Work Text:
Холодина была страшная. Правую руку Штирлиц держал на руле, пока левая отогревалась в кармане. С обеда ныла поясница. Хотелось чаю. А ещё картошки и к ней огромную котлету. Или селедочки... С хреном.
Было поздно, и Мари ушла. Он отпер дом своим ключом, шагнул в синюю темноту прихожей.
— Не нужно зажигать свет.
Голос слышался со стороны гостиной.
— Добрый вечер, бригадефюрер, — Штирлиц размотал шарф и вылез из шинели, — Вы меня сегодня совсем переиграли. Где же ваша машина?
— Отогнал подальше, конечно, — Шелленберг уже был в коридоре, — Идите сюда.
Шторы были задернуты, и Штирлиц едва услышал, как к нему подкрались сзади и повели вперёд за плечи. Толком ничего не видя, он учуял, что что-то не так, но он был слишком уставшим, чтобы анализировать глубже.
В гостиной горел камин. Остановив Штирлица посреди комнаты, шеф вышел из-за спины и встал напротив в паре шагов.
Не то, чтобы Штирлиц удивился. Точнее, он удивился, но не тому, что Вальтер Шелленберг был в вечернем платье и завитыми волосами. А тому, что он в таком виде расселся в его гостиной, прикурив от камина. Он закинул ногу на ногу, и из-под подола показался туфель на невысоком каблуке и полупрозрачный чулок, обнимавший щиколотку. Ну и дела. Как низко пали они оба. Хуже всего было то, что Штирлиц не собирался его выгонять. Он тут же решил, что сегодня уж Вальтер обязан остаться на всю ночь. Или хотя бы на пару часов. Даже не поторговался с совестью, пиши пропало.
— Прекрасно выглядите, — мягко сказал Штирлиц. Как будто хвалил старую знакомую или дочку.
— Благодарю. Жаль, не могу ответить вам тем же.
— Вас трудно перещеголять.
— Сегодня мы в разных весовых категориях, — улыбнулся Шелленберг.
На столе стояли свечи в бутылках. А ещё тарелки с бутербродами. Они очень вкусно пахли. Штирлиц зажёг три свечи, пламя у них было высокое и яркое. Платье у Вальтера было красное. Этому он тоже не удивился. Сел напротив. Подведенными лукавые глаза были чересчур притягивающими, потому что уголки стрелок были несимметричны.
— Я попросил вашу девочку сделать что-то, что будет вкусно даже холодным. Я не знал, когда вы придете, а возиться с плитой что-то за гранью моих полномочий. И никакого коньяка сегодня, Отто.
— Придётся мне сегодня вам безраздельно подчиниться.
— Только сегодня?
— Обычно я подчиняюсь в рамках ваших полномочий.
Французское вино отдавало клубникой. Ожидаемо. А бутерброды были великолепными. У Штирлица давно не водилось ни огурцов, ни говядины, ни такого отменного сыра. Он представил, как Вальтер тащит корзину от оставленной подальше машины. Чуть улыбнулся. Поднял бутерброд и поводил им над свечкой. Хлеб чуть подпекся. Вот, теперь как надо, с дымком... Как дома.
Говорил, конечно, в основном Вальтер. Обо всём, кроме работы. Ему печь хлеб на свечке ужасно понравилось, и он довольно поджимал яркие губы, и это его выражение лица Штирлиц почти любил. Почти — потому что именно с таким лицом он обдумал и осуществил бесчисленные преступления. Платье было роскошным — тонкое, струящееся. Левое плечо было открыто, но шея и ключицы закрыты шарфом из той же ткани. Размотать бы его, да больно красиво. Надо глядеть, пока балуют. Закончив есть, Штирлиц закурил. В волосах Вальтера путались блики свечей. Чёлка лежала чётко очерченной волной. Посреди ужина он встал, выбрал пластинку, завёл патефон, а потом потягивал вино, подмурлыкивая песням. Штирлиц поднялся из-за стола и встал за его спиной, уложил ладони на плечи. Погладил левое — нежное и голое, прошёлся пальцами по затылку. Вальтер недавно подстригся, и на затылке у него было совсем жёстко и коротко. Штирлиц наклонился, обнял его за плечи, вдохнул его запах, легонько коснулся губами уха, принялся мокро ласкать за ним. Вальтер привычно напрягся и судорожно вдохнул, тут же с ноткой возмущения выдыхая:
— Куда?
