Work Text:
Заброшенное здание старого городского театра в ночной темноте возвышалось над пустырем, как притаившееся чудовище с множеством темных глазных провалов на месте разбитых окон. Когда-то поблизости были пруд с фонтаном и ухоженный парк, но теперь вокруг наблюдались только разруха, липкая весенняя грязь и неизбежные следы вандализма — разбитые мраморные статуи и неприличные надписи на стенах. В скорбных расколотых лицах бывших муз читались тоска и уныние.
Юнхо почтительно остановился на пороге перед тяжелыми двустворчатыми дверями и похлопал по карманам, проверяя на всякий случай, на месте ли фонарик и револьвер. В колючих кустах по дороге он едва не оставил половину нового пальто вместе с шляпой и клоком собственных волос.
Одна из створок была приоткрыта, маня черной щелью темного провала. Юнхо налег на нее плечом, распахивая внутрь, и ненадолго замер, прислушиваясь, когда натужный скрип двери протяжным эхом отозвался под потолком. Кажется, где-то в ответ робко пискнула летучая мышь.
В театрах Юнхо никогда раньше не был. Перешагивая через расколотый деревянный порог, он подумал, что, вероятно, должен бы в этот момент испытать почтительный культурный трепет перед миром высокого искусства, но вместо этого только нестерпимо хотелось чихнуть от пыли.
Сонхва любил балет и традиционные музыкальные представления чхангык, при возможности ходил по контрамаркам на все премьеры и звал остальных коллег, но они редко составляли ему компанию — лично Юнхо так ни разу и не собрался, не до конца уверенный, что ему будет интересно.
Вот кинотеатры — совсем другое дело. Ожившие картинки на огромном экране иногда казались невероятнее любой древней магии — особенно при учете того, что ни грамма этой самой магии для их создания не использовалось. На американский анимационный фильм про спящую в хрустальном гробу принцессу Минги заставил его сходить шесть раз, и потащил бы еще, если б не закончился показ. А самому Юнхо больше всего нравились вестерны.
Лунный свет падал сквозь разбитые окна серебристо-голубыми пятнами, выхватывая шахматные мраморные плиты пола. Сразу за входными дверями простирался длинный холл, параллельно ему по бокам тянулись два коридора с гардеробными и маленькими отдельными комнатками для отдыха особо почетных гостей, если верить старой схеме здания, которую он успел посмотреть в архиве. В противоположном конце виднелись две укрытые коврами широкие лестницы, ведущие на второй этаж. Юнхо остановился, внимательно оглядываясь по сторонам, но ничего необычного или привлекающего внимание не заметил.
Его собственные шаги раздавались по холлу гулко и одновременно глухо. Он задрал голову, разглядывая потолок — фигурная лепнина и плохо различимые во мраке фрески с крылатыми фигурами, — потом быстро поднялся по одной из лестниц. Ковер неприятно пружинил под ногами и от каждого движения выплевывал в воздух маленькие облачка пыли.
Интересно, почему такое величественное и огромное здание просто забросили. Да, оно располагалось в не самом благополучном районе города, многие гости опасались сюда приезжать по вечерам, если у них не было персональных автомобилей. Но при переезде владельцы не забрали ни мебель, ни роскошные элементы убранства — просто бросили все на произвол времени и воров. А последние здесь явно уже побывали и не один раз: некоторые двери были сломаны или распахнуты настежь, на полу валялись обломки стульев и другой мусор, кое-где из стен были буквально выдраны фигурные бронзовые подсвечники.
Новое здание театра два года назад построили в центре, недалеко от Кафедрального — и единственного католического — собора в городе, что весьма расстроило священников и немногочисленных прихожан, недовольных таким «бесстыдным» соседством. Если бы вместе с театром с окраин перенесли еще и цирк — тогда Юнхо совсем не удивило бы, если б дело дошло до митингов перед мэрией.
Он осторожно перешагнул скомканную и грязную портьеру, валявшуюся прямо на полу, и прошел в большое круглое помещение с куполообразным потолком — видимо, банкетный зал. В нем оказалось совершенно пусто, даже мусора видно не было, не считая серых клочьев пыли по углам. Лунный свет щедрыми лучами лился сквозь чудом уцелевший стеклянный купол и плясал радостными искрами на огромной хрустальной люстре, которая свисала над центром зала на толстой железной цепи. Должно быть, когда на ней зажигали свечи — тысячи свечей — зрелище было по-настоящему чарующим. Даже сейчас, в полумраке и в пыли, эта люстра производила неизгладимое впечатление. Юнхо почтительно обошел ее по кругу, краем глаза заметил, как в дальнем конце зала медленно зашевелились тени, но привычно их проигнорировал и нырнул в одну из боковых дверей, которая, как оказалось, вела в бывшие гримерки.
Сцену и зрительный зал он решил оставить напоследок, сначала тщательно осмотрел все маленькие комнатки и буфет, потом снова спустился на первый этаж и внимательнее изучил холл с гардеробом. Из-за своеобразной архитектуры — длинные коридоры-нефы и купол над «алтарной частью», роль которой играла сцена, расположенная прямо под банкетным залом, — театр казался пустым заброшенным храмом.
В кармане ждал своего часа карманный фонарик, но, учитывая щедро сочившийся отовсюду лунный свет, необходимости в нем пока не было.
Хотя Юнхо неплохо видел даже в куда более кромешной темноте — это очень помогало ночами в приюте, потому что электричество там экономили, а Минги темноты боялся всегда, но особенно в детстве, так что Юнхо нередко приходилось за руку отводить его в туалет и сторожить потом под дверью, «просто на всякий случай».
Впрочем, близкий большинству людей страх темноты нельзя назвать таким уж глупым, особенно когда точно знаешь, что если тебе в ней мерещатся неведомые чудовища и другие опасности — далеко не всегда они именно мерещатся.
Так что, пожалуй, хорошо, что Минги не пошел вместе с ним на это расследование, а остался заниматься выписками из архива по другому делу.
Впрочем, после того, как Минги спонтанно пришлось вступить в брак, они стали проводить вместе гораздо меньше времени — не специально, так получалось… Новые обязанности и ответственность неизбежно меняли привычный уклад жизни, Юнхо это прекрасно понимал, просто пока до сих пор не до конца привык, хотя прошло уже больше года.
Шепот начался не сразу. Шелестящий, на грани осознания, настойчивый, но такой тихий, что невозможно было разобрать слов.
Тени осмелели и подползли ближе, таясь под грудами мусора на полу. Прячась, но продолжая неотступно следовать за каждым его шагом.
Юнхо сквозь рубашку безотчетно коснулся висевшего на шее латунного креста — совсем простенького, он купил его еще в детстве на чудом заработанные разноской газет деньги. Никакой магической или святой силы он от этого талисмана никогда не ощущал, да и тени и другая нечисть на него не реагировали, но сам по себе жест был привычным и помогал сосредоточиться.
Больше всего всегда пугает незнакомое, неизведанное и непонятное. Простые обыватели считали, что во всех заброшенных домах обязательно рано или поздно заводятся призраки.
Но на самом деле это было совсем не так.
Остаточная негативная энергия могла принять какую-то определенную форму и приобрести зачатки разума наравне с охотничьим инстинктом, но обычно это происходило в больницах, на скотобойнях, незаконных фабриках и в кладбищенских храмах — местах, которые были тесно связаны со множественными смертями. Еще случалось, что такие места притягивали к себе дикую мелкую нечисть, недостаточно крупную и сильную, чтобы найти себе место для жизни в городе, но всегда готовую полакомиться одиноко забредшим путником.
А вот если взять просто оставленный людьми некогда жилой дом, магазин, аптеку или другое общественное здание — куда выше шансы, что в там заведутся не мстительные хищные духи или еще какие-нибудь гости из Иномирья, а обычные бездомные маргиналы или нелегальные мигранты. Впрочем, таковые нередко тоже бывали и мстительными, и хищными.
Но что удивительно — в этом заброшенном театре Юнхо совершенно не чувствовал чужого присутствия.
Пустота буквально ощущалась кожей, звенящая и застывшая, такая, словно в окружающем мире на много миль вокруг не было больше ни единого живого — или даже не совсем живого — существа, помимо самого Юнхо.
Он еще раз обошел весь первый этаж в поисках магических следов, потусторонних аур, забытых проклятий, но вместо этого его везде поджидали только пыль и разруха.
Похоже, самое потустороннее во всем здании — он сам.
С этой неутешительной мыслью Юнхо встал в особенно яркий луч лунного света, пошарил в кармане и достал аккуратно сложенную записку на дорогой мелованной бумаге, щедро пропитанной цветочными женскими духами. Развернул и уже в который раз вчитался в витиеватые чернильные строки:
«Милый мой герой и спаситель, неужели ты правда совсем позабыл свою одинокую несчастную музу?
Я буду ждать тебя в ночь полнолуния в старом театре, в месте нашей первой встречи, чтобы сыграть тебе и только тебе мой последний и самый неповторимый концерт.
Приходи один и узнаешь ответы».
Ни нового смысла, но новых слов в записке почему-то не появилось — возможно, потому что на ней тоже не было никаких магических следов.
Конечно, она была адресована совсем на Юнхо, а некоему «Донхо», если верить надписи на конверте, и вообще проходила как «особо ценная улика» по новому делу, которую он вынес из кабинета тайком и вопреки правилам.
Само это дело сначала попало в главный полицейский участок Кёнсона под грифом «самоубийство» и со строгим наставлением сверху закрыть его как можно быстрее, но вместо этого начальник полиции Ким Енхван — или для них просто «Енхван-хен» — передал дело в спецотдел по расследованию паранормальных преступлений, несмотря на откровенное неодобрение чиновников из министерства.
