наверное, ему бы хотелось услышать дрожь в ее голосе, легкую паузу – хоть что-нибудь, указывающее на то, что это так же сильно душит ее по ночам запахом дыма и горелого мяса; никто из них не спит крепко – но после таких приказов он не может не удивляться, почему остальные вовсе не разучились смыкать глаза.
Она не такая, командор Махариэль.
О своих приказах она спокойно пишет отчеты.
– Так просто, да? – усмехается он; получается достаточно горько, чтобы можно было додумать все, что он не решил сказать.
– Это формальность, – все такой же по-простому жестокий, равнодушный ответ; может, додумывать таким, как она, не пристало. – Констебль докладывал ей об этом лично. Не думаю, что его версия отличается от моей, но, видимо, таковы правила. Я не спрашиваю. Вряд ли это что-то меняет. Если бы у нас были проблемы, мы бы узнали об этом уже давно.
– И больше нечего сказать?
– О чем?
Она наконец поднимает взгляд; в нем Андерс читает легкое непонимание, будто ей правда невдомек, к чему все эти вопросы. Будто это правда что-то настолько абстрактное, настолько неважное, что это нужно доходчиво пояснять.
Укол злости, который он чувствует, сразу же хочется задавить; он знает свое место. Он знает, чего стоят храмовники, чьи тела они прятали неподалеку от еще стоявшего тогда Амарантайна; он знает, чего стоит одолжение, выпрошенное у королевы. Он знает, чего стоят звания – и что, наверное, могло быть хуже, если бы им командовал вконец очерствевший старый хрыч, который не спускал бы ему даже малейшую дерзость.
Возможно, худшим из его изъянов, которые не сумел вытравить даже год наедине с темнотой, тишиной и Андрасте, так и осталось неумение промолчать.
– Ну, я даже не знаю, – он разводит руками; его голос звучит притворно-шутливо, но это совсем не шутка, – мы сожгли город с живыми людьми. Сколько это было, недели две, три назад? Мне бы такое не забылось и через год. Нечасто такое делаю, признаюсь. А ты?
Прямое обвинение, ничем не прикрытое, кроме будничного, но совсем не беззаботного тона; оно попадает в цель – но какова цель, он тоже не знает.
Может, не так уж и важно, насколько Махариэль бессердечная. Может, ей бы стоило отвесить ему оплеуху, отрезвляющую и звонкую, чтобы напомнить, что они все здесь увязли по колено в грязи, несмывающейся, черной, смолянистой и гадкой; что чтобы оказаться здесь, изначально стоило принять в себя эту грязь.
Так бывает, когда некуда себя деть.
Немножко жестокой правды из чужих уст – чтобы окончательно пришлось с ней смириться; это бы ему помогло. Не получилось бы больше смотреть на некоторые вещи по-старому, но, что ж. У него и так не особо-то получалось.
А она вздыхает. Устало и тяжело.
– Что ты хочешь, чтобы я сказала?
– Не знаю. Тебе никого не жаль?
Андерс видит, как смыкаются ее челюсти; это вспышка, как от ударившей молнии за окном – она дергается, как ошпаренная, больше не равнодушная, не холодная и теперь неспособная найти слов.
По крайней мере, на его языке.
– Fenedhis, – она качает головой; край ее губ дергается, нервно и рвано – а потом она замирает, но всего на мгновение. – это что-то меняет, жаль мне или не жаль? Это так тебе важно? Это кому-то поможет? Это кого-то вернет?
Она поднимается из-за стола; это заставляет его напрячься. Необдуманно, иррационально – потому что ей бы незачем было ему угрожать.
В последнее время Андерс думал о ней как о холодной сволочи с пустым равнодушным взглядом. Возможно, это тоже заронило зерно сомнений, глупое и абсурдное – но какое уж есть.
Ему не нравятся ее вопросы, все такие же прагматичные.
Ему не нравится, что на них не получается подобрать хороший ответ.
– Если бы мы потеряли время, Башня бы просто так не отделалась, – продолжает она, и ее голос заметно громче, строгий, категоричный. – И что потом? Мы могли бы не вернуться из логова Матери, и что тогда? У Ферелдена не осталось бы ни Стражей, ни связи с Вейсхауптом. Этот эрлинг сгорел бы так же быстро, как город. Ради чего? Чтобы было проще умирать с чистой совестью?
– Хорошо, – он тоже борется с желанием вскочить с места; пока его пальцы всего лишь впиваются в ладони, уже непроизвольно сжавшиеся в кулаки, – хорошо. Только мы ведь выжили, не заметила? Не хочешь допустить, что все могло закончиться немного иначе, если бы мы не поставили на этом городе крест?
– Не хочу, Андерс, – отрезает она. – Я знаю, что такое, когда ты сам за себя. Легко грезить о лучшем варианте, когда на кону только ты, и проиграешь, если не выйдет, только ты. Извини, что не могу себе такое позволить, потому что мне надо наперед думать, как вытаскивать нас всех из дерьма.
Он не отводит от нее взгляд. Это тоже своего рода вызов, и он не хочет сломаться, проиграть, сдаться – пусть она даже не знает, что с ней играют в эту игру.
