Work Text:
"...и любить Его всем сердцем, и всем умом, и всею душой, и всею крепостью, и любить ближнего, как самого себя, есть больше всех всесожжений и жертв."
Кажется, Хёнджин слышит, как расплавленный воск скатывается мутными жемчужинами вниз по свечам. В маленькой церкви прохладно и пахнет горелыми сожалениями. Бедренные кости впиваются в твёрдое дерево лакированной скамьи, а остывшие в тени кончики пальцев, сложенные вместе, леденят мысли сквозь лоб. Хёнджин со всем своим католическим неверием любит воскресенья, в которые мать поднимает его пораньше, чтобы протащить через половину городка до наступления полуденного зноя и спрятать среди тёмного дерева и кирпича. Потому что здесь спокойно, а люди, сидящие позади безликими тенями, необычайно тихие. Потому что, пока мать беседует с выловленным священником, Хёнджину можно не делать вид, что он перебирает бусинки из библейских слов под носом, а в открытую рассматривать большой крест, ковыряя дыры в винтажном свитере.
Потому что после воскресной молитвы Хёнджин закидывает в рот пару мятных леденцов, прощается с занятой мамой улыбчивым кивком, стаскивает свитер, обнажая взмокшую ткань кисло-вишнёвой футболки, и торопится целовать своего парня под яблоней в церковном саду.
Джисон привычно раскидывает руки, не то подражая Христу, не то купаясь в играющих на его лице тенях зелёных листьев. Асфальт раскаляется и плывёт перед глазами, расступаясь перед бегущим Хёнджином подобно волнам перед Моисеем – парень делает мысленную заметку прекратить оставлять библейские отсылки ко всему, что происходит за пределами церкви.
Хёнджин целует каждый раз так, будто Джисон имел право не приходить – самозабвенно нежно и слегка слюняво. Джисону нравится улыбаться в поцелуе и, возможно, это одна из любимых хёнджиновых вещей, которая только существует между их порозовевшими губами. Тень дерева оплетает конечности, сковывает лица фигурными рисунками и раскрашивает в солнечные узоры. Они знают, что пахнущая смолой кора точно сохранит их крошечную тайну, которую, по правде говоря, они готовы прокричать всему миру. Сейчас, пока он пышет максималистическими возможностями и заманивает ждущей юностью, то кажется невероятно добрым, открытым и почти безграничным. Словно они две маленькие макаронные буковки в огромной чашке куриного супа, которые могут бесконечно долго плавать от одной стенке к другой, цепляясь лишь друг за друга. А потом исчезнуть в ложке и раствориться навсегда в пугающей неизвестности конца пути.
Хёнджин уверен, что для этого тоже есть что-то библейское.
— Куда пойдём сегодня? — Джисон звучит сонливо, отрываясь от чужого рта и стойко выдерживая град ссыпающихся на него крошечных поцелуев.
Они мягкие, розовые и пахнут мятными конфетами. Милые осадки обрушиваются на смуглые надувшиеся щёки, блестящий от пота кончик носа, уголки припухших губ и полукруглый подбородок.
— С тобой хоть на край мира, — Хёнджин смеётся, удерживая лицо в ладонях и срываясь на очередную порцию заждавшихся чмоканий.
Джисон сопротивляется всего секунду, наигранно морщась и пытаясь оторвать тёплую руку от собственной щеки. Это имеет ровно столько же смысла, сколько разговоры с родителями о будущей жене, – Хёнджин не отпустит, пока не насытится за всю неделю, в которую старшая школа и бесконечные подготовки к экзаменам разлучали их. Два подростка сливаются, словно сплав из меди и серебра, будто десерт из шоколада и взрывной карамели, точно реки из неукротимой юности и спокойствия, воспитанного крошечным корейским городком.
— Мир слишком большой, Хёнджин-и, — Джисон наконец выпутывается из крупной вязки чужой телесной жажды и хватает парня за ладонь, оставляя молодую яблоню где-то позади них. — Но я бы точно поднялся пешком на Намсан вместе с тобой.
Хёнджин удовлетворительно хмыкает, пока его дыхание не сбивается от внезапного бега. На самом деле, ему достаточно и этого, потому что знать, что Джисон готов делить с ним мечты и жаркий июнь, вдруг ощущается довольно серьёзным, чтобы мечтать о свадьбе. Не сейчас, конечно, но, быть может, через десять лет, когда у них будет своя маленькая квартирка где-то в Каннаме, набор однотонной посуды с причудливым чайником, которым они так ни разу и не воспользуются, и две собаки породы чихуахуа и бишон фризе. Сегодня они лишь ускоряют шаг до бега, уносясь вдоль раскалившейся до асфальтовых волн дороги, смеясь и перекрикиваясь. Пока в руке Джисона лежит рука Хёнджина, а в руке Хёнджина – рука Джисона.