Юнхо лично слышал, как их посланник возмущался и кричал в коридоре участка: «Скоро выборы в мэрию, а вы опять раздуваете из мухи слона! Просто еще одна мертвая проститутка, чего тут может быть необычного?!»
Разумеется. Особенно когда тело жертвы нашли в ванной посреди розовых лепестков, черных свечей и начертанной кровью пентаграммы. А ее предсмертная записка была адресована некоему «Донхо», в то время как единственным человеком с таким именем в круге знакомств жертвы был младший судья Чон Донхо, которого с ней несколько раз видели в ночном клубе.
В основе трагедии лежала старая как мир история про вдовца, не вынесшего одиночества и нашедшего себе новую жену, а та ожидаемо невзлюбила его детей от первого брака и при первой возможности выгнала их из дома. Младшая дочь, Пэ Хоннен, пошла работать машинисткой на почту, а вот старшая, Пэ Чанхва, всегда мечтала стать актрисой и все-таки добилась своего, сумев поступить в театральную труппу, и заблистала на сцене. Вот только счастье было недолгим: два года назад у Пэ Чанхвы якобы случился выкидыш, из-за которого ее с позором выгнали из театральной труппы, а вскоре после этого сам театр закрылся и труппа распалась. Раскопав эту информацию, Хонджун сразу сделал охотничью стойку, как гончая, утверждая, что такое совпадение явно было неспроста — впрочем, он вообще ко всем совпадениям всегда относился подозрительно и настороженно.
После этого трагического поворота судьбы Пэ Чанхва, вероятно, совсем отчаялась, потому что пошла работать не на почту к сестре, а выбрала обманчиво более легкую, но и куда более опасную профессию «ночной бабочки», быстро заработав определенную популярность в теневых кругах города.
Минги и Чонхо удалось отыскать в судебном архиве подтверждение, что Чон Донхо несколько лет назад помогал семье Пэ решить проблему с наследством, и это дополнительно подтвердило факт его знакомства с Пэ Чанхвой.
Но он не просто был чиновником, официальные публичные связи которых с «ночными бабочками» категорически не приветствовались (хотя, разумеется, о менее публичных связях все понимающе умалчивали).
Нет, куда хуже то, что Чон Донхо был женат и его собственные дети возрастом годились Пэ Чанхве в братья.
Но в любом случае вся эта предыстория привела к тому трагическому факту, что несколько дней назад Пэ Чанхва то ли убила себя, то ли была кем-то убита, и на месте преступления, изрядно похожем на незаконченное жертвоприношение темным силам, осталась записка, которая, по уверениям сраженной горем Пэ Хоннен, была начертана гораздо более аккуратно и старательно, чем обычно писала ее сестра, словно кто-то имитировал ее почерк.
Разумеется, Чон Донхо отказался давать какие-либо комментарии, а тем более — следовать инструкциям в записке. Но главное — у него было алиби на ночь смерти Пэ Чанхвы. Осмотр самого места преступления выявил следы черной магии и алхимии, но это породило гораздо больше вопросов, чем ответов.
На их спецотряд продолжали давить из министерства, требуя немедленно закрыть дело, признав обычным самоубийством на почве неразделенной любви, в то время как Пэ Хоннен умоляла поскорее отыскать убийцу и вернуть ей тело «несчастной сестры» для похорон. Ее спешка тоже казалась подозрительной, не говоря уж о том, что у нее как раз алиби не нашлось.
С другой стороны — родственникам жертв часто было свойственно врать или недоговаривать, упорно оберегая секреты тех, кому уже все равно.
Зацепок кроме записки не было, мотивы оставались невнятными, лабораторный анализ магических следов результатов не дал, так что они оказались в тупике.
Поэтому ко второй бессонной ночи, взглянув на бледные усталые лица коллег, Юнхо решил действовать лично: тайком стащил записку и отправился проверить, что же ждет одинокого гостя ночью в полнолуние в заброшенном театре.
Возможно, не самый благоразумный поступок в его жизни, но он захватил с собой оружие и запасся защитными талисманами, так что риски были минимальны.
Особенно если принять в расчет тени.
Словно почувствовав его мысли, чернильные сгустки темноты наконец перестали прятаться за грудами мусора и подползли ближе, жадно обвивая ноги, пользуясь тем, что поблизости не было свидетелей. Особо смелые капли черноты даже прилипли к пальцам, когда Юнхо положил ладонь на перила лестницы, но он стряхнул их, как воду, и снова решительно поднялся на второй этаж.
Близилась полночь, а никаких новых зацепок он по-прежнему не нашел, что весьма печалило. Возможно, пора наконец проверить сцену?
Смутный шепот в голове стал громче, стоило только снова шагнуть в банкетный зал, но Юнхо привычно его проигнорировал. Прошел в центр и встал прямо под люстрой, задрав голову. Сокрушительная масса железа и хрусталя снизу была похожа на погасший магический круг. Или, быть может, портал в Иномирье.
Кажется, он задумался или даже, возможно, впал в короткий транс, завороженный лунным блеском на граненом хрустале, потому что из этого состояния его внезапно вырвали сразу несколько событий, произошедших почти одновременно.
Тени всполошенно плеснули в стороны у него из-под ног, прячась в дальних концах зала.
С лестницы донеслись торопливые шаги, которые он должен был услышать гораздо раньше, еще в холле.
А потом входная дверь зала с грохотом распахнулась, ударившись о стену и подняв сноп пыли и штукатурки, и под куполом заметался знакомый испуганный крик:
— Юнхо-я, берегись!!!
Он повернулся медленно и удивленно, как во сне, но в следующее мгновение его в буквальном смысле сшиб с ног жесткий и очень костлявый снаряд.
Мир перевернулся и опрокинулся, и Юнхо изумленно заморгал, глядя в сводчатый потолок, не сразу поняв, что именно произошло. Потом почувствовал пульсирующую боль в ушибленных копчике, локте и спине и запоздало пришел к выводу, что его с разбегу уронили прямо на холодный и очень твердый мраморный пол. Правда, справедливости ради стоит отметить, что головой он не ударился, потому что его затылок заботливо придержала знакомая мозолистая ладонь.
Но больше ничего не произошло. Вокруг них в полной тишине, нарушаемой только прерывистым дыханием, медленно оседала обратно поднятая резким движением пыль.
Юнхо моргнул еще раз и осторожно уточнил:
— Хен, что не так?
Хонджун явно бежал, долго и очень быстро, потому что запыхался так, что не сразу смог прохрипеть в ответ невнятное:
— Сейчас… минуту… разброс во времени…
Он торопливо пытался отдышаться, но при этом никаких попыток подняться с Юнхо не делал. Конечно, не то чтобы Хонджун был тяжелым — и не то чтобы его вес был для Юнхо чем-то непривычным, хотя обычно они лежали вместе в совсем других обстоятельствах и с большей долей комфорта.
А потом вдруг по всему залу разнесся протяжный, но очень громкий и противный скрип, такой, что от него тут же заныли зубы. И прямо на глазах Юнхо, все также смотревшего в потолок поверх чужой взъерошенной макушки, огромная люстра медленно качнулась, накренилась набок, мелодично звеня хрусталем…
И рухнула.
Медленно, как во сне, но так же неотвратимо.
Грохот от ее удара о мраморный пол раздался во всех смыслах сокрушительный, как взрыв бомбы, его наверняка было слышно даже в соседнем квартале.
Юнхо обхватил Хонджуна руками и инстинктивно попытался перевернуться, чтобы закрыть его собой от осколков, но проблема была в том, что Хонджун зачем-то попытался сделать то же самое, так что в результате их бесполезной возни по полу осколки прилетели по ним обоим. К счастью, они оказались не острыми и просто одарили россыпью синяков на спинах и руках.
В голове звенело эхо, как от колокольного перезвона.
Через несколько мгновений Хонджун наконец выпустил Юнхо из объятий, осторожно приподнялся на локтях, потом сел рядом, придерживая голову ладонью, словно в опасении, что иначе она отвалится, и скорчил выразительную гримасу, от души выругавшись:
— Да чтоб Иномирье провалилось в небытие со всеми своими тварями и демонами! Ненавижу эти треклятые видения!
Юнхо тоже медленно сел, не в силах отвести взгляд от огромного железного остова, похожего на тушу выброшенного на берег кита, и с трудом сглотнул.
Его едва успевшая начаться не такая уж успешная и счастливая, но единственная, а потому крайне ценная жизнь едва не оборвалась из-за какой-то люстры.
Люстры.
Не по вине древнего черного проклятья, не во время погони за опасным вооруженным преступником в темном переулке, не на пороге Иномирья.
Просто из-за бытовой нелепой случайности.
Хотелось бы усмотреть в падении этой люстры чей-то злой умысел или потустороннюю магию, но на ней не было ни капли негативной энергии — иначе тени бы почувствовали и предостерегли заранее.
Всего лишь истершаяся от времени и прогнившая ржавчиной железная цепь и сила тяготения. Элементарная физика.
Мгновение — и история дальше могла бы пойти совсем иначе.
Без него.
Минги бы ему такого точно не простил...
Юнхо сглотнул еще раз, потом демонстративно вздохнул и смахнул со лба спутанную челку — шляпа улетела куда-то в дальний край зала.
— Похоже, я слишком красив для этого бренного мира!
Хонджун посмотрел на него, как на ненормального, и больно пихнул острым кулаком под ребра, после чего проворчал:
— С этими дурацкими видениями наяву постоянно происходит рассинхрон во времени! Я никогда не могу понять, это уже произошло, происходит в настоящий момент или произойдет через несколько минут, дней или лет, — с каждым новым словом его голос набирал силу и пронзительность. — Со снами проще, они всегда показывают либо очевидно прошлое, либо отдаленное будущее, так что у меня достаточно времени, чтобы их понять и проанализировать… Но в этот раз! Думаешь, мне приятно было смотреть в замедленной цветной съемке, как тебя превращает в кровавую лепешку это хрустальное монструозие?! — он выразительно содрогнулся всем телом и отвернулся, мрачно разглядывая блестящие осколки вокруг, которые превратили пол зала в минное поле, потом скривился и помассировал висок. — Еще и отходняк потом после видений всегда… Как похмелье, только без веселого бодрящего опьянения перед этим.
