Work Text:
Особняк встретил его почти забытыми запахами: казалось, вся территория фамильного поместья с раскинувшимися вокруг полями пропиталась благоухающими розариями, сладкой выпечкой и щиплющими нос красками. Проезжая открытый участок по главной дороге, Аксель иногда натягивал вожжи чуть сильнее нужного и стопорил коня, чтобы посмотреть на тут и там мелькавшие среди зелени мольберты, гармонично вписывающие в умиротворённый вид колыбели искусства — именно так Фрита любила называть это место, ставшее домом для творческой аристократии со всей Домарры.
Здесь всегда было тихо и одновременно с этим нестерпимо громко от звонкого смеха и не стихающих ни на секунду обсуждений. Гостей хватало всегда, дом его матери посещали её друзья со всего континента, и им извечно оказывали радушный приём. Здесь хватало выпивки и еды, способной утолить голод любого гурмана, а светские дискуссии окрашивались шутливой надменность, мало вяжущейся с типичным поведением высокопочитаемых господ, и неважно, какова была тема обсуждения, будто всякий, ступавший на эту территорию, негласно принимал правила выдуманной игры: хочешь что-то доказать — сделай это с помощью изящества ума и своей эрудиции.
У одного из мольбертов в паре сотен метров от дороги столпились девочки, каждой из которой было лет десяти от роду. Их платьишки были в идеальном состоянии, не испачканные ни травой, ни красками, мягкий перезвон голосов перебивался вежливыми смешками, которые иногда пресекала стоящая рядом с ними женщина. Учила ли она их живописи или просто наблюдала за юными дарованиями — Аксель не знал, и, когда она кивнула ему с донельзя милой улыбкой, он сжал лошадь ногами, побудив её двинуться дальше, и отвернулся.
Эта вылизанная атмосфера статичного покоя уже начала давить на его плечи неподъёмным грузом.
Он не был дома пару лет, и за это время ничего на родной земле будто и не поменялось. Приезжающие ученики из столичной академии художеств, открытой его семьёй ещё до его рождения, расхаживали по территории, как у себя дома, его братья и сёстры, не торопящиеся вылетать из гнезда, проводили время в бесконечных разговорах абы с кем, и его мать… Подъезжая к воротам, Аксель заранее знал, что Фрита читает стихи своим друзьям где-то за завесой внутреннего сада, как делала всегда после полудня. Одна из служанок, приметив его, шепнула что-то другой девушке и убежала в кустарный лабиринт, подтвердив это знание. Ничего в поместье не менялось.
Присутствие Акселя не разлетелось по особняку радостной чумой. Его вышел встретить один из старших братьев, попытавшийся рассказать сразу о своём новом бурном романе с какой-то пираткой, и Аксель отмахнулся от его бредней — этот фантазёр мог отправиться в море только в своих мечтах, напившись до галлюцинаций вина, и слушать его было себе дороже. Вся его семья была такой: витающей где-то в своих выдуманных мирах, твердящей о возвышенности и потакающей дружному безделью. Если бы не годовщина смерти Аликсы, он бы ещё несколько лет провёл вдали от дома, занятый своей жизнью, а не наблюдением за… как бы они ни называли это высокодуховное разложение от обратного.
Фрита появилась несколькими минутами позже, нагнав Акселя у конюшен. Ему надо было проконтролировать, чтобы лошадь случайно или намеренно не окружила шайка детей, вертящаяся неподалёку. Он заметил, что всё-таки в этот раз спиногрызов было больше обычного.
— Аксель! — его мать всплеснула руками и сгребла в свои ладони его лицо, даже не обратив внимание на маску, когда начала расцеловывать узорчатый металл. Аксель неудобно согнулся, неловко приобняв её одной рукой.
Это всегда было неловко — вот такие встречи, выбивающие его из колеи из раза в раз.