Штирлиц выпрямился. Вальтер обернулся на него.
— Не так быстро.
Вот этому Штирлиц совсем удивился.
Вальтер был тороплив. А ещё ненасытен. Заезжая к нему домой, он оставался на пятнадцать-двадцать минут, и взяв то, что было нужно, быстро одевался и прыгал в машину. Они обычно даже не раздевались полностью — лишнее время, да и так спокойнее. До утра он с их первой ночи оставался лишь раз — когда полторы недели назад практически принудил Штирлица овладеть им, сперва перед сном, а потом перед работой. Тем лучше — не хватало ещё во сне сболтнуть чего, а Шелленберг спал беспокойно и мог услышать. Несколько раз в неделю шеф вызывал его в кабинет, где они ласкали друг друга — тихо и быстро. Нередко Штирлиц и вовсе отстранял мягкую руку, норовящую залезть к нему в брюки, чтобы спокойно удовлетворить самого Вальтера. Так было проще, да и Штирлицу не так уж и важно было кончить самому. В отличие от шефа, который теперь требовал к себе Штирлица почти каждый вечер. Вальтер ужасно желал его, и это доходило до абсурда. Однажды им пришлось изображать рабочий разговор, пока Штирлиц ласкал его. Шелленберг в тот день нашёл диктофон в кабинете, но не стал отключать его, чтобы выйти на владельца. На записи осталось обсуждение утреннего допроса и сортов кофе.
И теперь Вальтер не хочет торопиться.
— Тогда позвольте пригласить вас, — Штирлиц сделал шаг назад и протянул ему ладонь, убрав вторую за спину. Если бы она могла скрипеть, в ту секунду его легко было бы спутать с ржавым паровозом.
Вальтер улыбнулся — почти по-чеширски, но ещё без зубов, но от этого его лицо становилось ещё ребячливее и довольнее. Как он был красив.
Он принял руку, и Штирлиц помог ему подняться, отвёл от стола. Уложил ладонь на пояс, чувствуя знакомые изгибы под тонким платьем. Улыбнулся глазами, глядя на улыбчивые морщинки в уголках глаз напротив.
— Платье у жены стащили? — невинным тоном поинтересовался он.
— Обижаете. Оно сшито на меня, разве не видно?
— Для особых случаев?
— Да.
— И портной, наверное, уже в концлагере.
— «Портной», ну вы и скажете, Штирлиц... Одежду такого класса никогда не будет шить и моделировать один человек.
— Простите, бригадефюрер. Я слишком мало понимаю в платьях.
— Прощаю.
An manchen Tagen denk ich noch an dich
Und spür' in meinem Herzen einen Stich.
В туфлях Вальтер был с ним почти одного роста. От этого он казался ещё стройней и изящней. Внутри что-то шевельнулось и тут же погасло, точно испугавшись или смутившись. Штирлиц почувствовал себя глупо. Он вдруг заметил, что спать хочется уже не так смертельно.
Ist doch nur ein Gefühl da shaut mich jetzt
Nicht um und besser allemal als ein Vakuum.
Вальтер держал ладони на плечах Штирлица. Захотелось ткнуться носом в мягкие щеки, поцеловать их, открытый лоб, кончик носа. Штирлиц, конечно, этого не сделал. Напомнил себе, с кем танцует. Стало противно. Ещё противнее стало, когда он понял, что желание целоваться с этим нацистским гадом никуда не ушло.
Es trifft mich wie ein Schauer
Mitten im April —
Ich häng an dir obwohl ich es nicht will.
Дожить бы до апреля. Зацветут яблони... Хорошо будет. Каждый год он представлял, как будет гулять с Сашенькой между цветущих деревьев, когда всё кончится. Скорее бы, иначе этой весной ему светит, разве что, эта вертлявая пакость, которую он сегодня уложит в свою постель. Он так и не мог до конца понять, зачем Вальтер это всё устроил. Обычно он приставал, если был зол или взвинчен. Сейчас он раздражён не больше обычного. Его настроение можно назвать даже... Спокойным. Благостным. Хотя, синяки под глазами были особенно яркими, а зрачки оплетала паутина лопнувших сосудов. Устал и хочет отвлечься? А может, ему просто надо было выгулить платье? Черт его знает... Куда он ещё в таком виде пойдёт? А Штирлицу на него стучать себе дороже. Вряд ли это затянувшаяся провокация. Хотя, если его схватят за содомию, а не за шпионаж, убьют быстрее — не захотят возиться.