– Это, значит, ради нас? А тебя об этом просили?
– Просили, – отвечает Махариэль без доли сомнения; это слово звучит как плевок, расстроенный, злобный, горький. – Это даже не моя страна, Андерс, чтобы я за нее впрягалась, но это мой орден и мои обязательства, и у меня больше ничего нет.
Как и у тебя.
Она этого не произносит – Андерс все равно слышит, потому что так и есть, потому что это правда, потому что в Серые Стражи принимают даже тех, кому давно пора бы на виселицу; чтобы у них ничего не осталось – и чтобы последнюю выгоду из них все же получилось извлечь.
Когда он пил скверну, его не волновали ни клятвы, ни кодексы; он бы согласился на все, просто чтобы не возвращаться в кандалах в Кинлох, обратно в одиночество своей кельи, в черную пустоту своей камеры глубоко под землей.
Молчаливая эльфийка-совсем-не-рекрут, едва достающая ему до плеча, не казалась страшнее отряда солдат в тяжелых доспехах и солнечного клейма.
Наверное, она и не была.
То, на что подписалась и она, и он, и все остальные, не было тоже; оно просто было тяжелым, и грязным, и душащим, как потолки, пол и воздух Глубинных Троп.
Кирис Махариэль верила в эти идеалы, похоже, всем сердцем, какими бы бескомпромиссными они не были.
Побеждать в войне, не сметь расслабляться в мире, а потом смиренно отдавать свою жизнь.
Андерс не запомнил дословно, потому что тогда казалось, что ему это было не нужно; потому что это все было совсем не всерьез.
По крайней мере, ему так хотелось.
Его не спрашивали. Даже если бы спрашивали, ответ вряд ли хоть на что-то бы повлиял.
– Не ты это сделал, – она садится рядом с ним; хочется отшатнуться – но он сдерживает порыв, – а я.
Ее голос звучит почти примирительно.
Андерс не знает, почему, но ему будто становится стыдно.
– Спасибо, не надо, – отмахивается он, – то, что я хочу услышать, просто так озвучивать необязательно.
– Я говорю, как было, – пожимает плечами она, – это мой выбор и мой приказ. То, что я сказала здесь тебе, я скажу любому, кто меня спросит.
– Что, даже тем, кто из-за тебя кого-то похоронил?
– И им тоже.
Он мог и не спрашивать. Он знает, что так и будет.
Что она скажет эти слова таким же ровным, спокойным тоном – и посмотрит своими ничего не выражающими глазами; без соболезнований и даже капли стыда.
– Пусть остальное останется между мной и Творцами, – добавляет Махариэль тихо. Это почти как признание, которое ему так хотелось услышать – и от которого, он уже знает, не изменится ничего.
– И что с тобой сделают твои Творцы? – зачем-то решает он отшутиться. – Надеюсь, они хоть милосерднее, чем Создатель.
– Я не знаю, – ее голос неизменно серьезен. – По крайней мере, они не притворяются милосердными.
Он хмыкает себе под нос. Так вот кто сделал ее такой пугающе твердой, безжалостно честной.
Плохо известные ему Стражи и совсем чужие для него боги.
Никого из них Андерсу не хотелось бы понимать.
Он ничего не чувствует.
Его голова не была такой пустой очень, очень давно; без шепота, без его собственного голоса, делящегося на два, без страха, отчаянья, злости.
Они все растворяются в дыме, поднимающемся до самого неба, неестественно красного, неестественно яркого – он не может отвести взгляд, потому что больше смотреть и некуда, потому что раньше там было здание, возвышающееся над ним гильотиной, а теперь его нет, и есть только небо, и есть только дым.
Есть вопросы знакомым голосом, которые тут же теряются на границе его сознания, но ему прекрасно известен их смысл.
Почему, Андерс.
Зачем, Андерс.
Как же так, Андерс.
Как ты мог, Андерс, как ты мог засыпать по ночам, как ты мог ходить по этой улице каждый день, как ты мог смотреть мне в глаза, как ты мог смотреть им в глаза, как ты сможешь смотреть в них теперь.
В нем от Серого Стража нет ничего, кроме скверны в крови, кошмаров во снах и головной боли на Глубинных Тропах, трезвонящей об опасности; от него бы не было толку, слишком своевольного, своенравного, неспособного держать язык за зубами и не перечить.
Он покинул их, даже не обернувшись, и ни разу об этом не пожалел – но они все равно въелись ему под кожу, ядовитые, обреченные и отчаянные; наученные любой ценой побеждать.
Для Хоука у него есть только простые ответы, простые и бессердечные, не годящиеся на то, чтобы тушить пожары и доставать тела из-под обломков благословленных Создателем стен: про его обязательства, которые ему никто не давал, о которых никто его не просил, за чье исполнение никто не скажет ему спасибо – и у него не будет ни одного оправдания.
Они ничего не меняют.
Никто не соберет заново по частям церковь.
Никто не сотрет солнце со лба у магов в стенах Казематов.
Никто не потушит сгоревший Амарантайн.