— Да, я, — он осторожно отстранил её от себя и облегчением вздохнул, когда говорить больше ничего не пришлось: Фрита сама начала болтать, ухватив его под локоть и потянув от стойл в сторону.
— Как я рада тебя видеть! Одни письма и шлёшь, а все скучают! Месяц назад приезжал отец, так он первым делом спросил, в какие такие дикие земли тебя унесло, ещё и без него. Твой папенька совсем скоро забудет, как ты выглядишь, — пожурила она, а затем указала на чёрные одежды Акселя, — и я скоро забуду, если продолжишь появляться в таком виде. Ты совсем по портным перестал ходить?
— Меня вполне устраивает моя одежда, — невозмутимо ответил он, бросив взгляд на носящихся по двору детей. — Откуда столько?
— Кого столько? — Фрита тоже посмотрела в сторону, в которую смотрел Аксель, и пояснила: — Это всё отпрыски знатных домов Браммы. Полгода назад нашу академию посетил сир Пауль, двадцать второй наследник династии Вант-Гофф, ты не представляешь, что это за человек: истинный рыцарь Розы, вежливый, опрятный просветитель, искренне ратующий за «браммный свет»…
Аксель заставил себя слушать, даже если желание забыть об этом очередном сире было почти непреодолимым.
— …В Брамме сейчас такой бардак творится, дорогой, эта война со Скальнордом никого не оставила в покое. Ужасный упадок культуры, ты представляешь себе невозможность изучать языки? Наши соседи тяжко переживают терзания Домарры, и сир Пауль…
Голубое небо осталось безмолвным под взглядом Акселя, когда он посмотрел вверх, уже уловив конкретно, почему все эти дети остались гостить в поместье. Иностранцев здесь тоже всегда хватало, и ему следовало догадаться, что за их присутствием стоит очередная история матушки о новом знакомстве, которое поразило её до глубины души. Можно было и не спрашивать.
— …Они здесь совсем ненадолго, может, ещё месяцок побудут, потом вернутся. И Ликсу веселее, и дети хоть немного…
Это зацепило внимание Акселя, и он перебил Фриту:
— Ему-то веселее?
— Конечно, — заверила она, но тут же стушевалась, — ты ведь знаешь, какой он нелюдимый. Общаться ни с кем не хочет, всех девчонок перешугивает, одни пакости устраивает. А тут десять лет со смерти маменьки. С другими детьми повеселее будет, я всё жду, когда он уже с кем-нибудь подружится…
Он не стал её переубеждать — гиблое это дело. В процессы воспитания единственного сына Аликсы он не вмешивался, только иногда вставляя свои гроши в разговор, если самого Акселя спрашивали; всё-таки его не было дома слишком часто, чтобы он действительно был частью семьи в том виде, в котором она существует сейчас. Фрита тяжело переживала смерть своей дочери, её потерю тяжело переживал и Аксель, но для его матери настоящим испытанием было не горе, а возня с оставшимся на её плечах ребёнком-оборотнем. Изначально Аксель не думал, что у неё — и у мириад слуг, гувернанток и приглашённых учителей — возникнут с Ликсом хоть какие-то проблемы. Чета Дальгренов у аристократии, поклоняющейся исключительно Сиродилле, ассоциировалась со странностями не просто так: открытость к новому всегда пересекалась с чем-то «неестественным», и зачастую это «неестественное» косвенно — а иногда и прямо — нарушало общественно-социальные, в частности религиозные, нормы, проповедуемые Инквизицией Сиродиллы. Его семья без труда приняла к себе Кавэйха, вампирское отродье, которое погнали бы из приличных домов в большинстве известных стран, и сравнивая взращённого в этих же стенах дампира с безобидным котёнком… даже если бы он думал об этом больше, то всё равно не сделал ставку на то, что Ликс окажется вреднее Кавэйха.