Вальтер тихонько подпевал.
Trag' mir selbst Gedichte vor,
Sing' mit mir im Doppelchor,
Besiege mich bei Schachpartien,
Hab' mir das meiste selbst verziehen.
Штирлиц не любил эту пластинку. Давно надо было её отдать.
Du bist gerade hier
Wie wär's wenn ich mir dir
Die Sache mal probier'
Küssen kann man nur zu zweit.
От Вальтера это слышать было ещё хуже. Между двумя последними строками он облизнул губы. Приглашал целоваться. Штирлиц не поддался, хотя это было глупо. Кому он пытался что-то доказать? Оба они знали, что целоваться ему хочется, и что это всё равно случится — минутой раньше или минутой позже. Как же ему хотелось иметь достаточно воли. Достаточно воли, чтобы не играть по правилам, которые навязал ему Шелленберг, чтобы не пить с ним месяц назад, не оставлять его на ночь, не делить торопливые ласки. Как бы хотел...
Nun sitzt das Glück schon so lang auf der Couch
Ich fühl' mich sehr wohl, doch dann denke ich, «autsch».
Невыносимо быть одному.
Вальтер не выдержал и поцеловал его сам. Почти как месяц назад, в этой самой комнате. Но теперь Штирлиц не замялся, а притянул к себе за стройную талию и ответил — мягко и как будто лениво. На то, чтобы быть напористым и торопливым просто не было сил. И Вальтер принял эту игру, тоже целуя нежно и невесомо, и от этого внутри что-то сжималось и скручивалось как от боли.
Они целовались слишком долго. Стало совсем жарко, и Штирлиц отстранился, отвел взгляд. От невинных поцелуев ему было стыднее, чем от приставаний к Вальтеру, пока тот сидел за столом. Вальтер погладил его щеку. В его лице не было ожидаемой надменности и самодовольства, лишь что-то мягкое и простое, что появлялось так редко, но каждый раз у Штирлица внутри всё таяло, как мороженое. Он представил, как сейчас возьмёт его на руки и понесёт наверх. Как Вальтер обнимет его за шею, будет целовать и гладить щеки, подол будет струиться вниз, шарф тоже, и он будет чувствовать его вес руками и всем телом, а потом — он не понимал, чего хочет больше — взять его прямо в платье или просто тут же уснуть рядом.
Это провал, провал, провал...
Штирлиц выскользнул из-под ласковой ладони, поднял иглу патефона, убрал в конверт пакостную пластинку. Посмотрел на Шелленберга из-за плеча. Играть в недотрогу или ослепленное похотью животное сил не было. Всё равно не воротить назад недели их связи, месяцы «случайных» касаний и взглядов. Штирлиц уже показал больше, чем нужно, чем можно. Когда согласился ублажать его в комнате с диктофоном. Когда спьяну прочёл стих Рильке о весне. Когда начал бриться дважды в день. Когда утром после второй их ночи повёл смотреть на весенний ручей за домом.
Он затушил свечи. Ну и дела, подумал Штирлиц, Вальтер Шелленберг в моём доме в вечернем платье. Не живётся ему спокойно, надо обязательно что-то вытворить, наизнанку вывернуть... Он тронул его за плечо, и они вышли из комнаты.
Хотелось скорее раздеться. Перестать быть штандартенфюрером Штирлицем, остаться Всеволодом, Севой, как не звали его слишком давно, сорвать погоны, выкинуть пистолет, так и висевший на поясе.
— Оставьте, — шепнул Вальтер, когда Штирлиц принялся расстегивать мундир, только переступив порог спальни.
И Штирлиц оставил.
Он опустил плотную штору, зажёг настольную лампу. Вальтер стоял посреди комнаты, и на его лице ничего не читалось. Шарф обнимал шею, спускался по груди и через бёдра почти до колен. В спальне ему наверняка в этом платье жутко холодно.