Юнхо сочувственно поморщился. Дар ясновидения был у Хонджуна с детства и, по его собственным словам, изрядно портил ему жизнь, сон и настроение. Хотя в то же время надо признать, что эти видения не раз помогали им в расследованиях, позволяя найти решение загадок или даже увидеть прошлое. Обычно они приходили к нему во сне, но иногда короткие вспышки случались и наяву — как вот сейчас. И в данном конкретном случае Юнхо его дару был бесконечно благодарен.
— Спасибо… — начал он, но Хонджун нетерпеливо отмахнулся.
После чего развернулся и вдруг без предупреждения отвесил ему тяжелый подзатыльник — прямо по тому месту, которое сам совсем недавно защищал от удара о пол.
Юнхо озадаченно моргнул, потом выдал негромкое и почти обиженное:
— Ай, — поднял руку и осторожно потер пострадавший затылок. Звон в голове после падения люстры еще до конца не улегся, но, кажется, теперь к нему добавились новые ноты. — Хен, ты не обращал внимания, что после начала наших отношений ты стал распускать руки чаще и без колебаний?
Было немного больно, но больше смешно — правда, скорее от нервов и лихорадочного облегчения после миновавшей опасности.
Вместо того, чтобы смутиться или устыдиться такого грубого рукоприкладства, Хонджун только выразительно закатил глаза:
— «Отношений». Мне не нужны отношения, чтобы поддерживать дисциплину среди вас, придурков малолетних! — Юнхо не успел вставить, что сам Хонджун был старше их всего на год, как тот продолжил, сурово нахмурившись: — Какого демона ты вообще сюда поперся, никого не предупредив, да еще и в одиночку?! Обычно приглашение приходить одному как раз означает, что приходить в одиночестве категорически не следует! Мы же договаривались, что пойдем вместе!
Юнхо опустил взгляд на остро ткнувший его в грудь указательный палец и пожал плечами:
— Ты был занят отчетами, а я не хотел терять время.
На самом деле он подозревал, что в театре может оказаться какая-то ловушка, и хотел уберечь остальных от возможной опасности. Но зачем упоминать о таких мелочах?
Хонджун посмотрел на него очень пристально и так, словно все понял и осудил, но не стал озвучивать эту мысль вслух, вместо этого возмущенно фыркнул, наконец поднимаясь на ноги:
— И это — самый разумный и осторожный из моих подчиненных... Долго наш спецотряд не просуществует, я это вижу даже без предвидения.
Юнхо, не удержавшись, широко улыбнулся ему снизу вверх:
— Я был уверен, что ты придешь за мной.
— Что, тебе теперь тоже показывают видения из Иномирья? — с подозрением прищурился Хонджун.
— Нет, я просто давно и хорошо тебя знаю, — небрежно пожал плечами Юнхо.
Потому что это была чистая правда. Почти с самого первого дня их знакомства он нерушимо верил, что на этого человека сможет положиться всегда и во всем.
Хонджун прищурился еще сильнее, но протянул руку и помог ему встать, вздергивая на ноги с неожиданной для его комплекции силой.
Ким Хонджун — это компактная концентрация вечного раздражения, острого языка, заботливой агрессии и ненависти к существующему политическому строю.
Главное только — не ляпнуть случайно эту мысль вслух.
— Я осмотрел здесь все, кроме зрительного зала и сцены, — сообщил Юнхо, решив перейти к делу. Все-таки в этот заброшенный театр они пришли не на свидание.
Хотя само по себе свидание — не такая уж плохая идея…
— У меня пока не было никаких внятных видений, связанных с этим делом, — признался Хонджун, осторожно шагая между хрустальными осколками, которые блестели на полу, как крупные капли ночной росы. Только раз в сто опаснее.
— То есть в этот раз ты тоже бредешь вслепую в темноте, как все мы, простые смертные? — не удержался Юнхо.
Хонджун закатил глаза и не стал удостаивать подначку ответом, вместо этого объявив:
— Но логика и слова из записки про «сыграть неповторимый концерт» намекают, что сцена — самое вероятное место, где можно найти какие-то ответы.
Юнхо отряхнулся от пыли, правда, без особого успеха, и привычно зашагал за ним.
Тени даже не попытались их преследовать. Впрочем, неудивительно: они всегда смиренно затихали, когда рядом с Юнхо оказывался кто-то еще. Это было одной из главных причин, почему он с детства так не любил одиночество.
Как он и предполагал изначально, зрительный зал располагался прямо под банкетным. Спустившись по короткой лестнице, они оказались на очередной пыльной ковровой дорожке посередине самого верхнего ряда кресел. Дорожка уводила вниз по широким ступеням к сцене, совершенно пустой и черной, если не считать застывшего в самом ее центре белого рояля.
В зрительном зале окон не было, лунный свет сквозь распахнутые двери далеко не дотягивался, так что пришлось все-таки включить фонарики.
Их слабые длинные лучи выхватывали из объятий тьмы то серые пыльные чехлы на креслах, похожие на саваны, то тяжелый темный занавес, складки которого свисали по бокам сцены, то пустые бронзовые подсвечники на стенах. Юнхо опасливо покосился на потолок, но второй хрустальной люстры здесь не было, просто расписной плафон, фрески на котором были почти неразличимы в темноте.
— Пэ Чанхва умерла три дня назад, — заговорил Хонджун, освещая фонариком каждый ряд кресел, словно проверяя, не притаился ли там случайно забредший в эту глушь зритель. — Значит, то, что должен найти или увидеть здесь Чон Донхо «в ночь полнолуния», статично и, хм, не зависит от влияния окружающей среды.
— Да, романтический ужин за это время успел бы безнадежно испортиться, — Хонджун его попытку юмора не оценил и попытался пихнуть локтем в бок, но Юнхо был к такому готов и ловко увернулся. — Думаешь, жертва оставила ему тут подарок, который по какой-то причине не могла хранить дома или отдать ему лично? Или... «подарок» приготовил ее убийца, в надежде заманить сюда Чона Донхо?
— Оба варианта одинаково вероятны. Я не видел ничего конкретного, только обычное ощущение смутной опасности, но оно у меня в этом треклятом городе постоянно, — Хонджун ковырнул носком ботинка подозрительную выпуклость на ковровой дорожке, но это оказался просто очередной клок пыли.
Юнхо ненадолго замер на середине лестницы, внимательно оглядываясь по сторонам. Невольно вспомнилась не его мечта о музыкальных концертах и гастролях на большой сцене, и на мгновение померещилось, что в дальнем углу зала он увидел вместе с тенями знакомую человеческую фигуру… Но Юнхо усилием воли встряхнулся и отбросил эти мысли.
Хонджун успел за это время спуститься вниз, к сцене, и замер там, разглядывая одинокий рояль с почтительного расстояния. На нем что-то лежало, какая-то неразличимая во мраке груда, а крышка была приоткрыта, обнажая клавиши — словно невидимый музыкант должен был вот-вот усесться за придвинутый табурет и начать концерт. Но что гораздо интереснее — сбоку от рояля, тыльной стороной к залу, стояло высокое зеркало в человеческий рост, наверняка принесенное сюда из гримерки.
Юнхо тоже подошел ближе, посветил фонариком на эту инсталляцию и к слову вспомнил:
— Санни сказал, что пару раз видел жертву в «Серебряном свете» с разными клиентами.
Конечно, обычно Сан ходил в свой любимый ночной клуб с совсем другими целями… но сотрудники спецотдела быстро привыкали подмечать необычное поведение окружающих. Не говоря уж о том, что хозяин клуба давно был одним из их самых надежных информаторов.
Хонджун кивнул, не отводя взгляда от рояля:
— Я заглянул туда сегодня вечером, перед тем, как ехать за тобой, переговорил с Джанго и его ребятами. По их словам, Чон Донхо приходил в клуб всего один раз, они с Пэ Чанхвой поссорились, после чего он ушел и больше не возвращался. Это было три недели назад. Но знаешь, что особенно интересно? — он выдержал классическую театральную паузу, видимо, проникнувшись декорациями вокруг. — Джанго сказал, что жертва пару раз о чем-то разговаривала с женщиной в бордовом пальто.
Юнхо изумленно вскинул брови, потому что это было совсем не то, что он ожидал услышать:
— Кажется, в паре наших прежних дел уже фигурировала эта особа «в бордовом пальто». Я точно помню, что кто-то из свидетелей тоже ее упоминал… Как считаешь, гостья из Иномирья?
В отличие от полукровок, у которых были хоть какие-то права и документы, полноценных нелюдей в городе не привечали — слишком иными и пугающими они казались, не говоря уж о том, сколько среди них было хищников. Исключение составлял только клан сирен, находившийся в особом привилегированном положении.
Большинство нелюдей, особенно тех, кого правильнее было назвать «нечистью» (злобной и не всегда разумной), и сами не особо стремились жить по человеческим законам и правилам и заглядывали в их мир ненадолго, в основном чтоб развлечься и поохотиться. А заодно — наплодить еще больше полукровок.
Или — чтобы начать какую-то свою странную и непостижимую простыми смертными особую игру.
Хонджун передернул плечами и нахмурился:
— Возможно. Хотел бы я увидеть ее сам, хоть раз… — после чего он решительно развернулся направо и поднялся на сцену по ступенькам сбоку. Разумеется, Юнхо тут же последовал за ним, шаг в шаг.
