Work Text:
«Проблема не в том, что его раны слишком тяжёлые, наоборот, он довольно быстро идёт на поправку. Дело скорее в том, что он просто… отказывается просыпаться».
Услышав эти слова несколько часов назад, Ким Докча почти почувствовал, как земля уходит у него из-под ног, разверзаясь огромным бездонным карьером прямо под его крошечным тщедушным тельцем. Стало тяжело дышать, и даже Четвёртая Стена, что тряслась как сумасшедшая, не могла спасти его от резко навалившейся тяжести. Он едва помнит, как вернулся в палату и с пустым взглядом рухнул на стул у единственной кровати. Все были так заняты осознанием свалившейся на них правды, что никому не было дело до побледневшего лица Докчи, его трясущихся рук или вмиг понуренных плеч.
— Я не знаю, как повёл бы себя, будь я на твоём месте, — шепчет он в пустоту, прекрасно зная, что его слова никогда не достигнут чужих ушей.
Дыхание Ю Джунхёка было ровным и глубоким, будто он действительно всего лишь крепко заснул после очередного изнуряющего сценария. Даже его болезненная бледность, наконец, исчезла, и на замену ей пришёл лёгкий здоровый румянец, поддерживая эту хрупкую иллюзию. Докча не хочет смотреть, но его беспокойный взгляд то и дело цепляется за отдельные детали, снова и снова возвращаясь к чужому застывшему силуэту. Спрятав лицо в ладонях, он тяжело выдыхает и прикрывает глаза.
— Мне жаль, что ты… что вы все узнали об этом вот так. Я врал всем и каждому, от начала и до самого конца, с какой-то глупой надеждой, что никто и никогда не узнает о моём секрете, а когда всё закончится, я просто… уйду.
Признание легко слетает с его дрожащих губ, но искренность, льющаяся наружу водопадом боли и ненависти к самому себе, ранит больнее зачарованного меча. Он думал об этом столько раз — ещё до того, как мир начал рушиться; до того, как он встретил Джунхёка — такого настоящего и порой совсем незнакомого — и всех остальных; до того, как сел в тот злополучный вагон метро и прочитал письмо. И даже до того, как начал работать в компании или поступил в университет. Глубоко укоренившаяся любовь крепко переплелась с жертвенностью и желанием достичь того самого «Идеального Конца» для персонажа, который был его маленьким — и одновременно с этим таким огромным — миром. И если для этого ему пришлось бы сделать шаг назад, пока Ю Джунхёк делает три вперёд, то так тому и быть.
Если это та самая единственная регрессия, где они смогут по-настоящему узнать друг друга и провести рука-об-руку пару десятков сражений, то ему не о чем будет сожалеть в Конце.
Однако сейчас, когда решение, уже давно въевшееся в его лёгкие и сердце, становится камнем преткновения и тем, что может так рано развести их по разные стороны, Ким Докча понимает, что начинает колебаться. Слёзы, что он последний раз проливал ещё в детстве, в момент, когда мать забирали полицейские, вновь собираются в уголках покрасневших глаз и быстро скатываются по бледным щекам.
«Что бы сделал Джунхёк в этой ситуации?»
Будто маленький ребёнок, он вновь почти судорожно перебирает в голове весь сюжет Путей Выживания, но с ответом так и не находится. Зато вспоминает сцену предательства со стороны Анны Крофт и такую неприкрытую ненависть в ответе Ю Джунхёка. Одно единственное предательство навсегда подорвало доверие парня, из-за чего в каждой последующей регрессии он наотрез отказывался хоть как-то взаимодействовать с этой женщиной. Не повторится ли подобная ситуация и с ними? Не возненавидит ли Джунхёк и самого Ким Докчу тоже?
— Я даже не уверен, что ты выслушаешь меня, когда очнёшься, — всхлипывает Ким Докча и утыкается лицом в локоть. — Я всегда думал, что знаю тебя лучше, чем кто-либо другой, но сейчас понимаю, что эта твоя версия для меня совсем незнакома. Я не знаю этого тебя. Не знаю, как ты поступишь, что скажешь или как на меня посмотришь.
