Chapter Text
Отец Антуан жил на краю света — там, где из года в год на город безжалостно наползали джунгли. Раз в месяц он заглядывал в город. Приезжал на смешном раздутом «Динарго» с выпученными фарами и ворчащим мотором. И на весь день местная жизнь водоворотом закручивалась вокруг него. Он покупал овощи, обсуждал последние новости и делился байками. Его истории никогда не повторялись. И главное — они всегда были правдивыми. Так утверждал отец Антуан. Иногда он рисовал: садился на бортик засохшего фонтана на центральной площади, вытаскивал потрепанный альбом с карандашами и погружался в работу. А после он неизменно возвращался назад, на край света. Так говорили старожилы.
— Отец Антуан? Четыре месяца его не видел. Быть может, дела, — пожал плечами сеньор Мануэль и с наслаждением вытянул ноги под прилавком. — В нашем краю нет расписания для гостей. А уж для своих и вовсе. Зачем он тебе? — торговец, худощавый старик, нарочито громко зевнул и поправил поношенную тирольскую шляпу.
С утра сидеть на рынке — терять время. Но сеньор Мануэль любил эти прохладные часы тишины: можно было подремать, и любимая женщина не устроит головомойку за безделье, можно поругаться с безалаберным Сантьяго, дать советы сонным туристам или полистать вчерашние газеты, а если повезет — за фрукт получить поцелуй какой-нибудь прелестницы, выпорхнувшей от любовника до завтрака.
— Он мне жизнь спас. Хочу отблагодарить, — оказавшийся на торговой площади в ранний час Матиас широко улыбнулся. — Да и перед вами в долгу не останусь.
— Это когда такое было? На войне? Долго же ты собирался, приятель, — старик подтащил радиоприемник к себе и стал деловито менять настройки в попытках поймать чистый звук. — Сейчас-то что спохватился? Не первую неделю же здесь.
— А я и не знал, — развел руками Матиас. Приемник шипел, шуршал и трещал, заглушая едва пробивающуюся музыку. — Случайно услышал. До этого думал, что отец Антуан в Бразилии. Как раз и письма по всем адресам разослал, а тут вдруг… — Матиас покачал головой. — Вот такое счастливое совпадение. Это сеньор Марко сказал, что никто другой так, как отец Антуан, не ценит его паштеты. А что до этого, ну… Чтобы вернуть долг, самому нужно в живых остаться.
— Паштеты? — Сквозь треск помех внезапно прорвался задорный отсчет Билла Хейли. Сеньор Мануэль довольно вздохнул. — Старый южанин все никак не перестанет по ним страдать. Южная эта забава, паштеты из рыбы. Повадился он все перемалывать, мельчить, толочь. Ерунда какая-то, — покачал головой торговец овощами. — Запомни, что бы там не говорил сеньор Марко, ничего нет вкуснее простого, хорошо зажаренного куска говядины, асадо, поданного с вином. Все остальное — издевка над желудком.
Старик прищурился, внимательно оглядывая послушно кивающего Матиаса. Хороший парень, решил сеньор Мануэль. Решил еще тогда, когда тот в первый день в городе со знанием дела, восхитившись урожаем, выбрал лучшие плоды с его прилавка. Матиас, правда, был излишне красив, и сеньориты стали чаще прохаживаться под его окнами. Но дальше целования ручек дело не зашло — то ли к счастью, то ли к горю.
— Ты, конечно, правильно говоришь. Нужно и самому выжить, и спасителя ненароком не выдать. Ты кто по крови? — сеньор Мануэль откинулся на стуле, отбивая пальцами ритм американской песенки.
Они хорошо принимали незнакомцев: туристы — это деньги, да и польза от задержавшегося толкового человека была. Матиас радостно помогал пройдохе Николасу в его автомастерской. Тому оставалось только досадливо коситься в сторону ленивого зятя, не желавшего перенимать опыт, да ждать толковых внуков. Как-то сгоряча он пригрозил, что оставит все Матиасу, если дочь с мужем не одумаются. Только если подумать, сеньор Мануэль покачал головой, Матиас не так долго был с ними — успел за пару месяцев притереться, примелькаться, полюбиться.
— Итальянец, — Матиас расплылся в улыбке.
Улыбался он хорошо: от души, всегда широко, беспечно и абсолютно всем — от дворовых кошек и куриц до почтенных сеньор со вставной челюстью.