Когда они подошли ближе, стало понятно, что груда на рояле — это огромный букет засохших цветов. Они выглядели такими унылыми и пожухшими, что Юнхо не сразу угадал в этих скомканных лепестках бывшие розы. Скорее всего — желтые. Символично. Отдельные сухие лепестки даже были разбросаны по сцене и неприятно похрустывали под ногам, как панцири насекомых.
Сбоку от букета свет фонариков выхватил из тьмы неожиданный предмет — небольшую модель старинного парусника, который в остальном окружении смотрелся совершенно неуместно. Как в задачке с поиском лишнего предмета на картинке, они с Минги любили такие в детстве.
Юнхо впервые за вечер активировал Второе зрение и огляделся по сторонам. Мир перед глазами тут же изменился, расплылся, как акварельный рисунок, замерцал по контурам несуществующим серебристым светом. Все предметы вокруг, неживые, мертвые, неважные, сделались черно-белыми, словно на фотографии…
Все, кроме рояля, вокруг которого проступила совершенно безошибочная яркая красная аура со слегка почерневшими, словно обугленными, краями. Такая обычно бывала только у живых существ с нечистой кровью — или у заряженных сильной магией вещей.
— Тут какое-то заклятье, — озвучил Юнхо вслух то, что Хонджун наверняка и сам уже успел заметить. — Осталось понять, как его активировать… и стоит ли это делать.
На сцене пахло пылью, как и во всем остальном театре, а еще — гнилыми цветами и чем-то горелым. И поверх всего этого — приторными женскими духами, теми самыми, которыми была пропитана предсмертная записка жертвы.
Он не сразу заметил, что Хонджун рядом как-то подозрительно замер и, кажется, даже ненадолго перестал дышать — но явно не из-за дохнувшего им в лица коктейля ароматов.
— Эй, хен, ты в порядке? — уточнил Юнхо и протянул руку, чтобы коснуться его плеча.
Но прежде, чем он успел дотянуться, Хонджун ускользнул из-под его ладони, решительно шагнул к роялю и осторожно обеими руками подхватил с его поверхности парусник.
Юнхо с присвистом втянул в себя воздух — но, к счастью, ничего не произошло. Заклятье из-за этого не активировалось. Видимо, триггер у него был какой-то другой.
Хонджун, полностью проигнорировав возможную опасность, что обычно было для него нехарактерно, почти благоговейным жестом поднес парусник ближе к лицу и бережно сдул пыль с провисших черных парусов, на одном из которых был нарисован белый череп с перекрещенными костями.
Хонджун сглотнул и, не глядя на Юнхо, признался неожиданно сиплым голосом:
— У меня в детстве был точно такой же... Это дорогая игрушка, мой сделали в подарок на десятый день рождения, на заказ в старинной мастерской, которая больше не работает. Не думал, что когда-нибудь снова увижу так близко одно из их творений…
Юнхо переключился обратно на обычное зрение, пока не начала болеть голова, и шагнул ближе, разглядывая парусник из-за плеча Хонджуна. Сам корпус корабля тоже был черный, но с ярко-красным бортом и блестящими серебристыми деталями. Кажется, на палубе были даже крошечные пушки.
Почему-то не приходило ни одной внятной мысли, что можно сказать в такой ситуации, но хотелось верить, хотя бы его присутствие рядом сможет как-то поддержать и ободрить.
Хонджун не признавался напрямую, но в этом деле у него был личный интерес — он сам тоже занимался алхимией, как и жертва. И, по его словам, в ее коллекции было несколько довольно сильных интересных артефактов, накопить на которые, будучи «ночной бабочкой», явно оказалось непросто.
Возможно, этот парусник — тоже артефакт? Хотя тогда это было бы заметно по его ауре, да и Хонджун сразу бы так и сказал, вместо того, чтобы просто предаваться внезапной ностальгии. Впрочем, не исключено, что он обнаружил в паруснике еще что-то необычное — ведь иногда у него получалось увидеть прошлое вещей, если на них оставался достаточно сильный эмоциональный отпечаток.
Но вместо того, чтобы сказать что-то еще, он просто рассматривал игрушку — серьезно и сосредоточенно, как не подходящий к остальной картине кусочек паззла. Юнхо невольно остановил взгляд на его знакомом наизусть лице с тонкими изящными чертами, полускрытыми в тенях. Хонджун стоял, небрежно опираясь бедром на ножку рояля, и казался еще одной частью декораций — почти как расписная статуэтка из фарфора. В то время как Юнхо с самого начала чувствовал себя на сцене лишним чужаком.
Он вздохнул и повернулся, чтобы еще раз осмотреть зал, может, они пропустили какую-то важную деталь…
Его взгляд случайно упал на зеркало, стоявшее так, чтобы музыкант, играя на рояле, мог бы видеть в нем самого себя. Немного странное желание, но в то же время такое проявление самолюбования можно назвать вполне безобидным…
А потом Юнхо вдруг понял, что в зеркале отражались рояль, табурет, сушеные розы и даже лучи их фонариков.
Но в нем почему-то не было стоявшего рядом с табуретом Хонджуна.
Неразборчивый шепот в голове вдруг взмыл тревожной волной, почти оглушая, и Юнхо шагнул вперед, обеими руками ухватил его за плечи и резко дернул на себя, отступая назад, прочь от рояля, скорее, скорее!..
Хонджун от неожиданности вскрикнул и выронил парусник, который упал прямо на клавиши и завалился набок, словно потерпел кораблекрушение. Несколько пронзительных нот прорезали ночную тишину неприятной какофонией.
И, похоже, что-то из этого все же послужило долгожданным триггером для заклятья, потому что рояль вдруг вспыхнул — сначала красным магическим светом, а потом самым настоящим пламенем, словно облитый керосином. Сине-желтые огненные языки радостно взмыли вверх, опаляя неожиданно сильным жаром, и к потолку тут же потянулся горьковатый черный дым.
Но что гораздо хуже — такие же языки пламени очертили Юнхо и Хонджуна, оказавшихся в самом центре круга из сухих лепестков, который вовремя не заметили в полумраке.
Хонджун восстановил равновесие, грубо отпихнул Юнхо — впрочем, несильно, чтобы не вытолкнуть его случайно в магическое пламя, — нахмурился сильнее, чем обычно, и педантично выключил оба их фонарика, чтобы не тратить батарейки. Света от внезапного пожара с лихвой хватало, чтобы озарить ползала.
После чего мрачно подытожил:
— Этого я не предвидел.
Полнолуние — время, когда магические силы имеют больше всего власти и силы в человеческом мире.
И призванные с его помощью заклятья обычно были самыми могущественными.
Пламя танцевало по роялю, словно в ритме неслышимой мелодии, бодрой и триумфальной, как победный марш. Его отражение в зеркале сначала повторяло все движения, как и положено отражениям — а потом словно отделилось, вытянулось длинной струей, стекло на пол…
И начало превращаться в человеческую фигуру.
Честно говоря, Юнхо не очень удивился, когда через несколько мгновений в зеркале перед ними соткалась из игры света и тени невысокая молодая женщина с длинными черными волосами и очень бледным лицом.
Если б его хоть в малой степени привлекали женщины — он бы наверняка отметил эстетическую привлекательность красного платья, глубокого декольте и обнаженных стройных ног.
Но первой его мыслью было, что ей наверняка холодно.
А потом быстро пришло осознание, что ей никак, потому что Пэ Чанхва мертва. Ее безжизненное тело, посиневшее и лишенное какой-либо красоты, хранилось сейчас в морге полицейского участка.
— Призрак? — вполголоса предположил Хонджун, глядя на фигуру в зеркале с подозрением, но без видимой опаски.
— Хен, ты прекрасно знаешь, что призраков не существует. Души не остаются здесь после смерти своих материальных оболочек. Все так называемые привидения — не что иное, как вредоносные сущности из Иномирья, которые просто принимают образ умерших, чтобы добраться до их родственников и знакомых.
Юнхо поймал себя на поучительном тоне, но слишком поздно — раздраженный сильнее прежнего Хонджун уже успел привычным жестом ввинтить кулак ему под ребра:
— Не умничай, я тебе не Сан. Я всего лишь имел в виду — это случай такой злонамеренной сущности или фантом?
Юнхо снова ненадолго переключился на Второе зрение. Но у женщины никакой ауры не было, в отличие от самого зеркала, которое окутывал такой же красно-черный сияющий ореол, как у рояля, словно магия перетекла на раму вместе с пламенем.
— Похоже, что фантом, — предположил Юнхо, моргая в попытках избавиться от цветных огненных пятен под веками.
Фантом, порожденный ненавистью, обидой и оскорбленной любовью. Записанная с помощью магии проекция.
Похоже, Пэ Чанхва изрядно потрудилась перед смертью, подготавливая свой последний и «самый неповторимый концерт». Театральное представление одного актера.
Женщина в зеркале мало походила на принесенную ее сестрой черно-белую фотографию. На ее лице не было ни следа беззаботной счастливой улыбки — оно казалось усталым и скорбным.
Хотя все-таки, наверное, красивым — последней угасающей предсмертной красотой.
Юнхо на пробу сделал шаг в сторону и помахал рукой, но, как и следовало ожидать, фантом никак не прореагировал.
Хонджун тут же ухватил его за рукав и грубо притянул к себе, прошипев:
— Не дергайся, она нас не видит! А если будешь мельтешить, мы пропустим послание с подсказкой, как отсюда выбраться!
Юнхо послушно замер, понимая, что тот прав. К счастью, сама структура таких заклятий-ловушек подразумевала, что из них обязательно должен быть выход.
Окруживший их с Хонджуном огненный круг был диаметром метра в два, достаточно, чтобы комфортно стоять внутри вдвоем, но при этом жар от пламени все равно норовил лизнуть полы одежды. Так что провести здесь всю ночь не хотелось бы.
