Work Text:
Архиепископ Возняк пахнет алкоголем. Брезгливость мгновенно туманит разум и едва не отражается на лице. Альдо чувствует, как мускулы вот-вот дёрнутся.
Но годы дипломатической службы берут своё. Он не даёт архиепископу понять, насколько утомлён его любовью к вину. Терпеливо приветствует, терпеливо слушает.
— Его Святейшество сообщает… просит, чтобы вы посетили его, кардинал Беллини.
— Немедленно?
Очки сползают на кончик носа, и Альдо смотрит на расплывающегося архиепископа поверх тонкой металлической оправы. Тот поспешно кивает. Что ж.
Надо поговорить с Томасом — как избавить архиепископа от его пагубной привычки или наконец избавить Ватикан от архиепископа Возняка.
Надо поговорить с Томасом.
Войдя в кабинет святого отца, Альдо сразу склоняется в поклоне:
— Прошу прощения, что заставил ждать, Ваше Святейшество.
Он говорит подчёркнуто сдержанно. Подчёркнуто вежливо. Новый понтифик должен видеть Альдо скромным, преданным служителем. Должен слышать в его голосе лишь почтительное уважение. Ничего более.
Ни единого намёка на недостойную досаду — и одновременно ни тени того тепла, каким Бенитеса одаривает Томас. Никогда.
— Напротив, вы пришли очень быстро. Благодарю, что вы сразу откликнулись, отец Беллини.
Тонкая фигура Бенитеса в белом облачении с непривычки слепит глаза. Слишком живы ещё в памяти Альдо две противоречивые картины — папские одежды на предыдущем святом отце и растерянный Бенитес в пыльном чёрном плаще.
Чёрные кеды, не к месту вспоминает Альдо. Его первое воспоминание о нынешнем папе римском, величайшей духовной фигуре в мире — чёрные стоптанные кеды, в которых тот покинул Кабул, в которых спал на полу бейрутского аэропорта и торопился из аэропорта Фьюмичино в Ватикан.
Если бы месяц назад Альдо попросили назвать то, что ни при каких обстоятельствах не может ассоциироваться с престолом Святого Петра, он бы и тогда не додумался назвать “чёрные кеды”.
Они немного беседуют о международных делах, о неотложных публичных заявлениях и планах на ближайшие месяцы. Совсем немного вытерпеть, и Альдо вернётся к себе, в тишину и спокойствие. Вернётся, прочтёт стандартную молитву, ляжет спать.
Совсем немного вытерпеть. Тихий голос, непривычный акцент в цитатах из Писания, падающий на лоб чёрный локон и запястье, слишком узкое и слишком скульптурно-бронзовое в широком белом рукаве — он мучительно не похож на Альдо ничем, нисколько, до самых мелочей. Другие слова, другие движения. Другая вера.
Бенитес настолько иной, что нет никакой нужды в дерзком ропоте: “почему он, а не я?”. Обратиться к Господу с таким вопросом обнаружило бы не грех гордыни, а грех глупости. Ведь ответ безупречен в своей ясности. Ясность — безупречна в своей боли.
Они говорят, у Бенитеса за спиной висят часы, и по ним Альдо считает минуты. Терпение — добродетель.
— Да, не это я имел в виду, говоря, что вы более не вернётесь в Кабул.
Гордыня и дерзость — грех. Опасно было поддаться искушению и похвалить самого себя за выдержку. Альдо вздыхает слишком длинным вздохом и извиняется, но Бенитес неожиданно склоняет голову, соглашаясь.
— Да… Признаться, и я не это имел в виду. Говоря, что решение о моём возвращении принимать новому папе.
— Пути Его неисповедимы.
— Однако, — Бенитес оглядывает бумаги на столе и продолжает мягче, — отец Беллини, как видите, я ошибался. Теперь мои перемещения действительно в какой-то степени в ваших руках.
— Я лишь скромный служитель святого престола, — возражает Альдо и невольно усмехается. — Но вне всяких сомнений дорога в Кабул закрыта для папы Иннокентия. Исключено.
— Вы правы, господин госсекретарь Ватикана. И тем не менее… — Смуглые губы еле заметно трогает ответная улыбка, — оставлю за собой право на толику сомнения. Иногда уверенность — помеха надежде, а надежда нужна людям. В том числе и мне.
Альдо тоже помнит напутствие Томаса перед первым голосованием. То безрадостное воспоминание. Во время выборов он усомнился — когда не следовало; был уверен — в столь же неправильный момент. Вновь обрести верный путь стоило немалых сил.
И действительно ли кардинал Альдо Беллини его нашёл?
— Впрочем, быть может, Он благословит меня теперь на возвращение в Манилу.
— Давно вы там были в последний раз? — спрашивает Альдо. Все чувства и слабости испаряются из голоса, как остатки воды из русла обмельчавшей реки. Вопрос выходит сухим — но если в начале аудиенции Альдо считал сдержанность своей силой, то теперь всё иначе.
— Да, — просто отвечает Бенитес, на мгновение теряясь в воспоминаниях и сразу выныривая из них. — Очень, очень давно. Я бы хотел… увидеть Манилу снова. Если расписание позволит.
— Наш департамент проверит, что можно сделать.
Бенитес мгновенно меняется в лице: испуг мешается со строгостью, требовательность с надеждой.
