Work Text:
Сначала раздаётся настойчивый стук в дверь (кажется, ногой), затем, когда вторженец понимает, что не заперто, — звуки ломящегося через бурелом медведя. И апогей триумфа — аккомпанемент падения этажерки при входе.
— Хэй-хэй-хэй! Акааши, я принёс ёлку!
— Бро, в это время говорят «хоу-хоу-хоу»! — орут из кухни препротивнейшим гнусавым голосом Куроо.
— Тецу! Ты что, заболел?! — ужасается Бокуто, саданув принесённым деревом об пол, и, возможно, у соседей снизу с потолка сыпется пыль. — А снежки?! А ангелы?!
— Бокуто-сан, Куроо-сан просто чистит лук, — в коридор выглядывает увешанный мишурой Акааши. Замирает. Медленно и очень задумчиво поправляет очки.
— Акааши?.. — неуверенно полуспрашивает Бокуто, не понимая причину замешательства и мельком глянув в зеркало: свёз себе что-то, что ли? Нет, всё как всегда, пара (чуть больше, но кого волнуют детали?) лишних зелёных иголок в волосах (ну поскользнулся он по дороге и уже в падении принял мужественное решение спасти символ праздника), а так нормально.
— Это не ель, — наконец категорично припечатывает Акааши, и у Бокуто случается череда микроинфарктов: во-первых, Акааши, его первая и единственная любовь, прекраснее Сикстинской Мадонны, особенно такой уютный, в безразмерном свитере, взъерошенный и с оленьими рогами на голове, а во-вторых…
— Как это не ель?
— Это не ель.
Бокуто переводит неверящий взгляд на принесённое им дерево.
— Как это не ель? — ошеломлённо бормочет он под нос и на пробу трогает веточку. Ауч! Колется как ёлка, пахнет хвоей. Что не так-то?!
Сомнения рассеивает вышедший следом за Акааши Цукишима.
— Это сосна, — наконец меланхолично сообщает он, скептично осмотрев развалины этажерки. Когда вывод сделан (тц, сломана! придётся покупать новую!), брови сходятся на переносице. Несмотря на колпак доброго эльфа — помощника Санты — на белобрысой башке, Цукишима сейчас больше похож на озлобленного гоблина — похитителя Рождества.
— Как это сосна? — в свою очередь не понимает Бокуто, склоняет голову набок, в очередной раз напоминая неразумную сову.
— Это действительно сосна, Бокуто-сан. Иголки длинные, ветки вверх направлены, и она маленькая, — доходчиво объясняет Акааши, и с каждым доводом Бокуто часто-часто моргает, глядя то на всё более мрачнеющего Цукишиму, то на дерево.
— Мне это… Принести другое? — наконец спрашивает он, прикидывая, как бы половчее перехватить колючую диверсантку. О том, как он будет объяснять продавцу, что ошибся деревом, Бокуто старается не думать.
— Просто скажите мне, что это не та сосна перед домом Такеды-сан, — машет рукой Цукишима, привалившись к косяку. Акааши подходит к Бокуто, осторожно вытаскивает иголки из волос, помогает пристроить дерево у стены и обломков этажерки.
— Ты чего, Цукки! — подпрыгивает от возмущения Бокуто, долго хватает ртом воздух, а потом находит силы негодующе проворчать: — Я её купил…
— У Такеды-сан? — издевательски уточняет Цукишима, и на его шипение с кухни высовывается Куроо.
— Тебя обижают, котик?
— Да! — экспрессивно всплеснув руками, голосит Бокуто. Акааши тихо вздыхает, сметая нападавшую хвою, и привычно не-закатывает глаза.
— Нет, — выплёвывает сквозь стиснутые зубы Цукишима и скрывается в гостиной.
— Бро, а где ёлка? — вздохнув (и почти не ухмыляясь от уха до уха), интересуется Куроо.
— Вот.
— Бро, это сосна.
— Бро, ты ведёшь себя не как бро, — бубнит Бокуто, оскорблённо выпятив губу. — Цукки дурно на тебя влияет.
— Ничего, — утешает его Куроо, легкомысленно отмахивается, почесав висок и шмыгнув носом. Сегодня его волосы особенно всклокочены, а глаза — красны и опухши. И не факт, что во всём виноват лук: скорее уж бессонная ночь на работе, такое же бессонное утро, да и в синкансене он едва ли подремал. Всё сделал, лишь бы успеть. — В следующий раз…
Цукишима выходит из гостинной и, демонстративно игнорируя всех, кроме Акааши, идёт возиться с развалинами этажерки. Бокуто, успевший снять только один ботинок, шарахается от него как от морового поветрия, быстро стягивает второй и по стеночке (напоследок болезненно обнявшись с сосной) просачивается к стратегически безопасному туалету.
— …купишь ёлку, — заканчивает Куроо, досадливо шмыгнув носом. Цукишима за прошедшие года не особо изменился, и, если он сейчас источает отчуждение, как обогащённый уран — радиацию, делить постель они сегодня не будут. Обидно? Да. Исправимо? Возможно. Вообще, под очень большим вопросом, то есть вряд ли, но Куроо не любит сдаваться так легко.