— Хорошие ребята — итальянцы. Понимают толк в кухне, — довольно кивнул торговец. — И хорошо, что ты свой долг помнишь. Только все равно не смогу помочь. Дорог на край несколько, а сам край, ты понимаешь, бесконечный, в этих джунглях можно и затеряться, — он развел руками. — Но ты подожди. Быть может, со дня на день отец Антуан и появится, я ему сообщу про тебя. Четыре месяца все-таки не было.
— Не слишком ли долго? — Матиас обеспокоенно нахмурился.
— На здоровье отец Антуан не жаловался. Так стоит ли волноваться? У нас край хороший, свободный, с добрыми людьми. Здесь всем рады. А чужак не сунется в джунгли. Их нужно знать, чувствовать. Тут ни одна карта не поможет. Да и ничего плохого за отцом Антуаном не значится, все его любят, — сеньор Мануэль озадаченно нахмурился и тут же расплылся в улыбке: — Доброе утро, прекрасное создание! — он стянул с себя шляпу и взмахнул ей, приветствуя Анну, владелицу местной табачной лавки.
Та подмигнула, послав воздушный поцелуй и пританцовывая, скрылась в маленьком магазинчике. Заработал еще один радиоприемник: по улице разлился перебор гитарных струн.
— Душа моя, кто же слушает танго по утрам? — притворно возмутился сеньор Мануэль.
Ответом ему стал ворвавшийся в мелодию аккордеон и крепкий аромат табака.
Разговор был окончен. Матиас кивнул, признавая мудрость старшего, и распрощался с торговцем. Насвистывая под нос мелодию, подхваченную из шипящего радио, он шел по улице, то и дело останавливаясь, чтобы поприветствовать знакомых. Улица оживала: распахивали свои двери маленькие магазинчики, из пекарни семьи Варгас доносился аромат свежего хлеба, Фредерик разворачивал на прилавках поделки из кожи. Все новые и новые радиоприемники подключались к общему городскому гулу, сплетая задорные хриплые нотки рокеров, поющих о свободе, и томные женские голоса, проникновенно шепчущих о том же самом.
— Доброе утро, сеньор Матиас! — звеня, словно кот с привязанными к хвосту консервными банками, на велосипеде пронесся мимо младший Сантьяго.
Мальчик-беда, мальчик-курьез и вечная головная боль всей улицы: раз в три дня, совсем не по графику, он сваливал на пороги домов газеты — то были залежавшиеся номера недельной давности, забытые в прошлом месяце письма, открытки с перепутанными адресами. Жители ругались, грозя кулаком вслед, обменивались почтой, а через минуту под ворохом повседневных дел забывали.
— Я вам почту доставил. Письмо! — подпрыгивая на выступающих булыжниках, проорал младший Сантьяго.
Он едва не наехал на бродячую Агату, старую дворнягу, но вовремя вывернул руль. Агата и не шелохнулась. Зато вслед, вплетаясь в общий шум, понеслись крепкие ругательства сеньориты Софи да пара удивленных возгласов зазевавшихся туристов. Усмехаясь, Матиас покачал головой — у него еще было время завернуть домой и проверить почту. Телефонный звонок застал его на пороге.
— Как отдыхается? — спокойный ровный голос в трубке заставил улыбнуться.
Матиас прикрыл глаза: он не слышал этот голос четыре месяца.
— Просто чудесно. Тишина, абсолютное безделье, красивые виды и местная кухня. Никто не поднимает среди ночи, потому что работа. Кажется, я в раю, — прижав трубку щекой к плечу, Матиас рассматривал почту. Три номера местной газеты за конец прошлой недели и письмо — чистый конверт с именем сеньора Матиаса Филипепи, выведенного знакомой рукой. Матиас удивленно вздернул бровь.
— Говоришь так, как будто умираешь от скуки, — усмехнулся голос.
— Не льсти себе. Я представляю, каково сейчас у вас. Дождь, сырость, ветер и туманы. Март в Лондоне просто ужасен, — для достоверности Матиас постучал зубами, изображая дрожь от вечных английских сквозняков. Он повертел в руках конверт — судя по штемпелю, тот был отправлен из Нью-Йорка.
— Что ж, тогда, думаю, мы как-нибудь заглянем к тебе в гости.