Аксель был крайне удивлён, когда Фрита однажды расплакалась у него на груди несколько лет назад, сетуя на проблемы, доставляемые Кайликсом. По её рассказам Ликс был почти невыносимым: острый на язык, он использовал слова только для колкостей, всегда вылезал из сшитых специально под него роскошных одеяний, капризничал на уроках, переругиваясь с профессорами из-за границы, и никогда не вёл себя прилично в кругу знати — его мать устала менять пропитанные слезами платки, рассказывая весь вечер о своих переживаниях, и Аксель не рискнул тогда спросить, насколько они были преувеличенными. Может быть, из-за его редких визитов мнение, которое впоследствии сложилось у самого Акселя, крайне разнилось с действительностью, в которой жила его мать.
— Не думаю, что ему это интересно, — всё-таки сухо сказал он, когда они прошли мимо зала, где уже начинались приготовления к обеду.
Есть со всеми Аксель не собирался, намереваясь уже сказать, что ему нужно немного поспать в своей комнате — если её не занял какой-нибудь идиот в его отсутствие, — но Фрита продолжила разговор, и Аксель решил, что может потерпеть ещё немного.
— Ему должно быть интересно. Я специально попросила сира Пауля задержать детишек из Браммы, чтобы его день рождения прошёл лучше, чем в прошлый раз, — она не пояснила, что произошло год назад, продолжая водить Акселя по особняку, как какого-то барана, — месяц как раз и остаётся, за это время можно подружиться.
Эта зацикленность на дружбе вызвала у Акселя тяжёлый вздох. Ему определённо надо поспать на пару часов дольше обычного после разговора с матерью.
— Ладно, не моё дело, — в конце концов сказал он, плавно опуская руку и тем самым подавая Фрите знак остановиться. — Но и дружбу ему с мелкими гоблинами нечего насаждать, сама ж сказала, что в этой Брамме культурный уровень ниже шести футов под землёй — вдруг они своей тупостью и его заразят?
— Аксель!
Он отмахнулся, направившись к лестнице, и лишь на мгновение скосил глаза куда-то за спину матери.
— Я спать, если будут спрашивать, то меня не было и нет.
Фрита сложила руки под своим декольте, посмотрев ему в спину, и покачала головой. В отличие от Акселя, она не заметила мелькнувший за углом чёрный хвост, и, стряхнув с себя небольшое возмущение от грубости сына, вернулась обратно к гостям.
***
В итоге он проспал куда дольше, чем предполагал. До этого Аксель почти неделю толком и не отдыхал, слишком занятый проблемами одного из герцогов Цирцероса, а затем провёл много времени в дороге, всё равно опоздав на пару дней — Аликса умерла в первый день месяца, а Аксель прибыл только на третий, когда вычурное горевание утихло. Корена он решил оставить в столице на попечительстве своих рыцарей, потому что раздражающий сопляк только путался под ногами и не заслуживал права видеть его поместье; Аксель решил, что однажды возьмёт его с собой только в том случае, если его оруженосец не окочурится через пару лет — он не был настолько сердобольным, чтобы показывать будущему смертнику что-то кроме службы под его началом, сперва этому червяку придётся хотя бы немного вырасти и доказать, что он ещё хочет пожить и что-то увидеть. И всё же при отсутствии рыжей пустой головы рядом при пробуждении Аксель испытал смутное чувство странности, которое усилилось «домашней» атмосферой — как будто он не был никогда титулован инквизитором.
Он отогнал это чувство, дотронувшись до края маски, и встал с постели. За окном уже взошла луна, но из комнаты Акселя она и звезды были видны плохо: прямо под ним располагалась излишне освещённая терраса, на которой с утра до ночи кто-то сидел, выкуривая мундштук за мундштуком и выпивая бокал за бокалом. Он слышал женские голоса и сейчас, набрасывая снятый ранее плащ, и даже нашёл звучащую почти синхронно песню отчасти приемлемой — видимо, пребывание в этом месте всё-таки смягчало его, пусть и ненадолго: если Аксель оставался здесь дольше, чем на пару дней, это превращалось в сущий кошмар.