Штирлиц подошёл ближе. И правда... Он несколько раз провёл ладонями по рукам Вальтера от плеч до кистей. Поцеловал открытое плечо, согревая дыханием и губами. Тот крепко прижал его к себе и бросился целовать, да так, что Штирлиц ненадолго забылся. Он обожал его губы, обожал его язык, обожал стройное, но мягкое тело, обожал, как его запах мешался с духами — а они сегодня были не те, что обычно — он прекрасно знал, как Вальтер Шелленберг пахнет.
Он очнулся, когда понял, что Вальтер толкнул его на постель и боком уселся на колени, свесив ноги на сторону. Снизу вверх Штирлиц ловил его взгляд и губы, осторожно придерживал, чтобы тот случайно не упал. Гладил спину, ноги, чувствовал через платье подвязки и пояс для чулок. Как же он был хорош, этот низкий и гнусный Вальтер, который ещё несколько часов назад был важным начальником в костюме и отпаивал Штирлица после совещания сладким молочным кофе, массировал больную шею. Может, он и со спиной какое чудо сотворит...
А чудо спине было нужно. Она так и ныла, и это отвлекало. Вальтер мокро ласкал шею и челюсть, водил кончиками пальцев по затылку и ушам. Штирлиц вздрогнул и повернул голову, подставляясь ласке. Проклятье, как же этот черт ему нравился. Невыносимо, невыносимо. Хуже вакуума.
Уронив подчинённого на постель и усевшись сверху, Вальтер наклонился и прошептал в приоткрытые губы:
— Если вы не проявите инициативу, я или усну, или сам вас отымею. Выбирайте.
Штирлиц схватил его за талию, стащил на постель и навис сверху.
— Тогда разрешите мне раздеться? — мягко спросил он.
— Инициатива не то же, что самоуправство, — хитровато улыбнулся Вальтер и потянул за галстук, впился в губы.
Штирлицу нравилось, когда Шелленберг его раздевал. Это случалось редко. И каждый раз он забывался и подчинялся, не думая остановить его, позволяя снять с себя столько, сколько шеф посчитает нужным. К счастью, в этот раз он посчитал нужным снять всё. Штирлиц стоял обнаженным у изголовья кровати, и ему было неловко и стыдно, но хорошо, хорошо ужасно, потому что пальцами он вплетался идеальную укладку Вальтера, превращая её в полный беспорядок, а тот стоял на коленях в дорогом модном платье и медленно ему отсасывал. Кончить хотелось невообразимо, но ещё сильнее хотелось Вальтера по-всякому и сразу, поэтому он скоро отстранил его голову и поднял с колен. Огладил спину и зад через платье, а потом ловко расстегнул его. Застёжку он приметил ещё внизу. Расцеловал оголившиеся плечи и грудь. Платье упало с нежных бёдер.
— Вот умница, — шепнул Вальтер.
Штирлиц провёл ладонями по спине, по кружеву широкого пояса, державшего чулки. Как хорошо будет залезть под него, но Вальтер выскользнул из объятий и уселся на край постели, закинув ногу на ногу, и в следующую секунду Штирлиц уже сидел на холодном полу. Что же я делаю, подумал Штирлиц, что я такое делаю, зачем мне это, надо остановиться, остановиться, — но вместо этого продолжал наглаживать стройные ноги, целовать блестящий шёлк чулок и тонкие ремешки, обнимавшие лодыжки. Он намеренно медлил, проходился пальцами по шву чулок, чуть надавливая. Пусть Вальтер его почувствует. Потом взялся наконец за замшевый ремешок. Расстегнул туфли и аккуратно снял, обхватил широкой ладонью правую ступню, левую осторожно взял пальцами и поцеловал сустав с внешней стороны. Поднялся губами к колену, к кружевной окантовке чулка, мокро прошёлся по голой коже — нежной и тёплой. Ноги раздвинулись, Штирлиц подался вперёд, голова оказалась между бёдер, и он облизывал и чуть прикусывал их; Вальтер резко вздыхал и вздрагивал, пояс был натянут напряженным членом. Штирлиц подумал, что мог бы взять его в рот, ему было это любопытно и притягательно, но он боялся увлечься и слишком устать, прежде чем они перейдут к главному.