Пэ Чанхва неподвижно замерла в зеркале, словно красуясь и позволяя рассмотреть себя в мельчайших подробностях. Только еще примерно минуту спустя — при жизни она явно хорошо умела выдерживать паузу и держать напряжение среди публики — ярко-красные губы медленно шевельнулись.
— Милый мой Донхо, ты все-таки пришел ко мне… Я так рада! Я так тебя ждала! Все эти годы я покорно ждала, когда же у тебя наконец появится достаточно времени для меня… когда ты сможешь приходить чаще и оставаться со мной дольше…
Голос доносился прямо из зеркала, приглушенный и рассеянный, словно сквозь толщу воды.
— Я ведь даже никогда не просила тебя уйти от жены! Мне просто хотелось немного любви и понимания… — лицо фантома вдруг исказилось, как в приступе ярости, она шагнула ближе к границе зеркала и выкрикнула: — Но ты! Моя мачеха наговорила тебе разной грязной лжи, а ты ей поверил?! Как ты мог! Я никогда не была беременна! Ты ведь знал об этом, ты стал моим первым мужчиной… Как ты мог поверить в ту гнусную сказку про выкидыш?! И мои друзья по труппе, мой наставник — почему они тоже все в это поверили?! Почему меня не захотел слушать никто, кроме Хоннен-а?!
Ее крик эхом взлетел к потолку и заметался под сводом испуганной птицей, а женщина в зеркале замолчала и застыла, закрыв лицо руками.
Хотя когда через несколько мучительно медленных и напряженных мгновений она опустила ладони, ее лицо снова было совершенно невозмутимым, только еще более бледным.
— Белая магия не дала мне ничего хорошего, — задумчиво призналась она. — Всю мою жизнь мною только пользовались, пользовались, пользовались, моим телом и моей душой… Тогда я решила: если белая магия мне ничего не дает — почему бы мне не попробовать черную?
Юнхо с присвистом втянул в себя воздух и совсем не удивился, когда почувствовал, что Хонджун так сильно сжал его локоть, что на коже потом наверняка останутся следы от пальцев. Боль помогла сосредоточиться, но все равно услышанное прозвучало совершенно невероятно.
Магию ведьм определяли не заклятья, а глубинная магическая энергия, текшая в их телах.
И чтобы белая ведьма превратилась в черную — одного желания для этого было недостаточно, требовалось извратить и переделать саму внутреннюю суть. Исказить душу.
— Я всегда лечила моих друзей, моих коллег, помогала им благословениями, — продолжал тем временем фантом. — Но потом… потом я их прокляла — от всего сердца! И знаешь, это ведь правда помогло! Они лишились своей удачи, лишились своей карьеры, прямо как я… О, я даже не ожидала на самом деле, что заклинание правда сработает, но была так рада, когда увидела результат! Госпожу Хо, эту гнусную змею, помутившую разум нашего отца, я тоже прокляла на прощанье! Только тебя, милый мой Донхо, я не хочу проклинать…
Выслушивая эту непрошеную исповедь, Юнхо поневоле ощущал себя неловко. Судя по тому, как ерзал рядом Хонджун, он испытывал схожие чувства. Но выхода у них не было — придется все-таки дослушать все до конца.
Женщина в зеркале словно как-то неуловимо повеселела и даже улыбнулась — едва заметно, но искренне:
— Я просто хотела, чтобы ты все это услышал — и наконец внимательно меня выслушал, не пытаясь сбежать от нашего разговора, как ты обычно делал. И милый мой Донхо, несмотря на весь твой обман, все твои лживые обещания, весь тот вред, который ты мне причинил… я не хочу запирать тебя здесь навсегда. Ты легко сможешь выбраться из моей ловушки — для этого тебе потребуется всего лишь принести в жертву настоящую страсть и настоящую кровь.
С этими словами она звонко хлопнула в ладоши, словно ставя точку в своем монологе, — и исчезла.
Впрочем, ни зеркало, ни медленно догоравший рояль, ни магическое пламя при этом никуда не делись.
Юнхо негромко кашлянул и начал:
— У меня вопрос.
— Помалкивай лучше, — тут же беспрекословно оборвал его Хонджун.
Но Юнхо повернулся к нему, взмахнул руками и настойчиво продолжил:
— Нет, правда! Если предполагалось, что Чон Донхо должен прийти сюда один, то как именно он смог бы показать «настоящую страсть»? Вряд ли Пэ Чанхва хотела бы наблюдать за его самоудовлетворением, не думаю, что она была вуайеристкой…
Хонджун демонстративно замахнулся. До затылка Юнхо ему дотянуться в таком положении было бы сложно, но вот ребра после нескольких любовных тычков уже начали ныть, так что Юнхо на всякий случай перехватил его запястье, кашлянул еще раз и проникновенно признался, для верности даже прижав свободную ладонь к сердцу:
— Хен, я тебя люблю!
Но почему-то не сработало.
Круг из пламени все так же продолжал свою насмешливую жаркую пляску.
Вместо того, чтобы ответить на признание, Хонджун выразительно закатил глаза и высвободился, буркнув:
— Придурок. Конечно же, Пэ Чанхва хотела, чтобы в любви признавались ей! Желательно на коленях, максимально поэтично и с самыми искренними чувствами! Обычно подобные заклятья работают именно так… Нужны сильные эмоции, — он отвел взгляд и пробормотал: — Возможно, еще она надеялась на его раскаяние…
Юнхо посмотрел на него внимательнее, ощутив в груди знакомый теплый огонек давней привязанности, и закусил нижнюю губу, чтобы спрятать неуместную в такой ситуации улыбку, за которую ему наверняка могло бы снова прилететь. Потом встряхнулся и веско подытожил:
— Что ж, хорошо, что нас здесь двое, будет проще! Вопрос только в том, насколько сильной все-таки должна быть страсть?
Хонджун тут же сделал шаг назад, едва не наступив одной ногой в пламя, вскинул ладони вверх защитным жестом и возмутился:
— Я не собираюсь трахаться в такой грязи и без нормальной кровати!
— Возможно, настолько радикальных мер и не понадобится… — задумчиво пробормотал Юнхо, надвигаясь на него, сделал обманный финт справа, только чтобы в следующее мгновение перехватить за пояс левой рукой, притянуть ближе к себе и поцеловать.
Ведьма породила свое последнее заклятье страстью и кровью — поэтому ничего удивительно, что для его снятия тоже требовались именно страсть и кровь.
Знакомые, слегка обветренные губы привычно смялись под его напором. Несмотря на возражения, Хонджун цепко ухватил его пальцами за волосы на затылке и больно потянул, не давая отстраниться, а потом перехватил инициативу в поцелуе, требовательно ворвавшись языком ему в рот, чтобы жадно вылизать небо, а потом и вовсе больно укусил за нижнюю губу. Он вообще во время поцелуев всегда обязательно кусался, что казалось довольно странным, если учесть, что он был человеком, а не полукровкой с примесью хищной нечисти.
Ароматы травяного шампуня и чистого пота под слабой нотой древесного одеколона быстро вытеснили запах гари и сгнивших цветов. Юнхо замедлил поцелуй, пытаясь внести немного нежности, широко погладил Хонджуна ладонями по напряженной спине и медленно отстранился, когда чужие пальцы наконец разжались в его волосах.
Кольцо пламени вокруг них посинело и заметно опало, хотя полностью не погасло. Похоже, заклятье было не очень сильным, раз для его разрыва достаточно такого чисто номинального соблюдения заданных условий.
Выражение лица у Хонджуна было непередаваемое — раздраженное и одновременно возбужденное, с красными лихорадочными пятнами на щеках и совершенно бездонными черными глазами. Он выпутался из объятий, весь угловатый и по-прежнему готовый к бою с неведомым противником, вытер рот тыльной стороной ладони, хотя губы у него все равно выглядели безошибочно зацелованными — Юнхо мысленно приосанился, довольный тем, что хорошо постарался.
— Значит, это все-таки тоже было видение, а не просто сон… — пробормотал Хонджун себе под нос с явным недовольством.
Юнхо не удержался от триумфальной улыбки, ухватившись за эту фразу:
— Хмм? И часто тебе снятся неприличные сны со мной в главной роли?
— Кто сказал, что во сне был ты? — Хонджун тут же весь взъерошился, но быстро сдался и вздохнул. — Там было просто что-то бессвязное про темную магию и поцелуи, набор беспорядочных размытых картинок. Я сначала хотел взять сюда вместе с нами Санни, ему нужно набраться больше опыта полевых вылазок, но… Хм. Скажем так, это не то заклятье, силу которого я рискнул бы испытывать в компании суккуба.
Юнхо задумался, представил себе возможную картину в красках — и медленно кивнул, соглашаясь. Сана они в отделе все искренне любили, только… не так буквально.
Он не удержался и с притворной небрежностью предложил:
— Возможно, в таком случае тебе стоило позвать с собой Сонхву-хена.
— Понятия не имею, о чем ты, — заявил Хонджун, отворачиваясь и с преувеличенным интересом разглядывая горящий рояль.
— Он очень красивый, — продолжил неприкрыто намекать Юнхо.
Ответом ему стало притворно небрежное:
— И что?
— Ты этого не отрицаешь.
— Потому что у меня есть глаза? — фыркнул Хонджун, наконец удостоив его высокомерным взглядом через плечо.
Юнхо согласно покивал, продолжив развивать свою мысль:
— А еще он лучше нас обоих разбирается в магии. Более того, это одна из его основных специализаций. Уверен, он бы сумел распознать эту ловушку еще на входе в зал!