Незаметно для окружающих пройдя по второму этажу до широкой лестницы, ведущей с общего балкона прямо в сад, он двинулся по одной из петляющих дорог сквозь цветник к небольшой калитке, за которой камень под ногами казался менее ухоженным — путь до фамильного кладбища, по сравнению с убранством главного дома, был скромным. Оплетённые плющами склепы держались в порядке и имели мало общего со склепами из рассказов, которыми Аксель зачитывался в детстве, и ужасающую загадку в них мог только придумать наделённый фантазией детский ум, но и приглашённых детей здесь не было: либо у них присутствовали манеры, не позволяющие сбегать после полуночи в обитель мёртвых, либо же вместо манер была трусость, давящая любопытство. Аксель поймал себя на том, что с удовольствием бы сейчас припугнул пару сопляков, хотя это и обернулось бы лишним шумом на ближайшую неделю.
Аликса хотела, чтобы её могила расположилась где-нибудь обособленно. Когда он был маленький, он и его старшая сестра иногда проводили время у заросшего пруда на границе территории поместья, прямо за кладбищем. Под плакучей ивой она учила его обращаться с кинжалом, когда после охоты Аликса возвращалась в приподнятом настроении — она много времени проводила в лесу, и Аксель держал язык за зубами, чтобы это доверенное знание осталось только между ними. Когда она умерла, он подрался с могильщиком, организовывавшим похороны и настоявшим на том, что выкопать могилу рядом с прудом будет непрактично. Аксель взял это на себя. Они с Кавэйхом нашли место неподалёку, чуть на возвышенности, и копали едва отмёрзшую землю почти всю ночь, чтобы к утру Аликсу не похоронили рядом со слугами — Фрита учла желание дочери, но поняла его в корне неверно.
Сейчас могила выглядела почти нетронуто, будто похороны прошли только вчера. Ухоженная плита с заботливо уложенными рядом незабудками стояла перед его взором мирно, обдуваемая тёплым ветром. Аксель не принёс цветов, потому что Аликса их не любила — когда она возвращалась из леса, в её волосах были пучки дикой ягоды, растущей только на территории оборотней.
— Долго собираешься там стоять? — его глухой голос прорезал тишину ночи почти неслышно.
Но кошачий слух это точно уловил.
Аксель молча дождался, когда рядом с ним остановится Ликс, бесшумно подошедший ближе. Он не слышал, как мальчишка обернулся человеком, и понял, что тот был в животной форме до этого, только по тому, как Ликс одёрнул свободную льняную рубашку, прежде чем присесть на корточки. На Акселя он не смотрел.
— У тебя что, глаза на затылке? — Ликс фыркнул, обняв свои острые коленки одной рукой, и его тонкий чёрный хвост вильнул по траве.
— Не у меня глаза на затылке, а ты плохо прячешь своё присутствие.
Хвост Ликса снова взметнулся.
— Я и не пытался, — он слабо закатил глаза и снова уставился на могилу. Аксель теперь смотрел только на него, вдруг поняв, что не знает, что и сказать. Как-то раньше они никогда не обсуждали ни Аликсу, ни её смерть.
Но он спросил о другом, решив не лезть мальцу в голову. Сам разберётся, что ему чувствовать по этому поводу — душевные разговоры всё равно никогда не были сильной стороной Акселя.
— Ты уже освоил люминесценцию? — поймав внимание Ликса и дождавшись кивка, Аксель хмыкнул: — Посвети, покажу тебе кое-что.
Кайликс грациозно встал с корточек, приободрившись. Аристократичная осанка, выученная воспитанием среди знати, у ребёнка была естественной и ничего не имела общего с его собственной военной выправкой — в детстве Аксель старался подражать стражникам, и его неестественно прямая спина из-за нагрузки выглядела так, будто в любой момент может сломаться. В Ликсе же была присущая всем котам гибкая изящность, на которую так хвалебно гудели хореографы.