— Я даже не сомневаюсь. Никакого покоя от вас, — Матиас печально вздохнул. — Надеюсь, ты не заявишь, что звонишь из аэропорта и рейс с минуты на минуту, — он уселся на низкий табурет.
— Должен разочаровать, еще пока нет. Зато мы присмотрели пару любопытных мест. Разведаешь обстановку?
— Наглецы. Ты же сам запихал меня в самолет, сунув предписание врача о тишине и покое. Там было написано «никакого стресса».
Бросив газеты на пол, мельком заметив жирный заголовок «Цукурс, убийца рижских евреев, похищен и найден убитым в ящике в Уругвае», Матиас распечатал конверт. Он вскинул бровь, обнаружив под ним еще один, усеянный визами и штемпелями о съехавших адресатах. Знакомым прижимистым почерком было выведено: мистеру Кэссиди.
— Мы с твоей сестренкой, тебе от нее, кстати, привет, подумали и решили, что было бы здорово снять на месяц домик на окраине города. Джунгли, экзотика…
— Мошкара и другие насекомые, — пробормотал Матиас.
Он облизнул губы, осматривая письмо, вновь и вновь проходясь взглядом по двум знакомым почеркам, принадлежавшим никак не связанным между собою людям. Матиас прикрыл глаза и глубоко вздохнул, распечатывая второй конверт. Тот явно уже вскрывали и не потрудились замаскировать это. Внутри оказалась небольшая карточка: хороший, плотный картон с одним-единственным аккуратно выведенным перьевой ручкой словом. «Джекпот». Матиас резко выдохнул, с силой сжав телефонную трубку.
— Тишина и в то же время близость цивилизации, — голос на мгновение стих, а затем, изменив интонацию, небрежно спросил: — Ты там от счастья язык прикусил?
Матиас усмехнулся, запуская в волосы пальцы: таким тоном, приправленным странной смесью из ненавязчивого участия и искреннего беспокойства, обычно задавался один вопрос — слова могли быть другими, но не смысл.
— Я от счастья готов сбежать к пингвинам, вы все уже распланировали.
Стараясь дышать размеренно, Матиас вертел между пальцами карточку.
— Вряд ли среди пингвинов найдутся ценители хотя бы овсянки, они даже приготовленную рыбу не поймут и любовь к музыке не разделят. Конечно, танцы на морозе довольно полезны для самочувствия. Но ты же сам назад попросишься, — вдохновенно вещал голос. — Естественно, мы все уже распланировали, стал бы я тебя беспокоить. Ведь врач сказал: минимум физических нагрузок.
— Я все еще могу наставить тебе пару синяков.
— Ну да, ну да. Можешь попробовать. Так вот, мы обо всем позаботились. Тебе нужно просто проверить пару адресов. Вдруг хозяева не прочь сдать свои хижины для туристов. В этом месяце неплохая премия, в деньгах мы почти не ограничены.
— Что-то я не почувствовал это по своему банковскому счету.
— Не наглей.
— И так всегда, — Матиас преувеличенно печально вздохнул. — Пока меня нет, вы поделили мои деньги. Как я могу доверять вам?
— Между прочим, ты сейчас говоришь о своей единственной, горячо любимой сестре и самом лучшем друге, который имеет доступ к твоему банковскому счету.
— Ну конечно, ни у кого другого наглости на такое не хватило, — Матиас фыркнул. — Доступ к счету, — он пораженно покачал головой, едва не спросив, какого черта они забыли в Нью-Йорке, ведь там есть своя контора. — Это попахивает шантажом, мой лучший друг. После вашего набега там хоть что-то осталось?
— Пока да. Но твоей сестре нужно было обновить гардероб, — вздохнув, заявил голос.
— Почему же об этом не позаботился наш обожаемый дядюшка?
— Мы не могли с ним связаться. Зато о тебе вспоминали с благодарностью, — голос был почти что искренним, только вот Матиас мог легко представить еле сдерживаемую усмешку собеседника.
— И как ощущения после содеянного? — фыркнул Матиас.
— Я бы сказал, превосходные. А вот тебе все-таки не стоит нервничать. И, если ты не передумаешь по поводу пингвинов, как вернемся, обязательно свожу тебя в зоопарк.