Ветер играет в пространстве между пальцами, когда они выставляют свободные кисти по направлению бега. Кажется, подушечки задевают пушистые облака и от этого так щекотно, что смех разлетается разноцветными осколками по асфальтовой дороге с блёклой полоской разметки. Их перебивает лишь неспешная белая машина, сигналя парням в спины. Под кроссовками трава, а в длинных волосах пение воздуха и поцелуи Джисона. Парни бороздят тротуары и перешагивают бордюрные швы, придерживая друг друга за локти. Болтовня птиц отзывается гимном свободы, а неожиданный поцелуй в косточку фаланги – нежной юности.
— И вишнёвый орбит, — Джисон тянет бойфренда за краешек рукава, перетаптываясь на кафеле с ноги на ногу.
— И вишнёвый орбит подайте, пожалуйста.
Стандартная продуктовая корзина – большая пачка мармелада, две бутылки холодной минералки и вишнёвая жвачка Джисона (которая после непродолжительного сражения на языках всё равно оказывается у Хёнджина во рту), плещется шуршанием в зелёном рюкзаке. Обычно Джисон не любит цветные вещи, его максимум цветовосприятия граничит между оттенками чёрного и опасным красным. Зелёный рюкзак скорее исключение, чем правило ярких пятен в его повседневном стиле. Хёнджин считает это привлекательным – чёрные джинсы, обычно скини, делают ноги парня ещё стройнее, а огромные футболки разрешают лишь фантазировать о результатах его тренировок в зале. Ещё Джисон обожает серебро – в цепях на брюках, в кольцах на ушах и в волосах Хёнджина, которому приходится обновлять его "вообще-то платиновый, а не серебряный" раз в месяц.
И это кардинально отличается от того, что обычно хранится в шкафу у Хёнджина. Помимо серых брюк и белых рубашек, тщательно подбираемых матерью, узкие полки сжимают бережно сложенные цветастые винтажные свитера, футболки с причудливыми рисунками, рваные джинсы-трубы и парочку тёмных свитшотов, мило одолженных Джисоном несколько месяцев назад. Самодельная шкатулка наполнена браслетами из бисера и бусинами на леске. Хёнджин часто зависает на барахолках и в секондах – потёртая джинсовка, стянутая с кого-то ещё в начале десятых, украшает дверную вешалку.
Уставшие лёгкие размеренно наполняются чистым воздухом. Аномальная жара припекает макушки, прикрытые свободными ладонями. От рюкзака неприятно потеет то спина, то рука, на которую Джисон сменяет влажную поясницу, поэтому парню приходится перекладывать его из правой в левую, а заодно и менять сторону – чтобы не задевать рюкзаком Хёнджина.
В доме Ханов прохладнее, чем на улице. Хёнджину здесь всегда особенно уютно, особенно когда включён кондиционер. Носками на пятки кроссовок – обувь остаётся на коврике. Цветные вансы притираются боками к чёрным тряпичным конверсам. Зелёная алоказия в напольном горшке точно стала больше с прошлых выходных.
Хёнджину нравится приходить к Джисону – по крайней мере, вместо деревянных распятий на стенах здесь маленькие картины, семейные фотографии и плакаты японских групп. У Джисона замечательные родители (но сам Джисон закатил бы глаза от такой характеристики), а мама делает самые вкусные тосты с джемом, которые Хёнджин только пробовал. Иногда господин Хан готовит барбекю на заднем дворе и всегда выбирает для Хёнджина курицу, если знает, что тот снова зайдёт. Джисон не любит их воскресную традицию настольных игр, но всегда проигрывает команде родителей, потому что Хёнджин слишком непонятно изображает ежа без слов.
Когда мамы и папы Джисона нет дома, Хёнджину нравится особенно. Потому что прямо на кухне град поцелуев сыпется на шею и крадётся к лопаткам – куда достаёт Джисон, – когда Хёнджин отворачивается, чтобы набрать стакан воды. От прикосновений бегут мурашки, а потная от жары кожа липнет к другой такой же. Только более сладкой, насыщенной карамелью и жжённым мёдом, кофейным запахом и приторным сиропом. Он знает вкус каждого сантиметра наизусть и может расчертить собственную карту. Пухлые губы скользят по шее, обводят кадык‐сердечко, а язык зализывает смех в ключице. Под рёбрами давит жажда, но воды, а его, сейчас нежного и хрупкого Джисона, уменьшающегося под майкой до размеров дорогого камня из кольца. До маленькой звёздочки прямо в ладонях, чтобы Хёнджин мог сжимать и тискать, а затем убрать в карман, когда придёт пора разлучаться. Или засунуть в нагрудный кулон с открывающимися створками, чтобы маленький Джисон болтался над сердцем.
