Work Text:
Урюю умеет ловко решать логические задачки и совершенно не умеет читать мысли по выражению лица. И вообще, он провожает ее до дома только потому, что у Куросаки сегодня какие-то дела. Она даже не стала ворчать по этому поводу, а он не стал интересоваться, с чего бы это. Сейчас она ссутулилась, меланхолично пинает ни в чем не повинные камешки и комья земли и смотрит куда угодно, только не на него. Арисава всегда была прямолинейна, как удар ломом по лбу, что автоматически исключало необходимость спрашивать, какая муха ее укусила. Сейчас Урюю сожалеет об этом: необходимость неслышно подошла вплотную и мягко взяла за горло — а он оказался совершенно не готов.
Тацуки размышляет обо всем понемногу. Об Ичиго, его конспираторских замашках и исходящей от него давящей, наэлектризованной ауре чего-то там, которую она ощутила сегодня впервые после долгого, такого долгого перерыва. Об Ишиде, которого она едва знает и с которым, скорее всего, ни разу не заговорила бы за все школьные годы, если бы не общие близкие друзья. Он вышагивает рядом с ней молча, но она молчать не собирается.
— Не знаешь, что там у Куросаки? — спрашивает она так небрежно и беззаботно, будто Куросаки и его дела не являются для них обоих темой, которой следует касаться осторожно. Как больного зуба. Или противопехотной мины.
— Нет.
Он действительно не знает и считает разговор оконченным. Но она не отступается.
— А те балбесы из чужой школы — зачем они приходили? Это все из-за них?
— А, эти? Куросаки едва помнит, кто они такие. И естественно, считает, что с последствиями его склероза должен разбираться кто-то другой, — он поправляет очки привычным движением.
— Да уж, разобрался ты с ними знатно, — Урюю позволяет себе счесть, что в ее тоне восхищения больше, нежели сарказма, а она поспешно добавляет: — В смысле, я и раньше видела, как ты бегаешь по воздуху и пуляешь из лука, но рукопашка — совсем другое дело.
— По-твоему, «пулять из лука» по Пустым легче, чем отпинать парочку перекормленных бандюков? — в ее словах он ощущает некий вызов, вот и все.
— Да ну, перестань. Ты же знаешь, что я не это хотела сказать. Не легче, а просто не похоже на тебя. Слушай, а зайдем в додзё по дороге? Я б с удовольствием проверила, что еще ты умеешь.
Урюю никак не может одобрить такое предложение. В додзё всегда пыльно, пахнет вспотевшими ногами, и вокруг полно людей в кондиции, далекой от сверхгигиеничной. Это не считая того, что карате-ги не вписывается в его отточенную годами манеру одеваться.
— Арисава, с тобой я драться не буду, — он не прочь подраться с ней и прекрасно это понимает. Она без видимых усилий приводит его в тихое бешенство — чувство, от которого у него, приученного к полному спокойствию и самоконтролю, сладко и страшно ноет под ложечкой. А еще по ней — такой прямолинейной — совершенно невозможно понять, что же у нее на уме.
— Даже если я ударю тебя первой? — она притворяется обиженной. Это выглядело бы очаровательно, если бы слово "очаровательно" не вырывалось и не убегало в ужасе при попытке применить его к ней. Ее волосы торчат во все стороны даже сейчас, когда они отросли ниже плеч. Она не умеет одеваться, не пользуется косметикой, не сплетничает и не флиртует... а если и флиртует, то разве что самую чуточку.
— Даже так, — он усмехается.
И она бьет его, несильно, в шутку, потом еще раз, и еще, и когда удары вот-вот рискуют перейти в щекотку, он перехватывает ее руку в воздухе. Она поднимает на него взгляд, чувствуя, как смех замирает на губах, но руки не отнимает.
Он отпускает ее и едва не вздрагивает от еле ощутимого прикосновения к запястью. Ее пальцы перебирают цепочку, гладят крест, и на лице у нее написано чуть ли не благоговение. И легкая зависть.
— Как думаешь, я когда-нибудь смогу... ну, это... сражаться с Пустыми, как вы? — она пытается скрыть надежду в голосе, и попытка проваливается.
— Вряд ли, — он хотел бы солгать, но это было бы, в лучшем случае, медвежьей услугой. Впрочем, он пытается смягчить правду: — Но это и вообще мало кто может.
Она смеется в ответ.
— Ты же знаешь, когда мне говорят «это невозможно», мне только сильнее хочется этого добиться.
— Я серьезно. Ты можешь пострадать, — вон, на Куросаки посмотри, хочет добавить он и надеется, что ему не придется произносить эти слова вслух.
— «Пострадать», говоришь? Ну да ладно, ты хотя бы говоришь. Ичиго, если рядом с ним упомянуть Пустых, шинигами и прочую дребедень, мрачно молчит и делает такое специальное лицо, от которого мухи в соседнем квартале дохнут.
— А ты у нас обидчивая.
— Ага, а ты у нас ласковый. Слушай, он почти два года врал мне, что очень извиняется, но на этих выходных опять ужасно занят. Потом я все-таки узнала, чем, а он все равно продолжает вести себя так, будто может мне врать. От лучших друзей как-то другого ждешь, так что да, я обиделась, можешь начинать меня за это глубоко осуждать.
Она опять глядит в землю — будто может высмотреть там что-то хорошее — и он, наплевав на все возможные последствия, берет ее за подбородок, заставляя поднять голову, и делает глубокий вдох, как перед заплывом. Сейчас он должен во что бы то ни стало сказать что-то правильное и нужное, иначе...
— Куросаки — идиот, — говорит он.
И она целует его.