Цукишима выразительно молчит, и Бокуто в очередной раз изумляется, как можно выражать скепсис, сидя на корточках спиной к человеку и в колпаке эльфа. Повисает молчание, как перед оглашением смертного приговора. Что Бокуто, что Куроо уже не восемнадцать, но испытываемые ими чувства настолько ностальгические — в пору вжать голову в плечи и сделать вид, что они тут вообще не причём.
— Мне без разницы, — под взглядом Акааши, наконец цедит Цукишима, но не успевают друзья обрадоваться, как он веско продолжает: — В следующий раз это будет не у меня в квартире.
— Тем более сосна перед домом Такеды-сан не успеет отрасти, — укоризненно, но с доброй улыбкой вздыхает Акааши, и Бокуто, шумно ухнув, надувает губы:
— Хэй! Да ну на месте ваша сосна! Я правда её купил!
Бокуто решается и забирает из-под бока Цукишимы дерево и несёт его в комнату, едва не сбив потолочный светильник. Акааши чуть кланяется, бессловесно извиняясь и оставляя Куроо наедине с Цукишимой. Повисает тот тип молчания, который они оба не любят. Когда надо отступить и одному перестать ребячиться, а другому — дуться из-за пустяков. Вот уж действительно: никогда такого не было и вот опять.
— Знал бы, что ты будешь сегодня такой колючкой, наряжал бы мишурой тебя, — шутит Куроо на пробу, подойдя поближе. Он садится рядом, забирает у Цукишимы обломки разнесчастной этажерки и мягко перехватывает холодные ладони.
— Тебе колпака мало? — огрызается Кей, но позволяет себе уткнуться носом в плечо, щекоча покрытую щетиной щёку мягкими локонами.
— Прости.
— Ты даже не знаешь, за что извиняешься, — ядовито осклабливается Цукишима, плотно сжимает губы, распаляясь всё сильнее.
— Оя? Как это не знаю? За сосну. Я и перед Такедой-сан извинюсь позже.
— Да далась тебе это сосна, Тецуро!
Куроо мягко ухмыляется, наконец обнимая Цукишиму. Уже не злится, вернее, злится только на себя, раз зовёт его по имени. Какой же он худой! Такое ощущение, что с их последней встречи он обзавёлся либо какими-то дополнительными костями (когда Куроо предлагал ему собрать дома скелет динозавра, он, если что, другое имел в виду), либо научился выпирать уже имеющиеся.
— Прости, что приехали так спонтанно. У тебя были другие планы?
— Да! — резко огрызается Цукишима, запоздало кусает себя за язык и начинает нервно перебирать пальцы. Ну что вот он, в самом деле? Ну, подумаешь, спонтанно приехали к нему шебутные гости. Он же всё равно ничего другого не планировал. Ну сделали ему сюрприз, на которые у Цукишимы аллергия. Ну притащили огромную сосну — её внесли с разрушениями, а вытаскивать потом как?
— Вот как, — обстоятельно отзывается Куроо, отстранившись, но только чтобы поцеловать Кея в лоб. — Я рад, что ты ставишь меня выше других планов, Вредишима.
— Цукишима… — в коридор выглядывает донельзя тактичный Акааши, — ты не мог бы распутать гирлянду?
— Я же её уже распутал… — Цукишима оборачивается и недоумённо смаргивает. Куроо же, улучив момент, коротко целует его в скулу: после их разлуки он больше напоминает настырного, жадного до ласки пса, а никак не кота.
— Да, — покорно соглашается Акааши, тихо вздохнув. Не понять, вошло ли это у него в привычку или его всё ещё утомляют проделки бывшего капитана. — Но Бокуто-сан…
— Бокуто-сан, — шипя (и яда в нём больше, чем в синем коралловом аспиде), угрожает Цукишима, — сейчас пойдёт извиняться перед Такедой-сан.
— Да ну не та это сосна, Цукки! — неубедительно возмущается Бокуто из гостинной. — Акааши! Хэй-хэй-хэй! Я нашёл омелу! Смотри!
Цукишима и Акааши вынужденно взирают на высунувшуюся из комнаты лапищу, сжимающую трогательную искусственную веточку с красными ягодками.
— Я сейчас приклею её к светильнику и…
«...и оставлю нас всех без света. Вероятно, весь дом, а то и район», — угадывается во многозначительном молчании Цукишимы.
— И, — невозмутимо (насколько вообще можно оставаться невозмутимым, когда речь идёт о катастрофе мирового масштаба в лице Бокуто Котаро) продолжает он, — заодно познакомится с ней. Такеда-сан — чудесная женщина и прекрасный учитель биологии. Может быть, у неё получится объяснить Бокуто-сану, чем ёлка отличается от сосны, а омела — от остролиста.