В комнате пахнет чем-то едким и теперь Хёнджин не уверен, кружится его голова от руки на коленке или тлеющей сандаловой палочки. Десятки глаз с плакатов сверлят дыру в кровати, небрежно прикрытой покрывалом, под которым, вероятно, покоятся неубранные горы вещей. Очевидно, Джисон старался немного прибраться перед тем, как вести к себе парня, но сдался уже на моменте протирания пыли на столике – чистая полоска, расчертившая путь от стены до высохшей тряпки, делит плоскость пополам. Хитрое солнце находит дорогу сквозь щель в сдвинутых шторах и раскаляет мягкий ковёр под обнажёнными ступнями. Сваленный в угол рюкзак с выпотрошенными на кровать сладостями прикрывает хаотичную башню учебников и журналов с тестами для сунына. В воздухе, пронизанном сандалом, кружат пылинки, огрызки какого-то инди-плейлиста и мягкое ожидание.
У Джисона перерыв на телефонные уведомления, поэтому Хёнджин терпеливо поглаживает его колено и разглядывает комнату, пока зоркие зрачки не впиваются в коробку из-под сухих салфеток с наклеенным малярным скотчем и кривой карандашной подписью поверх.
"Ме-ди-а-то-ры"
Тяжёлый вздох целует носогубную складку. Точно загипнотизированные, длинные пальцы сами тянутся к коробочке и хватают её за углы. Опять полная. Хёнджин осуждающе смотрит на своего парня скорее для приличия, чем для того, чтобы занятой он заметил, и высыпает содержимое на кровать, усаживаясь рядом. Органайзер, который он лично дарил Джисону на одну из годовщин, снова практически зарос пылью. Нарисованный акрилом котёнок на крышке, должно быть, плачет от голода и внутренней пустоты. Есть в этом какая-то логика: сам подарил – сам и раскладывай.
— У нас репетиция сегодня, — Джисон оборачивается, щурясь от хруста собственного позвоночника. — Пойдёшь со мной?
— Если там будет мой любимый гитарист, то возможно, — пальцы методично откладывают медиатор на 0,8 мм в отдельный отсек.
— Конечно, мы же вместе идём, — Джисон отвечает заторможенно, совершенно потерявшись в образе Хёнджина, сосредоточенно закусывающего губу и со спавшей на лицо серебристой прядью.
— Я про Минхо так-то, — шутливый взгляд цепляется за надутые в наигранной обиде губы.
Они снова целуются. А затем ещё и ещё, пока Джисон не задевает коленом коробку и медиаторы не разлетаются одуванчиками по пушистому ковру-поляне.
Наказание – шлепок по бедру и домашние панкейки.
Хёнджин обожает панкейки.
А Джисон обожает Хёнджина.
Это щенячья покорность в глубоких тёмных зрачках и надутый шар под рёбрами, мешающий сделать выдох. Обожает, когда Хёнджин встречает его с влажной головой. Обожает, когда Хёнджин собирает хвост на совместной физкультуре. Обожает, когда Хёнджин подмигивает в столовой, стаскивая с одного плеча узкий форменный пиджак. Обожает, когда Хёнджин – это Хёнджин. Яркий и звонкий, но честный и тихий, сладко-солёный и немного горький, как шоколадное послевкусие, свежий, как его гель для душа с тропическими фруктами, и тянуче густой, как его шампунь с чёрными розами на этикетке.
И если бы Джисона спросили, кем бы он хотел стать в следующей жизни, он бы выбрал огромного краба из "Моаны", который всю вечную жизнь оберегает золотого Хёнджина. Иногда ему кажется, словно Хёнджин – это единственное, что есть в его жизни, главная драгоценность и лучшая подушка безопасности. Даже если Джисону кажется, что он не умеет в этом признаваться.
— В следующий раз попрошу маму купить джем, — влажные ладони встречают прохладный вечерний ветер, пока чужие длинные пальцы рисуют на них узоры, повторяя линию жизни.
