Work Text:
𝓘𝓷 𝓶𝔂 𝓭𝓻𝓮𝓪𝓶𝓼
𝓔𝓿𝓮𝓻𝔂𝓽𝓱𝓲𝓷𝓰'𝓼 𝓶𝓸𝓻𝓮 𝓺𝓾𝓲𝓮𝓽 𝓽𝓱𝓪𝓷 𝓱𝓮𝓻𝓮
𝓘𝓷 𝓶𝔂 𝓭𝓻𝓮𝓪𝓶𝓼
𝓔𝓿𝓮𝓻𝔂𝓽𝓱𝓲𝓷𝓰 𝓘 𝓯𝓮𝓮𝓵 𝓭𝓲𝓼𝓪𝓹𝓹𝓮𝓪𝓻𝓼
Ей снился сон и всё вокруг молчало.
Крыши Пилтовера заливало солнце — искрящееся и горячее, оно оседало на остриях флюгеров, рассыпалось отблесками в переплетении золота и металла, кокетливо скользило своими лучами по резным башенкам и заглядывало в окна.
Солнце было бесконечно далеко. Серафина смотрела на него через серую дымку, приложив ладонь ко лбу козырьком и напряженно покусывая губу. Вокруг неё залегли тени — они клубились у стен домов, под многочисленными мостами, тянулись по устланной неровным камнем мостовой Променада.
Тени прорезала голубая вспышка, такая далекая, что впору и не заметить, если не знать, куда смотреть.
Серафина откуда-то знала.
Ей снился сон и всё вокруг молчало.
Пустынные улицы казались неживыми, но это было обманчивое ощущение. Жизнь временно спряталась, затаилась за плотными занавесками, лелея мгновения тишины и покоя, сквозь которые пробивался только отдалённый гул откуда-то снизу.
Линии никогда не спали.
То и дело оборачиваясь, Серафина кралась по узким переулкам, вслушиваясь в окружающее её безмолвие.
Что-то вплеталось в него, острой неправильной нотой незапланированной синкопы, нарастающим грохотом марша — четыре четверти неумолимости на три четверти эфирного вальса. Путало шаги, сбивая с толку.
Серафина хмурилась от диссонанса, но не останавливалась.
Ей снился сон и всё вокруг молчало.
В разрушенном театре давал представление беглый преступник. Немая скрипка в его руках с лёгкостью превращалась в оружие, но смычком стало лезвие, со свистом рассекающее воздух, а струнами — стальные тросы.
Этой скрипке никогда не нужен был дирижёр и запланированный антракт становится финалом. Занавес опускается.
Капли крови на полированной броне смотрятся рубиновой вышивкой.
— Что ты здесь делаешь? — в голосе слышится надтреснутость индуктивной катушки и Серафине иррационально хочется исправить это.
Коснуться пальцами поджатых губ, бережно достать чужой тембр, протереть его до блеска и вернуть обратно в горло. Чтобы эхо гуляло между тонкими связками, свободное и искреннее в своей безупречности.
— Просто проходила мимо, — Серафина даже не пытается придумать оправдание получше, она смотрит, как солнце в глазах напротив снова становится небом, и совершенно неуместно улыбается.
— Из тебя никудышний лжец.
— Из тебя тоже.
Перчатка к перчатке, белая мягкая ткань к черной грубоватой коже.
— Ты можешь убеждать всех вокруг, Камилла, но меня тебе не обмануть.
Ей снился сон и она слышала, как заточенный в груди под железом и тяжестью долга, в клетке из стальных прутьев самоограничения и добровольно взваленных на себя обязанностей пел голубой кристалл.