Подняться оказалось сложнее, чем он рассчитывал. И когда я успел стать стариком? — подумал Штирлиц, укладывая Вальтера на постель. Тот улыбался — хитро и довольно, отчего щеки были у него совсем круглые, как ранетки, а морщинки в уголках глаз стали чётче. Он взял ладонями лицо Штирлица и поцеловал — мокро и жадно, проходясь языком по зубам и твёрдому небу, и в такие моменты Всеволоду казалось, что крышу срывает окончательно, и она улетает далеко и неконтролируемо, как домик Дороти, подхваченный циклоном.
— В ящике, — шепнул Шелленберг и перевернулся на живот.
Штирлиц готовил его осторожно и нежно — он всё ещё не мог понять, как можно было добровольно идти на такое, но знал — Вальтеру нравится, да и ему, по правде говоря, тоже. Внутри он был горячим и узким, спина и ягодицы — жутко нежными и пахли вишнёвым мылом. Штирлиц такого дома не держал. Наконец войдя в Вальтера, он долго не мог отыскать удобное положение и злился на это — Вальтеру может ещё всё наскучить, пока он тут возится, пытаясь терпимо поставить ноги и найти угол наклона. Было бы удобнее, если бы тот лежал на спине, широко разведя ноги или закинув их на плечи... Так было в прошлый раз. Хотелось видеть его лицо, чуть прикрытые глаза и довольный рот, хотелось целовать, и чтобы Вальтер сам прижимал его к себе за шею. И пояс этот дурацкий стащить бы, чулки тоже, хоть и идёт ему, гаду, такое обмундирование, но лучше бы просто — кожа к коже, глаза в глаза. Штирлиц зацеловывал спину и плечи, шею, ласкал за ушами, отчего Вальтер вздыхал и вздрагивал.
— Умница, Отто, какой же вы умница... — шептал он, прижимаясь щекой к подушке и подаваясь бёдрами вверх.
Штирлиц ткнулся носом в коротко стриженый затылок, прикусил шею у линии роста волос. Хотелось его губ до безумия, чтобы и Вальтер бешено целовал его. Он не вытерпел и дёрнулся вперёд, чтобы дотянуться, но вместо этого сдавленно застонал и повалился на Вальтера. Было больно.
— Что такое? — он выполз из-под Штирлица и сел рядом.
Тот помолчал пару секунд. Засмеялся. Смех тут же перешёл в стон.
— Я не могу разогнуться, Вальтер, — уже спокойно проговорил он, — Принесите мне аспирин, иначе вы останетесь без ценного сотрудника.
Шелленберг молча вышел из спальни. Он даже не надел туфли. Навернётся ещё на лестнице в своих этих чулках... Захотелось смеяться, но он сдержался. Это же надо было до такого докатиться. Докатился. Он вдруг снова ощутил давящую усталость, желание оказаться совсем одному и спрятаться, ничего не видеть и не слышать. Ну, разве что шум деревьев... Он закрыл глаза. Надо сесть или хотя бы приподняться. Шеф ему в сиделки не нанимался.
Вальтер вернулся через полторы минуты со стаканом воды и пузырьком таблеток. Почему-то сам открыл его и вложил одну в рот Штирлица. Тот приподнялся на локте, взял стакан и торопливо запил.
— Скажите, чем ещё вам помочь.
— Да черт его знает...
Вальтер ушёл вниз. А теперь надо поднять себя с постели, думал Штирлиц, пока ещё шевелюсь. Да, вот так... А то хуже будет. Теперь надо одеться. Вальтер явно не с концами ушёл, платье и туфли не забрал. Тогда не шерстяную пижаму, а то он с ним сварится. Позор, так недалеко штаны самому надевать разучиться... Когда там тело поймёт, что он съел аспирин?
Улегшись на бок, он накрылся одеялом почти с головой и застонал в подушку. Всё, спать. А завтра, наверное, придётся к врачу. Ещё поди найди время... Скорее бы уснуть. Опять жрать снотворное не охота. Он прикинул, что сказать Шелленбергу, когда тот вернётся. Извинится, что попортил развлечение? Пошутить, что сам выбрал спать с развалиной? Выпроводить? Поди и выпроваживать не придется, сам уйдет...