С другой стороны — этот аргумент опровергал основную причину, почему он вообще заговорил про Сонхву. Ведь весь смысл гипотетической ситуации был как раз в том, чтобы Хонджуну пришлось решать загадку про «страсть и кровь» не с Юнхо, а с…
Они оба не могли заполучить тех, кого хотели больше всего. И оба старались по возможности об этом не думать.
Хотя Юнхо искренне считал, что у Хонджуна шансов на успех было гораздо больше, чем у него самого.
Подгорелая ножка рояля в этом момент вдруг веско подломилась, из-за чего некогда девственно белый инструмент с дисгармоничным перезвоном завалился набок. К потолку взмыл целый сноп искр, чудом не зацепив тяжелый занавес.
— Он не любит ходить в полевые вылазки, ты сам знаешь, — наконец буркнул Хонджун и неловко передернул плечами. — Ему комфортнее работать с уликами в лаборатории. Ладно, с первой частью заклятья мы справились… Что теперь…
Юнхо вдруг ужасно захотелось поцеловать его снова — прямо в морщинку между нахмуренных бровей или в уголок влажных припухших губ.
Но вместо этого он извлек из внутреннего кармана пальто складной нож, щелкнул рычажком на рукояти, выпуская лезвие, занес над левым запястьем и, прежде чем заподозривший неладное Хонджун успел крикнуть:
— Стой!!!
С силой полоснул кожу наискосок, рассекая глубоко и сильно, так, что крупные капли стремительно набухли и закапали вниз, щекотно стекая по руке.
Кажется, рукав стоило задрать повыше, кровь со светлых рубашек обычно отстирывалась очень плохо…
Острая болезненная вспышка почти тут же сменилась протяжно ноющим жаром. Юнхо быстро сделал несколько шагов по кругу, щедро расплескивая капли в остатки огненного кольца, — а потом Хонджун его наконец поймал, шипя сквозь зубы какие-то ругательства, выхватил из кармана белый носовой платок (хотелось надеяться, что чистый) и с силой прижал к запястью, закрывая порез.
Юнхо медленно моргнул, наблюдая, как с жалким шипением гаснут последние всполохи заклятья, и в очередной раз за этот вечер мысленно порадовался, что все-таки отправился сюда не вместе с Минги. Ведь так не пришлось проливать его кровь, и хотя Юнхо не позволил бы такому случиться, но одновременно не было необходимости пугать его пролитием крови самого Юнхо, а то Минги всегда ужасно переживал и нервничал, когда кого-то из них ранили… А если учесть еще первую часть заклятья, про «настоящую страсть»… могло бы выйти совсем неловко.
Чувства свои Юнхо за эти годы привык скрывать глубоко и надежно, ничем их не выдавая, — хотя, разумеется, Хонджун, знакомый с ними обоими с детства, прекрасно обо всем знал.
Медленно тлевшее возле рояля зеркало вдруг без предупреждения рухнуло на пол и со звоном разбилось — к счастью, осколки полетели в другую сторону, а то не хватало повторения ситуации с хрустальной люстрой.
Хонджун туго затянул импровизированную повязку из платка и завязал плотный узел, особенно не нежничая, после чего рявкнул с таким видом, словно ругал нашкодившего щенка:
— Юнхо-я!
Тот попытался как можно более небрежно пожать плечами:
— На мне быстрее заживает.
После чего потянул свою пострадавшую руку к себе, но Хонджун не выпустил, вместо этого приподнялся на цыпочки и все-таки дотянулся, чтобы снова отвесить ему подзатыльник, совсем не ласковый.
— Ай! — обиженно воскликнул Юнхо, борясь со смутными чувством дежа вю. Кажется, что-то подобное сегодня уже было…
Но в любом случае надо признать, медсестра из главы спецотдела по борьбе с паранормальными преступлениями вышла так себе.
— Ничего, это на тебе тоже быстрее заживет, — невозмутимо парировал Хонджун, прищурившись, а потом тяжело вздохнул и вдруг поцеловал запястье поверх повязки.
Юнхо даже слегка растерялся от неожиданности и почувствовал, что, кажется, слегка покраснел. Оставалось только надеяться, что в неровном свете от горящего рояля это было не очень заметно.
Запах горелого дерева и дыма стал гораздо сильнее, почти полностью затенив гнилостно-сладкий аромат цветов. К счастью, на доски сцены и даже на табурет огонь так и не перекинулся, вполне довольный своей одинокой жертвой-роялем. Несомненный плюс магического пламени по сравнению с обычным.
Последнее представление бывшей актрисы вышло воистину запоминающимся — вот только какой ценой?
Особенно есть учесть, что увидела его совсем не та аудитория, на которую рассчитывала Пэ Чанхва.
Хонджун устало провел ладонью по лицу снизу вверх и снова вздохнул, всем телом, так, словно наконец вынырнул из глубокого колодца:
— Мало что может сравниться накалом с местью обиженной ведьмы.
— Неплохой каламбур, хен! — одобрил Юнхо и тоже вздохнул. — Ну, главную загадку мы раскрыли. Это правда было самоубийство — только не такое простое и «чистое», как хотелось бы чиновникам из министерства.
— Глупая несчастная девочка, — скривил губы Хонджун, неотрывно глядя на догорающее пламя.
И с этими словами можно было только согласиться.
В их обществе наблюдался просто преступный недостаток знаний и образования про Иномирье и магию, особенно среди молодежи. Люди старших поколений вели себя с мистикой более осторожно, но трудно было отделаться от ощущения, что новое правительство зачем-то специально проводило политику замачивания и игнорирования подобных проблем.
Неужели Пэ Чанхва правда надеялась, что ее любовник придет сюда, причем в одиночестве, как было указано в ее записке?
И как долго это заклятье могло бы дожидаться случайно забредшего путника, если б они его не обезвредили? Или же ему было суждено так и остаться неактивированным?
— Возможно, она верила, что после смерти все-таки сможет превратиться в призрака, — неуверенно предположил Юнхо. — Что на этом все не закончится…
Вот только жизнь им всем выдавалась одна-единственная, и прожить ее было непросто.
Самое время вспомнить дискуссии про бессмертие души, которые они иногда вели с отцом Стефано после воскресных месс в Кафедральном соборе.
Хонджун встряхнулся, словно переключаясь, окинул весь зрительный зал пристальным взглядом, словно высматривая новые возможные проблемы, и проворчал:
— У меня и так голова пройти не успела — а сейчас вообще взорвется, стоит только подумать о том, как завтра придется писать рапорт о произвольном возгорании…
Юнхо посмотрел на почти неузнаваемый и уже совсем не белый силуэт рояля и невольно содрогнулся:
— Надеюсь, нам хотя бы не придется платить за причиненный ущерб?
— Енхван-хен проверил в городском архиве, эту землю недавно выкупила строительная компания, здание планируют снести в следующем месяце, так что хоть в этом удача на нашей стороне, — помахал ладонью в воздухе Хонджун, словно пытаясь очертить все помещение, и выдал неожиданно глубокомысленное: — Что-то не то мы с тобой делаем c нашими жизнями, Юнхо-я...
— Ну… У нас еще есть время исправиться? — пожал плечами тот, пряча раненую руку в карман пальто.
Что еще можно было тут ответить?
Время у них и правда было — в отличие от Пэ Чанхвы.
Рояль с протяжным стоном-хрипом накренился в другую сторону, а Хонджун, похоже, что-то заметил в пламени, потому что решительно ринулся прямо к нему — Юнхо еле успел ухватить его за пояс и удержать на месте, прежде чем ему прилетело очередным снопом искр прямо в лицо.
— Эй-эй, осторожнее! Конечно, в пиратской повязке на глазу ты все равно будешь выглядеть роковым красавцем, но лучше не надо!
Хонджун оглянулся на него с откровенно оскорбленным видом, но рваться в пламя больше не стал. Вместо этого подхватил табурет и его ножками осторожно выковырял из импровизированного костра два слегка обугленных обломка.
Юнхо не сразу понял, что это были куски парусника, который, очевидно, то ли от жара, то ли от удара о пол треснул пополам.
Паруса и такелаж местами обгорели, но корпус корабля в огне почти не пострадал, только красная краска борта кое-где запузырилась и лопнула. Хонджун решительно подхватил заднюю половину, пару раз подкинул из ладони в ладонь, как горячую картофелину, а потом запустил пальцы в недра зияющего трюма — и вдруг извлек оттуда ключ.
Массивный, явно тяжелый витой ключ с круглым резным навершием, из какого-то черного металла, бесконечно старинный на вид. Даже без переключения на Второе зрение было очевидно, как сильно фонило от него магической аурой — которая почему-то была совсем незаметна, пока он находился внутри парусника.
Юнхо и Хонджун замерли, разглядывая неожиданную находку, потом одновременно посмотрели друг на друга.
— Если есть ключ — значит, должна быть и дверь, — задумчиво предположил Хонджун.
Юнхо, не удержавшись, медленно похлопал такому глубокому философскому анализу, за что ожидаемо заработал очередной тычок в плечо — все-таки кулаки у Хонджуна были небольшие, но на удивление твердые и с острыми костяшками.
Он хотел пожаловаться на чересчур уж грубое обращение — но заметил, как Хонджун вдруг стремительно побледнел и застыл, неподвижно глядя на половину парусника в своих ладонях. Сердце в груди от испуга забилось быстро и часто, Юнхо тут же инстинктивно протянул руки, чтобы на всякий случай удержать его за плечи, одновременно высматривая на его теле незамеченные до этого раны. Что, что случилось, что не так?!
Хонджун, все так же не отводя взгляда от своей внезапной находки, с явным трудом разлепил губы и прошептал:
— У меня в детстве был не такой же корабль. У меня был этот самый корабль.
И повернул корму так, чтобы Юнхо тоже смог увидеть: чуть ниже латунной таблички с латинским именем «AURORA» чем-то острым были нацарапаны инициалы «КХ».