Его речь постепенно становится несвязной, превращаясь в смесь из сдавленных рыданий и шмыганий. Никто не заходит в палату проверить их, даже когда солнце окончательно садится, и наступает беззвёздная ночь. Усталость тяжёлым пледом оседает на его плечи, но Докча отказывается засыпать, продолжая изливать душу в пустоту на чистом адреналине. Он вспоминает их первую встречу на мосту, вторую, третью, каждую, что оставила на нём свой отпечаток. Вслух задаётся вопросами о том, почему Джунхёк назвал его своим компаньоном, почему приходил на помощь или почему назвался его именем, попав в Демонический мир. Ответом ему служит тишина, но Докча не сдаётся.
Заполняя ночь своей бессмысленной болтовнёй, он почти не замечает, как рассветные лучи медленно заполняют палату, косыми линиями разрезая сумерки. Покрасневшие теперь уже от недосыпа глаза не задерживаются ни на чём конкретно, взгляд тревожно бегает из угла в угол, пока с пересохших губ продолжает слетать всякий бред.
За всё это время Ю Джунхёк так и не очнулся.
Глухой к чужим мольбам, он неподвижно лежит на жёсткой больничной кровати точно реалистичное изваяние, позабытое создателем под полупрозрачной вуалью. Глядя на него создаётся впечатление, что он вот-вот откроет глаза, привычно нахмурится и щёлкнет языком в напыщенном раздражении. А потом покачает головой, поправит висящий на поясе меч и молча протянет руку, обнажая потемневшие шрамы на светлой коже. И Докча возьмётся за неё. Даже если в чужих глазах не будет ничего кроме обжигающей ненависти. Даже если эта рука утянет его в Преисподнюю. Даже если это будет последнее, что он сделает, прежде чем его вновь проткнут мечом.
Потому что Ким Докча был убит тем, кого он любит больше всего, и он умер бы снова, если бы это могло хоть немного загладить его вину.
Когда его голос, наконец, ломается, и говорить становится физически больно, в палате повисает почти неуютная тишина. Лицо горит то ли от усталости то ли от подскочившей температуры, и Докча без сил заваливается на бок, падая на чужую грудь. Мерное биение сердца немного успокаивает, напоминает, что тело под ним ещё живо. Джунхёк очнётся от сна. И Ким Докча будет рядом, чтобы столкнуться с последствиями, вместо того, чтобы в очередной раз сбежать, не попрощавшись. Он позволит чужому гневу разрушить его до основания…
— …жарко.
Хрипловатый голос раздаётся прямо над ухом, и Докча почти списывает это на горячку и слуховые галлюцинации. У него нет сил даже вздрогнуть, он может лишь медленно моргнуть и выдохнуть сквозь сухие полуоткрытые губы. А потом холодная рука осторожно касается его горящего лба, проверяя температуру, и до него всё же доходит, что ему не показалось.
Попытавшись встать, он умудряется лишь вновь рухнуть на чужую грудь, от чего Ю Джунхёк под ним резко вздыхает.
— Не дёргайся, — чуть ли не сквозь зубы хрипит парень, с силой сжимая пальцы на чужом предплечье. Наверняка останутся синяки. — Ты весь горишь. Тоже решил на больничной койке отлежаться?
Докча чувствует, как в уголках глаз опять собираются слёзы, и это уже начинает порядком раздражать. Расшатанная изнеможением и эмоциональными качелями нервная система явно даёт сбой, из-за чего вечная «всё-в-порядке» улыбка никак не хочет возвращаться на лицо. Где-то на задворках сознания он частично понимает, что в слова Ю Джунхёка закралась шутка, и это стоит того, чтобы отметить целой бутылкой шампанского. Но гораздо большая часть его разума занята тем, что Ю Джунхёк всё же проснулся.
— Ким Докча? Слышишь меня? Ким До…
Сознание уплывает от него слишком быстро, чтобы дать внятный ответ, и он успевает лишь что-то промычать, прежде чем провалиться во тьму. Он чувствует, как чужие руки крепко обнимают его — прямо как тогда в Тёмном Замке — и прижимают ближе, полностью перетаскивая на кровать. Он всё ещё чувствует биение чужого сердца, что теперь бьётся намного быстрее, и слышит неразборчивое бормотание прямо над ухом.
Тревога медленно отступает, и на её место приходит хрупкое спокойствие, обволакивая Ким Докчу точно полупрозрачный янтарь. Будто цветок, застывший в одном мгновении, где его не потревожат ни жестокий ветер ни увядание, он засыпает в объятиях того, кто будет рядом и в жизни и в смерти.
Он обязательно всё объяснит чуть позже, ну а сейчас…