— Я передумал, приезжайте сейчас. Все-таки наставлю тебе пару синяков, — Матиас оскалился. Прикидывать, как «его лучший друг и единственная сестра» вышли на его счет в Нью-Йорке, было бесполезным занятием. Он слишком долго прохлаждался в Аргентине, не зная, что происходит в мире. Матиас засунул почтовую карточку в нагрудный карман рубашки — с этим он решил разобраться позднее — и вытащил блокнот с карандашом.
— Говори, что вы там нашли?
— И все-таки соскучился. Долго мотаться не придется, всего пять домиков, — деловито заявил голос. — Твоей сестре нравится первый в списке, я бы настаивал на третьем. Последнее слово за тобой. Записывай…
***
Илья оказался прав. Наверное, были едва уловимые признаки, сложившиеся для Курякина в указательный знак — этот милый маленький домик, построенный по всем местным традициям, принадлежит священнику, на досуге исправлявшему документы беглым нацистам. И потом, решил Наполеон, он обязательно об этом спросит. В чем причина уверенности: расположение дома? Соло перебирал варианты в голове, пытаясь найти разницу в возможности для бегства, удаленности от города, удобстве незаметно проворачивать свои дела. Простая интуиция? Какие-то сведения, недоступные сейчас Наполеону? А может, Илья сам при желании скрыться из вида выбрал бы такой вариант?
Мотаться, аккуратно проверяя адрес за адресом, Соло пришлось целый день. В первом хозяин, решивший отойти от дел наркобарон, долго не открывал дверь. В его дворике медленно догорал костер, а флегматичный сфинкс дожевывал лист марихуаны.
Второй дом был занят молодоженами. Наполеон поздравил их, откланялся и, получив выброшенную из окна бутоньерку с прикрепленной запиской с номером телефона, отправился на поиски дальше.
Третий дом пустовал: слой пыли на полках, оставленный завтрак, засохшие цветы, неухоженные тропинки на заднем дворе и трещащее радио, сброшенное на пол. Дверь была открыта. Соло прошелся по комнатам, аккуратно изучив содержание комодов, шкафов и погреба — царства гончарного круга и глиняных горшков. Ни фотографий, ни писем — ничего, что указывало бы на личность владельца. Его интересы выдавал только книжный шкаф, нелепые самодельные горшки, расставленные в порядке обретения мастерства, и забитый колой холодильник. Хозяин дома не показывался здесь месяца три, решил Соло. Он ушел совершенно внезапно, просто что-то заставило резко встать посреди завтрака — Наполеон хмуро оглядел кухню, — отчего радиоприемник свалился на пол. Он все еще работал, и сигнал перескакивал с одной волны на другую, смешивая звуки и заполняя тихим треском пустое пространство кухни. Отец Антуан — Соло был готов поспорить на кепку Ильи, что именно он жил здесь — либо так спешил куда-то, что не поднял его, либо ему этого сделать не дали. Наполеон присел на корточки, осматривая пол: никаких признаков тайника, никаких признаков обыска. Он был уверен, что знает причину исчезновения отца Антуана. Наполеон хмыкнул. Если конечно, этот спаситель нацистов, приберегший на черный день список своих добрых дел с именами и адресами, не перешел дорогу кому-то из своих. Соло вздохнул, он подошел к замызганному окну. Как и предыдущие два, этот домик стоял в одиночестве: никаких соседей с шумными вечеринками и дружескими приглашениями на барбекю, никаких свидетелей в случаях тайных встреч или убийства. Бежевый раздутый «Динарго» с удивленно распахнутыми фарами, покосившись, стоял у обочины.
Вероятней всего, решил Соло, отец Антуан давно мертв. Наполеон вскинул бровь, вглядываясь в плотные заросли джунглей. Быть может, отец Антуан где-то там — лежит захороненный в собственноручно вырытой могиле. Соло видел такую однажды, почти сразу же после войны. Это был мелкий надсмотрщик, пацан лет девятнадцати — его, Наполеона, ровесник. Он жалко скрючился в маленькой яме, вырытой под дулом пистолета, сжался и так и застыл посмертно. Из ямы несло вонью.
Соло вышел из дома, аккуратно прикрывая за собой дверь, стянул перчатки и уселся за руль мотоцикла. Ему, согласно легенде, нужно было проверить еще пару домов, а потом вернуться в город и доложиться лучшему другу — пусть вызывают подмогу. Он не найдет в этих джунглях труп отца Антуана.