* * *
Вечерами в полицейском участке обычно оставался только дежурный за столиком на входе. Все кабинеты, камеры, хранилища улик и лаборатории на ночь запирались, и ключи были только у начальника участка.
Но если пройти по темному дальнему коридору и несколько раз свернуть, можно оказаться еще перед одной дверью, незапертой. Которая вела в небольшую деревянную пристройку во дворе, расположенную рядом с одноэтажным кирпичным зданием морга.
Обиталище спецотряда по борьбе с паранормальными преступлениями.
Совсем маленькое, тесное с виду и довольно унылое, способное вместить всего четыре стола и три шкафа, — но зато свое собственное. Территория, на которой они могли устанавливать свои личные правила, не зависящие от остального участка. Ну… почти не зависящие.
Юнхо перевесил кулек с паровыми булочками на здоровое запястье и уверенно толкнул знакомую дверь, за которой его неожиданно встретил почти интимный полумрак.
Что, впрочем, неудивительно — цены на электричество в этом году снова взлетели, поэтому по вечерам они в отделе сидели при свечах и керосиновых лампах, что создавало особую атмосферу. Настолько, что иногда даже хотелось начертить на стене какую-нибудь пентаграмму — тоже для атмосферы.
Полумрак пронизывали тонкие струйки ароматного сандалового дыма — Сонхва часто приносил из дома благовония и зажигал их не только в морге, но и в отделе.
Хонджун сидел за своим личным «капитанским» столом в углу под окном, положив голову на скрещенные руки, и, кажется, спал.
Юнхо на всякий случай постарался не шуметь, но стоило ему опуститься на шаткий стул с другой стороны стола и водрузить на столешницу свой кулек, как Хонджун тут же встрепенулся и стремительно, почти хищно вцепился в принесенную еду, подтягивая ближе к себе.
Его волосы с одной стороны стояли дыбом, а на щеке и лбу отпечатались глубокие следы от рукавов и бумаг, на которых он лежал, но это не помешало ему выглядеть высокомерно и почти величественно. Даже когда он откусил от булочки такой огромный кусок, что набил щеки и едва смог все прожевать, расплевав вокруг крошки.
Возможно, любовь и правда награждает особым зрением и способностью приукрашивать увиденное. Во всяком случае, Юнхо пришел именно к такому выводу, умиленно улыбнулся и придвинул к нему поближе бумажный сверток со свежим кимпабом — к счастью, продуктовый рынок в их районе работал до глубокой ночи.
И только потом заметил на полке возле окна кое-как склеенную модель знакомого парусника — но отвел взгляд и промолчал, не став заострять на этом внимание.
Даже не верилось, что все произошедшее случилось только прошлой ночью — казалось, будто прошло гораздо больше времени, минимум неделя.
Они так и не поняли пока, как именно утраченная больше семи лет назад любимая игрушка Хонджуна могла оказаться в заброшенном театре. Но у него осталось совсем немного вещей на память о родителях, почти все наследство растащили родственники, как случилось и с Минги тоже. Юнхо всегда искренне им обоим сочувствовал, но оценить ситуацию изнутри не мог, ведь у него самого родственников не было, ни плохих, ни хороших, потому что его мать была бездомной малолетней беспризорницей, а отец — неизвестной нечистью.
Насколько он знал, мистический ключ Хонджун никому показывать не стал, даже Енхвану-хену, спрятал его в своем секретном тайнике под половицей в их общежитии. К этой загадке им явно еще предстояло однажды вернуться.
— А ты сам? — невнятно пробурчал Хонджун с набитым ртом.
— Я поел по дороге, — встрепенулся Юнхо, вырываясь из размышлений, осторожно потыкал пальцем красную папку с официальным гербом города, лежавшую с краю стола, и уточнил: — Это что?
Хонджун скривился так, будто у него вдруг свело челюсть от зубной боли, проглотил очередной кусок и фыркнул:
— Принес курьер пару часов назад. Официальная благодарность от министерства за «быстро и эффективно раскрытое дело», с припиской лично от младшего судьи Чона. Тоже с благодарностью.
— О, — односложно ответил Юнхо и отодвинул папку подальше — даже показалось, будто она обожгла пальцы, как раскаленный металл.
Видимо, чиновники из министерства и правда остались вполне довольны результатами их расследования. Вот только никакой радости или чувства удовлетворения этот факт ожидаемо не принес.
Более того — Юнхо вряд ли удастся в ближайшее время забыть, какими глазами на них посмотрела на прощание Пэ Хоннен.
Так обычно смотрят только на предателей и безнадежных подлецов.
А ведь в детстве, в тесном ограниченном мирке приюта, они втроем мечтали, как однажды вместе станут офицерами полиции и будут сражаться за справедливость, выводить на чистую воду преступников и спасать невинных.
Реальность оказалась куда сложнее и одновременно банальнее.
Минги и Сану, как самым чувствительным и склонным к переживаниям, они даже не стали пересказывать все подробности дела. А Сонхва, выслушав, осуждающе-сочувственно надломил брови, но ничего не сказал и молча ушел в морг, чтобы подготовить тело к погребению, хотя Пэ Хоннен наверняка уже обратилась за услугами мастера-бальзамировщика — если, разумеется, у нее были на это деньги.
Хонджун вгляделся в начинку булочки так, словно надеялся узреть там ответы на все самые сокровенные вопросы бытия, вздохнул и меланхолично произнес:
— По Чанхва вложила всю свою магическую силу и собственную жизнь в то, чтобы ее любовник просто услышал эти слова — а он их так и не услышал. Из-за нас.
— Хен, — почти шепотом позвал Юнхо, дождался, пока Хонджун поднимет на него взгляд, и только после этого продолжил: — Даже если бы мы там не оказались — Чон Донхо эти слова так бы и не услышал. Более того — их бы мог не услышать вообще никто и никогда.
Очень трудно было отделаться теперь от мысли, что они все-таки должны были как-то убедить Чона Донхо лично отправиться в заброшенный театр, как говорилось в записке. Возможно, даже отвести его туда силой — и заставить выслушать.
Жаль, что служба в полиции не позволяла им преступать закон и нарушать личные границы мирных граждан, особенно высокопоставленных, — потому что иногда очень хотелось. Почти нестерпимо, особенно после очередной трагедии, неважно, большой или маленькой, порожденной простой человеческой жестокостью и общей несправедливостью жизни.
Хонджун все-таки запихал в рот остатки булочки, старательно прожевал и принялся сортировать листы бумаг на своем столе — была у него такая привычка, когда он о чем-то размышлял.
— Пэ Хоннен сказала, что у ее сестры был любимый ручной хорек, который бесследно пропал пару лет назад, — вдруг произнес он.
Юнхо удивленно нахмурился и предположил:
— Думаешь, фамилиар?
У черных ведьм, в отличие от белых или стихийных, фамилиаров не было и быть не могло — их попросту бесследно сжирала черная магия.
Хонджун при этом слове поморщился, но кивнул. С фамилиарами у него были сложные отношения — или, по крайней мере, с одним конкретным фамилиаром, который принадлежал Сонхве и Хонджуна по какой-то непонятной причине с первого взгляда откровенно невзлюбил, считая своим звериным долгом при каждой встрече ему по мелочи пакостить — во всяком случае, если верить экспрессивным монологам самого Хонджуна.
— Похоже на то. В ауре Пэ Хоннен есть потенциал стать белой ведьмой, но у нее недостаточно внутренних магических сил, чтобы использовать свой талант. Учитывая, что такие способности обычно наследственные… — Хонджун устало потер лицо и вздохнул. — Похоже, Пэ Чанхва действительно изначально была белой ведьмой и использовала свою магию, чтобы помогать труппе, но после всех трагедий озлобилась, и ее сила постепенно почернела… Хотя я никогда раньше не слышал о том, что белые ведьмы могут превращаться в черных. Но эта новость определенно тревожит.
Юнхо кивнул, соглашаясь:
— Жаль, что у мертвецов нет ауры, иначе мы могли бы получить эти ответы гораздо раньше.
Жила-была хорошая девочка, но с лихвой хлебнула горя и несправедливости, отчего постепенно озлобилась и начала вредить своим обидчикам. Это ведь только в сказках добрые люди навсегда остаются добрыми и безропотно все терпят.
Хонджун развернул сверток с кимпабом, покрутил его в руках и отложил в сторону:
— Меня еще тревожит, что наша жертва разговаривала с той самой «женщиной в бордовом пальто». Не исключено, что именно она научила Пэ Чанхву черной магии и предложила ей такой извращенный и, по сути, бесполезный способ мести…
— Но какая ей могла быть в этом выгода? — развел руками Юнхо и снова ненавязчиво придвинул отвергнутый кимпаб ближе к другу.
Что-то в этой теории явно не сходилось…
— Понятия не имею! — раздраженно объявил Хонджун — он очень не любил чего-либо не знать и сознаваться в своем неведении. Но повторно предложенный кимпаб все-таки схватил и зверски впился в него зубами.
Они посидели в молчании несколько минут, наблюдая за плывшими между ними струйками дыма от благовоний. Прямо в спину Хонджуна сквозь окно светила круглая голубая луна с едва заметно отъеденным сбоку краешком. На улице было тихо и на удивление спокойно — впрочем, даже самые отъявленные хулиганы не рисковали устраивать пьяный дебош под окнами полицейского участка.
— Знаешь, о чем я все чаще думаю? — вдруг спросил Хонджун, наконец дожевав.
Прозвучало, как вопрос с подвохом, но Юнхо все равно улыбнулся:
— Нет, но ты же мне сейчас расскажешь?