— Что? — Бокуто высовывается из гостинной и растерянно смотрит на вздохнувшего гораздо громче Акааши. — Так это не омела? Мы же под ней с Акааши в первый раз и…
Договорить Бокуто не даёт метнувшаяся к его рту немного мозолистая ладонь. У Акааши горят уши, а во взгляде тлеет однозначное неодобрение.
— Бокуто-сан, — говорит он всего одно слово, но таким тоном, что Бокуто, смешавшись, быстро ныряет на кухню и начинает демонстративно громко возмущаться:
— Тецу, ты же говорил, что Цукки — не ботаник!
— Бро, слабо повторить это ему в лицо?
— А тебе слабо пошутить Яку про рост?
Цукишима заходит в гостинную, и у него темнеет в глазах.
— Мы всё уберём, — обещает Акааши, но как-то неискренне, смешливо улыбаясь глазами.
— Чтобы это всё убрать, — замечает Цукишима, исполненный смирения судьбе, взявшись за клубок гирлянды, — отсюда придётся убрать Бокуто-сана.
— Они пойдут делать снежных ангелов.
— От этого они всё равно не вознесутся.
— Ну хотя бы попробуют, — резонно замечает Акааши и принимается доставать из коробки глянцево-блестящие шары.
«Хэй-ХЭй-хэЙ! ЦУКки! Мы приедем праздновать Рождество в Тохоку», — гласило сообщение от Бокуто. Узнаёт об этом Цукишима не из него, а когда его абсолютно немилосердно поднимает с постели в несусветную рань раздражающая трель звонка. Помедлив (найдя уютные халат и тапки), он плетётся открывать дверь. С минуту смеривает взглядом стоящих на пороге Бокуто и Акааши, нагруженных подарками и сувенирами, пытаясь понять, как давно у него развилась шизофрения и его стали посещать настолько реалистичные галлюцинации.
— Не ждал? — Акааши спрашивает скорее у Бокуто, и тот, закряхтев-заухав на манер совы, полез за телефоном. Почему-то побледнев, он делает шаг за спину Акааши.
Мобильный в кармане вибрирует.
Цукишима достаёт его на свет божий, читает сообщение и вынужденно со скоростью Барри Аллена проходит через все пять стадий от отрицания до принятия. От «и что им вообще понадобилось в Тохоку?», последовательно через «какого чёрта Куроо-сан не написал?», «Тохоку большой, может, речь про Хинату?», «не хочу никого сегодня видеть» до…
— Проходите. Я сделаю кофе.
По словам Бокуто (и Куроо, разумеется), круто, когда в Рождество идёт снег. Да и вообще в Токио/Осаке нет такой волшебной, феерической атмосферы. Настроение Цукишиме они и правда загаживают феерически. Сначала ранней побудкой, потом ещё более неожиданным появлением Куроо («Не ты ли говорил, что у тебя столько работы, что ты с неё не выходишь? Вот и вали обратно, Куроо-сан!»), затем проклятой сосной, которую они с Акааши наряжали два часа кряду. Долгой прогулкой, спонтанной битвой в снежки, за которую Цукишима вспотел, промок, устал, но всё-таки прицельно сбил торчащий хохол Куроо.
— Цукки! Я думал, у нас чувства!
Цукишима гаденько усмехается и тут же получает в грудь снежком — Бокуто решил всерьёз мстить за поруганную честь друга.
Акааши стоит в стороне, греет замёрзшие руки о горячий стаканчик, старательно делая вид, что он не с ними. Впрочем, когда кофе заканчивается, он из солидарности присоединяется к лагерю Цукишимы. Исход битвы остаётся за ними: Бокуто на физическом уровне не способен кидаться в Акааши чем-то, кроме лучей бесконечной любви. Они долго отряхиваются, прежде чем покинуть парк, потому что больше похожи на снеговиков, будто им снова пятнадцать. Наконец загораются фонари, и они решают вернуться домой и поужинать.
Неожиданно тихий уютный праздничный ужин (кто бы мог подумать, что Бокуто под боком у Акааши может вести себя так цивильно) в свете гирлянд разливается каким-то странным умиротворением. Давно они не собирались вот так вместе: у каждого ворох своих забот. У Цукишимы редко выходит побыть с Куроо больше двух дней подряд, и сегодня они уже успели несерьëзно повздорить. Он цедит сваренный Акааши глинтвейн, следит за идущим за окном снегом. Сил нет даже закончить раунд настольной игры про динозавров, подаренной ему в прошлом году Бокуто. Цукишима откидывается в крепкие, надёжные объятия. Тихо хмыкает, понимая, что Куроо клюёт носом, пристроив голову на его плече. Они все устали: уже не подростки, взрослые с чëтким режимом дня и хроническими недосыпами.
— Иди в постель, — тихо ворчит Цукишима, когда осоловевший, сладко зевающий до хруста в челюсти Бокуто уводит такого же сонного Акааши в гостевую.
— Угу, — податливо соглашается Куроо, крепче обняв Кея. — Только если согласишься согревать мне ложе.
— Проснись для этого сначала… дурень.
Цукишима совсем уже не злится, не сердится, думает только, что это действительно волшебное Рождество.