Предзакатное марево не обжигает, а бережно оборачивает каждую косточку в нечто тёплое. Лёгкий ветер больше не пытается раздуть костёр летнего зноя, а только запускает мурашки на голой коже рук.
— Мне и так твои панкейки нравятся, — Хёнджин обводит складки на раскрытом кулаке Джисона, заставляя того немного дёргаться от щекотки. — Особенно если горелые края срезать.
Джисон смеётся и одёргивает кисть, опуская вниз и вновь переплетая пальцы. Разметка больше не выглядит плывущей волной, а переходная зебра не пародирует мост над растаявшим асфальтом. Металл припаркованных машин остывает вместе с воздухом, пока солнце медленно заражает горизонт пунцовым оттенком. Нежный розовый прокладывает дорогу вверх по небольшой лестнице и упирается в приоткрытую дверь. Джисон улыбается от того, как Хёнджин сжимает его руку со всей силы, чтобы потом отпустить и пропустить вперёд в блёклый узкий коридор.
Джисон знает, что выглядит замечательно, когда подключает гитару к усилителю и поправляет ремешок на плече – видит в отражении чужого восхищённого взгляда. Хёнджин болтается на мягком диване, разглядывая готовящихся к репетиции парней. Нога на ногу, а телефон на беззвучном. Хёнджин здоровается с опаздывающими участниками и тепло обнимает Чана. Музыканты его любят и это, пожалуй, одна из основных гордостей Джисона.
Хёнджин кажется их главным фанатом иногда. В его зрачках плещется щенячья радость и детский восторг. Это очаровательно, – то, как парень покачивается под их странный порой инди-рок с примесью украденных мотивов и хлопает в ладоши под яркие коды.
Иногда Джисон не может поверить счастью, когда под перебором струн разглядывает Хёнджина, развалившегося на студийном диване. Платина капает с волос на ключицы, оставляя блестящие полосы, а пухлые губы приоткрываются вслед за текстом песен. Конечно, Хёнджин знает слова. Не всегда точно, порой просто шлёпая ртом для приличия, смеша этим Джисона прямо во время сольной партии, из-за чего ему частенько прилетает барабанной палочкой по заднице. Чан злится особенно забавно, а их перепалки с Джисоном достигают пика, когда ударник, чтобы не сорваться на парня, колотит по тарелкам на середине спора.
Стопа в цветных вансах стучит по коврику у дивана в размеренных четырёх четвертях. Хёнджин знает, что эту песню Джисон писал про него – всего одно воспоминание о звонке на призвуках рассвета, чтобы Хёнджин срочно послушал диктофонную запись, скинутую в какаотоке. И Джисон каждый раз отдаётся этой песне так, будто это единственное, чем он может отплатить за безграничную веру и карамельную радость на языке. За вечера, когда Хёнджин сбегал с дополнительных, чтобы развести в стакане воды лекарства Джисону с больным животом. За тёплую ладошку в ладошке перед прослушиванием в новую группу. За ехидный тычок под рёбра во время подготовки к экзаменам в жаркой комнате с оглушительным вентилятором, когда Хёнджину приходилось трижды объяснять один и тот же график функции.
Поэтому теперь Джисон так же самозабвенно прижимается к микрофону, как шепчет Хёнджину важные слова прямо в губы. Так же перебирает струны в бридже, как играет танго на нежных рёбрах под тонкой кожей. Хёнджин вздыхает протяжно и туго, скрепляя тишину закусанным запястьем. Джисон останавливается в прикосновениях, чтобы вынуть чужую руку из объятий клыков и поцеловать покрасневшие вмятины укуса. Широкие ладони касаются его обнажённых лопаток, пока губы впиваются в сонную артерию, проглатывая кровь сквозь кожу.
Страсть – это кровожадная любовь. А Хёнджина учили возлюбить ближнего своего в их воскресной школе при католической церкви.
Хёнджин вгрызается в шею с пульсирующими венками – только метафорически, хотя он не против проглотить Джисона полностью. Раскусывать карамельную кожу, пока от неё не останется лишь призрачное ощущение сладости на языке. А остатки костей лопаток спрятать под ногти, которые проходятся по спине, рассыпая белые борозды. Ведь он всего лишь дурак, который доверяет Джисону безоговорочно, поворачиваясь животом к пушистым мягким подушкам на кровати.