Он был один почти пять минут. На Вальтере был его халат. И босиком, дурак... Штирлиц зажмурился. Когда он открыл глаза, шеф садился на постель. Платья и туфель на полу уже не было.
— Всё лежите? — спокойно спросил он.
— Нет, вальсирую, — Штирлиц высунул нос из-под одеяла.
— Язвите, значит. Сегодня прощаю. Может, мы вас перевяжем?
На коленях у него лежал шарф. Стащил из прихожей. Тёплый, колючий. Штирлиц вздохнул.
— Черт с ним, давайте.
Вальтер обернул шарф вокруг пояса. Стало совсем тепло. А вот руки у шефа были холодные. Он скинул халат и влез в шёлковую пижаму — проворно, но изящно, будто и не торопился вовсе. Погасил свет. Нырнув под одеяло, зябко спрятал ладони на груди. Штирлиц взял их в свои — теплые и широкие, и мягко потер пальцами. Совсем белые они у него. Он так и смотрел на эти ладони — лишь бы не в глаза. Ему было противно от всего подряд, и от усталости он почти начал злиться.
На скольких мужчин Вальтер вешался таким? Сколько рук расстегивали это платье? Сколько ещё расстегнет? Какого чёрта он позволил ему окрутить себя, как зелёного солдатика окручивает хитрая парижская проститутка? Впрочем, та за веселье получит деньги, а в чем выигрыш Шелленберга, он так и не определился. Хуже всего все равно было само то, что Штирлиц на эту удочку попался. И он даже не пытался убедить себя, что не попадётся снова.
На ноющую поясницу легла рука. Штирлиц придвинулся ближе. Пахло вишней. Точно Вальтер мыло из дома взял, эстет...
— Как водичка? — заторможенно спросил Штирлиц.
— Ледяная. Отвратительно. Как спина?
— Тоже. Но чуть менее, чем десять минут назад.
Вальтер боднул его в плечо и остался, уткнувшись носом в лацкан пижамы. Штирлиц приобнял его — он был расслабленным, дышал спокойно. Хотелось его поцеловать, погладить, похвалить, и это было мучительно. Он так и не понял, с чего Вальтер Шелленберг это всё устроил. И сегодня, и вообще.
Впрочем, Шелленберг нервничал. Все нервничали. Тревожное настроение шефа Штирлиц давно без труда считывал — по движению пальцев, дыханию, изгибу губ. Разрядка его успокаивала. Они не говорили об этом, Штирлиц не спрашивал. Просто носил ему кофе и гладил по голове, когда тот измученный прислонялся к нему лбом или виском, а потом они расходились, не пожав рук, или Вальтер притягивал его к себе и лез под мундир, чтобы добраться до пуговиц на брюках. И Штирлиц всё позволял, и не столько ради дела, сколько потому что хотел, чтобы этот мужчина его трогал, и сам хотел множество раз познать его везде, а ещё видеть его встревоженным в какой-то момент стало почти больно. Он не хотел, чтобы Вальтер тревожился. Точнее, хотел, но только из-за мук совести... Дожили. Ну и дела.
Штирлиц вспомнил. Он сегодня жаловался шефу на паршивый день. Тот похлопал по плечу и промурлыкал, что паршивый день не обязательно кончится паршивым вечером. Он расфокусированно глядел на комнату поверх лохматой макушки Вальтера. А вечер и правда не был паршивым. Он был… Замечательным. Только от этого внутри было тяжело и тоскливо. Как же так, подумал Штирлиц, неужели у меня не может быть замечательных вечеров? Все ведь осточертело, а тут тебя накормят и приласкают, тихонько споют на ухо и уложат в постель. Внутри все сжалось. Захотелось закурить и уйти наворачивать круги по лесу, но спина так болела, а Вальтер так мягко и тепло дышал в шею… И уже ведь весна сорок пятого. Уже весна сорок пятого.
Он залез ладонью под шёлковую рубашку. Спина у Вальтера была теплая. Он не проснулся. Штирлиц ткнулся носом в макушку, вдохнул запах его волос. Собрался было поцеловать, но передумал. Скоро его начало клонить в сон. Была весна сорок пятого.