— Я уже могу зажигать лампы с помощью магии и создавать «светлячков», — похвастался Ликс, шепнув что-то себе под нос, чтобы вокруг них появилось несколько источников света.
Маленькие нежно-синие шарики энергии стали белее за считанные секунды, стараясь найти дневной оттенок, и судя по тому, как быстро Ликсу удалось «настроить» свою магию, он долго практиковал это заклинание.
— А оболочку для них делать умеешь? — наткнувшись на заминку, Аксель дотронулся до одного из «светлячков», и вокруг него появилась кристаллизированная плёнка — тонкий слой магии расширил область освещения. — В следующий раз покажешь, если освоишь это.
— Освою, дядь, не сомневайся, — Ликс горделиво задрал нос, но его глаза жадно забегали, явно пытаясь запомнить фокус и понять, как его потом повторить. Аксель не стал ему ничего подсказывать. — Что ты там показать хотел?
— У тебя скоро день рождения…
— Ты не останешься?
Лика перебил его резко, на секунду замявшись, но от своего вопроса не отступил: продолжил упрямо смотреть снизу вверх с прищуром. Акселю показалось, что он вот-вот надуется.
— Нет, — отрезал он, но прежде, чем Ликс действительно надулся, он открыл сумку, — но у меня кое-что для тебя есть.
Кинжал ручной работы мелькнул в искусственном свете огней аметистами, тут же привлекая к себе внимание таких же сиреневых глаз Ликса. Оттенок был похож даже в отсутствии солнца, заморская сталь венцом украшала рукоять, и острое по обоим бокам лезвие отразило удивлённое лицо Кайликса, как будто отражение передало обычное зеркало — Аксель лично после создания клинка наточил его.
— Тебе скоро двенадцать. Не помешает, — просто сказал он, задвинув кинжал обратно в ножны и протянув их племяннику, который, взяв подарок, всё равно тут же обнажил клинок обратно. — …Будет чем отбиваться от браммских выродков.
Ликс хихикнул, полностью увлечённый разглядыванием камушков на кинжале.
— Я их и без оружия отгоняю, — самодовольно он озвучил то, о чём Аксель и так знал, — но… спасибо. С ним будет легче. И приятнее.
Ликс и до этого управлялся с кинжалами. Вряд ди его обучали этому намеренно, всё-таки фехтование не включало владение конкретно кинжалами, но Аксель ещё в прошлый раз заметил у своего племянника закреплённый на поясе кортик — где он его взял, одному Асмодею известно.
— Управляться-то с ним умеешь?
— Умею, — Ликс на пробу взмахнул кинжалом, примерился к его весу в руке, а затем хитро прищурил глаза в сторону Акселя, — и тебя уделать смогу, дядя.
Аксель скептически поднял несуществующие под маской брови, сложив руки на груди. С того места, где они стояли, открывался вид на верхушки склепов за лиственной головой ивы; он посмотрел поверх Ликса туда, где он сам тренировался с Аликсой — однажды, снова получив от неё несильный тычок в спину, он упал прямо в пруд.
— Неужели, — протянул Аксель, положив руку на свой меч. — Доказать сможешь?
Глаза Ликса зажглись предвкушением вызова. За время их разговора он больше ни разу не посмотрел на могилу своей матери.
Уже предвкушая бойкий ответ, Аксель обогнул племянника, взъерошив его волосы и примяв ладонью кошачьи уши, и двинулся в сторону ивы, тоже не оборачиваясь на надгробную плиту Аликсы. Она была бы этим довольна.
— Пойдём, шкет. У меня есть время до рассвета.
И Ликс, беспокойно мотая хвостом туда-сюда, юркнул за ним, обгоняя. Аксель задержал взгляд на его дерзкой улыбке, почувствовав, что до утра может сделать всё правильно и без глубоких разговоров о потерях — в конце концов, у Ликса скоро день рождения. Нужно думать о нём, а не о смерти.