Поцелуи обжигают искорками, отлетающими от фитилей фейерверков. Прикосновения пальцев остаются вытатуированными бенгальскими огнями ожогами на пояснице. Лоскуты нежности осыпаются на плечи и бёдра, а к позвоночнику прислоняются бесконечные "Хёнджин" тихим шёпотом. Пот Джисона капает прямо на кожу Хёнджина, словно Нил прокладывает дорогу через разгорячённую пустыню. Он шипит, точно капля масла на сковороде, и растекается по пальцам, навсегда оставаясь между линиями отпечатков. В голове пусто, когда Джисон заключает в объятия.
Он просто церковный мальчик, бегущий за тем, что называют грехом.
— На твоих волосах платина, — Джисон мямлит что-то себе под нос, пока длинные пальцы играют в челночный забег от одного его обнажённого ребра к другому.
— М? — осипший голос сражается с навалившейся сонливостью.
Всего секунда оказывается достаточной, чтобы Джисон, спотыкаясь о спавшее одеяло, оказался в другой стороне комнаты.
Свет старательной лампы, разрезающей ночь за шторами, мажет по силуэту, копошащемуся у стены. Жёлтый оседает на выпуклых лопатках и играющих под кожей мышцах, проглатывающих тень рельефом. Внизу тихо – видимо, родители Джисона ушли спать. Хёнджину тоже пора бежать домой, учитывая, как свет Луны вовсю поглощает остывший асфальт по дороге к соседней улице. Шторы шуршат парусом спасательного кораблика от ветра из приоткрытого окна и намекают натянуть покрывало до замерзающего подбородка.
Джисон появляется перед глазами неожиданным светящимся образом, в одном белье вскакивая на кровать. Плечо сжимает ремень от свисающей красной гитары, и парень связывает
пальцы с колками, чтобы настроить инструмент. Хёнджин зарывается в одеяло почти под нос и разглядывает возвышающегося над ним Джисона – с мягкой складкой подбородка, с высунутым красным кончиком языка и с несносной привычкой смотреть сквозь шторку спадающей чёлки.
Не так много разов, когда Хёнджин может созерцать Джисона снизу вверх. Хотя, если признаться самому себе, Джисон всегда выше него. Это чувствуется в пылающих мечтах, в разгорячённых желаниях, в хладнокровных стремлениях. Джисон крутой, играет этот странный инди-рок и занимается в спортзале. У Джисона прекрасная семья и комната с сотней журнальных плакатов.
И Хёнджин улыбается, потому что крутой Джисон – его парень.
— На твоих волосах платина, — жилы на кисти напрягаются, а вены вздуваются, когда пальцы бьют по собранию струн. — А на моей щеке твоя вмятина.
Джисон выглядит гордо, когда, сдвинув брови очаровательным домиком, разглядывает гитару сверху вниз, точно его вылетевшие ноты стали осязаемы и осыпались в ладони. Поэтому Хёнджин молчит первые несколько секунд, пока шестерёнки в его голове со скрипом не приходят к единственному – он взрывается праздничным смехом, будто лопающиеся от дротиков шарики в палатке в парке аттракционов.
— Платина и вмятина? — слова прокатываются по внутренней стороне щеки и наконец срываются с кончика языка. — Серьёзно?
— Абсолютно, — Джисон возвышается в блёклом свете настольной лампы, подобно бронзовому изваянию, как царствуют скульптуры Давида на музейных пьедесталах.
— Это самая глупая рифма, что я когда-либо слышал, — смех застревает в горле и першит с каждым выдохом.
Джисон подхватывает, улыбаясь распластавшемуся по кровати Хёнджину. Он пружинит стопами, выбивая из лёгких парня новые порции забавных выдохов, и подскакивает на матрасе сам, продолжая наигрывать четыре мажорных аккорда и напевать строчки своей глупой рифмы. Это скачок космического масштаба – от кровати в его комнате и сразу в стратосферу, минуя бездушную Землю и оказываясь на уровне щекочущих звёзд. Колючие и блестящие, они задевают обнажённые пятки, пока Джисон выбивает из струн мелодию, а Хёнджин приглушённо смеётся в страхе разбудить чужих родителей. Они качаются на кольцах Сатурна, разгоняются вплавь по Млечному пути и ныряют в Чёрные дыры, чтобы снова приземлиться в спальне Джисона, где Хёнджин разглядывает его снизу вверх.
Стоит Джисон посреди огромной сцены, пока сотни глаз-фонариков впиваются в его профиль, или на кровати в одном белье, наигрывая придуманную идиотскую рифму, – для Хёнджина не имеет значения.
Потому что он всегда будет смотреть на Джисона снизу вверх и знать, что его инди-рок звезда говорит ему о любви без слов, когда поёт про платину в волосах Хёнджина и печёт ему панкейки на ужин.