Хонджун покосился на него с явным неодобрением, но все же правда рассказал:
— Нам в отделе катастрофически не хватает опытных сотрудников. Да даже неопытных! Нас просто-напросто слишком мало, — он снова с силой потер лицо ладонями, а потом принялся по очереди загибать пальцы. — Чонхо мы даже не можем официально взять в команду из-за его особого социального статуса, по крайней мере, пока ему не исполнится двадцать один год. Сонхву я еле уговорил с нами сотрудничать, и то только потому, что поймал его в тяжелой жизненной ситуации, когда у него просто не осталось другого выхода... Санни пока совершенно не готов к полевой работе, его можно отправлять только на опрос свидетелей. Остаемся мы с тобой да Минги — и то ему тоже лучше бы не ходить одному на задержания, ты же понимаешь...
Минги умел драться и отлично стрелял, но иногда этого было недостаточно. Особенно учитывая, что у него были проблемы со скоростью реакции и склонность пугаться резких движений и звуков. А в их мире если тебе кажется, что за тобой наблюдает из теней что-то зловещее и опасное — то обычно это не кажется.
Юнхо и Хонджун действительно чаще всего вынуждены были работать на вылазках вдвоем. Минги и Сан тоже официально числились напарниками, хотя после нескольких происшествий одних без присмотра их теперь отпускали редко. Более того — сотрудников в спецотделе действительно было настолько мало, что почти ни у кого из них даже не было отдельных закрепленных ролей, все делали всё. Официально они числились детективами-оперативниками, ну разве что в удостоверении Сонхвы стояла дополнительная пометка «коронер».
— Возможно, нам стоит дать новое объявление в газете? — неуверенно предположил Юнхо.
С другой стороны — где гарантии, что во второй раз им повезет так же, как в первый? Мало ли кто может заявиться к ним в участок на собеседование!
Хонджун протяжно застонал и уронил голову на стол с отчетливым стуком:
— Ну да. Это еще если Енхван-хен сможет выделить нам еще одну квоту — бесплатно из любви к справедливости вряд ли кто-то согласится работать, тем более по такому ненормированному графику, — он смачно зевнул, едва не вывихнув себе челюсть, и вдруг сменил тему: — Отвратительно, что мне регулярно приходится смотреть во сне фрагменты возможного будущего. Но куда хуже, что иногда их невозможного отличить от обычного бреда подсознания… Представляешь, мне после беготни по этому злосчастному театру до самого утра полночи снилась Дикая охота. До сих пор голова от собачьего лая раскалывается... Никогда вживую не видел таких огромных черно-красных гончих.
Юнхо вздрогнул от неожиданности и посмотрел на него в откровенном изумлении. Потом повел плечами и осторожно напомнил:
— Дикая охота — это просто древние сказки, никто до сих пор не встречал подтверждений, что она действительно существуют. У тебя есть идеи, что мог бы означать такой сон?
Хонджун перекатил голову на другой бок, чтобы взглянуть на него, и проворчал:
— Либо это правда был обычный бред подсознания. Либо я случайно узнаю истинный смысл этого видения лет эдак через пять. Но я ставлю на бред от усталости, потому что, например, позавчера мне приснилось, что Санни танцевал канкан на операционном столе в морге, пока Сонхва рядом шинковал кимчи катаной, а вы с Минги в это время несли по улице королевский паланкин с Чонхо внутри.
Юнхо удивленно приподнял брови, представив описанное в красках, и все-таки рискнул уточнить:
— А чем в это время занимался ты?
— Лежал на соседнем столе в морге и пытался заснуть, потому что даже во сне мне больше всего хотелось спать.
Юнхо протянул руку через весь стол, чтобы положить ладонь ему между лопаток и осторожно помассировать.
Даже с черно-синими кругами под глазами от хронического недосыпа и в мятой, запачканной чернилами рубашке Хонджун казался красивым и неуловимо элегантным. Возможно, так проявлялась потомственная аристократическая кровь древнего рода.
Одна из свечек на соседнем столе прогорела и с негромким шипением погасла. Благовония тоже прогорели, хотя в воздухе все равно осталась тонкая взвесь приятного аромата. Пожалуй, стоило зажечь новую палочку, но вставать не хотелось. Было приятно просто вот так молча сидеть рядом и в кои-то веки никуда не спешить.
А потом из-за двери вдруг вежливо позвал негромкий голос, низко-бархатистый и знакомый, вот только услышать его тут Юнхо совершенно не ожидал:
— Есть здесь кто-нибудь? Можно войти?
Хонджун удивленно приподнял голову, потом стряхнул ладонь Юнхо, выпрямился, кое-как поправил воротник, кашлянул и объявил:
— Не заперто!
Обычно скрипевшая при каждом движении дверь приоткрылась бесшумно и аккуратно, и на пороге возник Есан, в потертом, явно повидавшем немало лет и неназываемых приключений сером пальто и полосатой шляпе. Он скользнул быстрым любопытным взглядом по отделу и приветственно поклонился:
— Добрый вечер. Дежурный в участке отправил меня сюда, сказал, что вы еще не ушли… Меня зовут Кан Есан.
Хонджун задумчиво нахмурился, явно пытаясь понять, почему это имя кажется ему знакомым, а потом щелкнул пальцами и повернулся к Юнхо:
— А! Твой приятель-информатор из газеты?
Тот кивнул, все еще не до конца уверенный, что именно происходит. Есан никогда раньше не приходил в участок, они всегда встречались тайно и на нейтральной территории.
Но рассказать про него остальным в отделе пришлось после того, как Хонджун в очередной раз с подозрением спросил, откуда Юнхо берет информацию. Ведь на работе в редакции Есан видел много документов и новостных заметок, некоторые из которых в итоге не попадали в печать, но скрывали в себе очень ценные сведения.
Только кто бы мог подумать, что Юнхо придется их знакомить так скоро?!
— Проходите, присаживайтесь! — Хонджун с неожиданно гостеприимным настроением указал рукой на ближайший свободный стул и потер ладони с таким видом, словно ему не терпелось прямо сейчас открыть новое дело, наплевав на сон, отдых и здравый смысл.
Трудоголизм — это неизлечимо.
Есан осторожно прошел к указанному стулу, стараясь ничего не задеть по дороге, аккуратно присел на самый краешек, поставил у ног чемоданчик с печатной машинкой, снял шляпу, отчего непослушные черные пряди веером рассыпались вокруг бледного лица, сложил руки на коленях — и замер, как мраморная статуя.
Тени возбужденно зашептались в сознании Юнхо, радостно потянулись из-под стола длинными щупальцами, чтобы прильнуть и приластиться — но послушно отдернулись, стоило на них мысленно шикнуть.
Даже совершенно неподвижный, Есан словно казался ярче и четче всего остального мира вокруг, будто его силуэт вырезали из более материальной реальности и наклеили на акварельный фон. Такой же эффект Юнхо лично испытывал только при взгляде на Чонхо.
Хонджун моргнул — и его глаза из черных стали жемчужно-серебристыми, наглядно демонстрируя, что он переключился на Второе зрение, чтобы проверить ауру гостя. Считалось, что делать так во время разговора лицом к лицу неприлично, но Хонджун даже не пытался скрыться, наоборот, окинул Есана таким откровенно оценивающим взглядом, словно прикидывал, как можно его максимально эффективно использовать на пользу общего дела
Юнхо не стал переключать зрение сам — он и так давно знал, как выглядит аура Есана: яркая, переливчатая, золотисто-янтарная и совершенно нечеловеческая.
Хонджун еще раз моргнул, коротко кивнул, словно вполне удовлетворенный увиденным, и наконец представился:
— Меня зовут капитан Ким Хонджун, я здесь вроде как главный, не всегда себе на радость. Есан-ши, у вас новая наводка, которой вы хотите с нами поделиться?
Есан переплел пальцы, едва заметно склонил голову набок и наконец негромко признался:
— Не совсем. Меня выгнали из редакции. Шеф решил, что соцквоту лучше будет передать его новой секретарше. И домой мне пока лучше не возвращаться — у парикмахерской недавно появились новые соседи, очень негативно настроенные к полукровкам. Я не хочу, чтобы у тетушки из-за меня были новые проблемы. Они с Уёном и так уже очень многое для меня сделали.
Юнхо тут же захотелось громко возмутиться этим очередным проявлением характерной для их мира несправедливости. Но он сдержался, вместо этого повернулся к Хонджуну и прямолинейно намекнул прежде, чем слишком вежливый Есан наконец соберется с духом, чтобы попросить взять его на работу:
— Хен. Ты же как раз говорил, что нам не хватает сотрудников?
Хонджун посмотрел на него, задумчиво потер бровь и перевел взгляд куда-то за приоткрытую дверь, в темную пустоту коридора.
— А. Так вот к чему был тот сон пару дней назад, про новую печатную машинку и живую золотую курицу, — выдохнул он себе под нос, хотя пояснять дальше не стал.
Но Юнхо было достаточно уже одного этого смутного намека. Потому что он прекрасно знал: Хонджун предвидел появление каждого нового члена команды. Приход Сана в участок по объявлению, свою случайную встречу в госпитале с Сонхвой, то мутное дело, которое переплело их судьбы с Чонхо.
И еще раньше, в детстве — гибель своих родителей и последующее знакомство в приюте с Юнхо и Минги.
Эти видения были не всегда буквальными и очень часто долго оставались непонятными, но всегда безошибочно означали одно: каждая такая новая встреча порождала крепкую и очень важную связь.
Возможно, на всю жизнь.
Есан вопросительно посмотрел на Юнхо, явно неуверенный, как реагировать на поведение своего потенциального работодателя. Но прежде, чем Юнхо успел его успокоить или хотя бы ободряюще подмигнуть, Хонджун вдруг отмер. С явным воодушевлением покопался в верхнем ящике стола, шлепнул на стол незаполненное новенькое удостоверение, зубасто ухмыльнулся, как настоящий маньяк, и объявил:
— Добро пожаловать в спецотдел!