— Нет, не берите в голову, — наконец говорит он. — Извините, кардинал Беллини, это могло прозвучать, словно я стремлюсь пожертвовать своими обязанностями во имя собственных прихотей. Мы с вами оба служим не ради меня, а ради христианской веры.
Следующие несколько фраз Бенитеса ускользают из сознания Альдо; язык ему не знаком, хотя иногда чудятся вплетенными в неизвестное привычные английские слова. Не испанский, не итальянский. Арабский? Язык багдадских улиц и гонений. На каком языке говорят в Афганистане? Или это попросту филиппинский — как он называется, тамильский?
Нет, тагалог. Тагалог, конечно.
На мгновение, глазом моргнуть не успел бы, в Альдо вскипает раздражение.
Хочет ли святой отец продемонстировать, как близок к прихожанам в местах, где верить в Христа труднее всего? Пытается ли окольными путями укорить госсекретаря Ватикана? Да, трудясь и заботясь о международных позициях церкви, Альдо так и не изучил ни одного народного языка стран “глобального юга”. И что, неужто такая мелочь делает его недостойным своей роли?
Нет. Альдо смотрит на часы. Конечно, такого не может быть. Винсент Бенитес так бы не поступил; он слишком честен и искренен, чтобы кого-то стыдить. Он лучше них всех; так считает Томас. Он не произносил этого вслух, но думал — или даже не думал, а чувствовал. Слова иногда лишние. Томас понятен и без них почти всегда.
Почти. Это обречённое слово.
— Я не понимаю вас, святой отец.
— Извините, ваще высокопреосвященство. Случается, что торопясь или волнуясь, я невольно сбиваюсь на тагалог. Возможно, душа человеческая слаба и ищет пристанища в привычном.
Улыбка его нежная и бесстрашная, улыбка истинной веры. Альдо не помнит, когда умел так сам, если вообще умел. Не мог себе позволить: в голове бесконечно сплетается и расплетается клубок из протоколов, документов, требований, публичных и непубличных заявлений. Имидж церкви, её положение в странах, миссии, взаимоотношения с правителями и гражданами.
Он молится. Он верит. Но как же трудно говорить с Господом от сердца, когда голова постоянно занята мириадами мирских сует. И выпустить суету из-под контроля Альдо не готов — кому тогда станет лучше? Тедеско? Томасу?
Альдо знает, что выбор конклава — верный. Знал там, в капелле, и здесь знает, в папских покоях, и будет знать, когда по телевизору пройдёт новостной сюжет — “папа римский Иннокентий прибыл с визитом на родной остров”. Выбор правильный, никаких сомнений, но именно его абсолютная, непоколебимая истинность делает всё невыносимым.
— Томас… декан Лоуренс говорил, что вы с с покойным святым отцом вечерами играли в шахматы.
Правильность всеобщего решения стискивает сердце. Теперь не только Господь не услышит, что у него в душе; Альдо и сам оглох. Он снимает очки, заодно теряя и зрение. Протирает их. Надевает обратно.
— Что же ещё говорил Томас? Кардинал Лоуренс.
Бенитес молчит, подбирая слова. Расскажи, в отчаянии думает Альдо. Ты же лучше всех нас. Кто ещё поведает мне о моих ошибках?
Томас ничего подобного не говорил, конечно. Он бы не стал.
— Я надеюсь, — ровным и гладким, как выскобленные морем скалы, голосом говорит Бенитес, — что чужие слова не будут иметь значения. И вы позволите мне узнать вас самому. Вы не будете против разделить партию в шахматы и со мной?
— Вы знаете, что его дорожный шахматный набор у меня.
Вопроса не выходит. Выходит холодное, суровое утверждение. Бенитеса не оттолкнуть так легко; и Альдо ненавидит, что понимает бесплодность своих попыток, но продолжает отвергать протянутую руку.
— Я принесу тот набор сегодня, Ваше Святейшество. Но… будет лучше, если у вас появится свой собственный. Тот я бы хотел забрать домой.
— Конечно. Конечно. У меня давно не было возможности скоротать вечер за партией в шахматы.
Опять, опять он говорит просто и искренне — а выходит укор, выходит замечание, что папская курия наслаждалась безоблачной жизнью в Риме, пока Винсент Бенитес служил в Багдаде и Кабуле. Истинно христианская миссия будущего понтифика.
Интересно, ожидал ли он такого исхода, посвящая Бенитеса в кардиналы in pectore? Хотел ли, надеялся ли на то, что Бог укажет коллегии кардиналов на верное решение? Воспоминания о статьях со спешными прогнозами накануне конклава до сих пор жгут разум. Статьи, написанные после белого дыма, Альдо так и не открывал ни разу. Пока что. Малодушие, за которое однажды придётся покаяться.
— Вы окажете мне честь, если сыграете со мной, святой отец, — сухо говорит Альдо. — Я принесу набор.
Альдо идёт по тихому, безмолвному коридору с дорожным шахматным набором под мышкой. Должно быть, сегодня он выиграет. У него больше опыта и больше искушенности, больше насмотренности; он наконец-то обыграет понтифика, хоть и не того.
И будет только больнее — он выиграет, но выигрыш в шахматной партии лишь оттенит то, с каким оглушительным треском Альдо проиграл всё остальное.
Всех. Одного. Неважно. Правильный выбор не должен приносить радость.
Белые фигуры так удивительно и так красиво выглядят в смуглых руках Бенитеса.