***
Слежку за собой Наполеон заметил еще в аэропорту. Их было двое. Один, казалось бы, совсем неприметный, серый с унылым выражением лица, он явно плохо перенес полет. Он сидел за два ряда от Соло и постоянно бегал в туалет. Он плохо скрывался, шел следом — быть может, в надежде, что останется незаметным в толпе. Наполеон сбежал от него, словно нерадивый подросток от родителей — вылез через окно туалета закусочной. Второй появился в поле зрения позже. Соло решил проверить, нет ли кого еще на хвосте, дважды сделав вид, что меняет дорогу. Вот тут-то второй и попался. Правда, сбросить его со следа оказалось не так просто, как первого. Соло пришлось попетлять: он прошелся по магазинам, зашел в сувенирную лавку, пекарню, магазин парфюмерии и побродил по музею. Хвост неизменно маячил рядом: он следовал за Наполеоном словно по учебнику для шпионов. Если, конечно, хмыкнул Соло про себя, такой существовал. Там бы какие-нибудь бюрократы, не поднимавшие свою задницу от стула и не поработавшие в поле, обязательно бы так и написали: держаться от цели строго на расстоянии двухсот метров, да еще и линейку выдали.
Неспешно бредя по улице, Наполеон размышлял, кто же мог так сильно соскучиться. Сандерс только в прошлом месяце должен был получить открытку с поздравлениями на день рождения. На открытке красовалось изображение «Спящей Венеры» Тициана. Для Уэйверли он отправил посылку с лучшим аргентинским мате с добавлением китайской классики. С бывшим начальством Ильи он, к счастью, не был близко знаком. Но всегда был готов загладить эту оплошность чем-нибудь приятным — например, парой яиц Фаберже. Свои были дороже. Илья, если бы знал, встретил бы лично — лицом к лицу и с Габи в придачу. В А.Н.К.Л. не знали, что Наполеон вернется во вторник. У него были личные планы, да и в агентство Соло хотел заявиться с иголочки свежим, сияя улыбкой, а не синяками под глазами после длительного перелета. В Аргентине он тщательно замел следы за собой, оставив Матиаса Филипепи на пыльных дорогах к Буэнос-Айресу. В самолет Наполеон сел под именем Джованни ди Лоренцо, мелкого журналиста, решившего изучить свингующий Лондон. Наполеон перебирал в голове вереницу имен из прошлого: клиенты, обворованные коллекционеры, женщины. Ему не нравилось такое любопытство к собственной персоне.
Отобедав в вегетарианском кафе — хвост мрачно пил кофе, — Соло подозвал официантку, симпатичную девушку с наспех заплетенной косой, сунул купюру в руку, шепнул просьбу и чмокнул в щечку. Та оказалась прекрасной актрисой: она опрокинула дымящийся суп на хвоста, схватила его за отвороты плаща и отказалась отпускать, потому что должна загладить вину. Через квартал, в туалете другого кафе, Соло переоделся, аккуратно сложив свой костюм в портфель. Из кафе среди многих других посетителей, слегка сутулясь и поправляя очки, вышел профессор, клерк или, быть может, бухгалтер. Он слегка горбился, оправляя манжеты и отряхивая бежевый с вытянутыми локтями кардиган. Наполеон Соло растворился в толпе.
***
— Не думаю, мистер Кэссиди, что я в курсе ваших договоренностей с… — разглядывая посетителя на случай, если придется давать показания полиции, девушка подалась вперед. — Дедушка ни о чем таком не говорил, — она пожала плечами. В ее тоне сквозило недоверие.
Затянутая в белоснежную нейлоновую сорочку с узким воротничком и в юбке-трапеции в сине-белую широкую полоску, она больше походила на завсегдатая модных показов, чем на примерную внучку, унаследовавшую книжный магазин. Элеонора Брант — гласил небрежно прикрепленный к поясу бейдж.
— С миссис Бернард, — стиснув пальцами карточку с одним-единственным словом «Джекпот», мистер Кэссиди нервно поправил очки.
В слегка заношенном бежевом кардигане, с испачканными в чернилах манжетами, портфелем и зализанными назад волосами он напоминал какого-нибудь профессора колледжа. Мистер Кэссиди слегка сутулился и старался не смотреть в глаза, изучая то полки за спиной, то прилавок, то руки мисс Брант. Элеонора теребила помолвочное кольцо.
— Перед смертью ваш дедушка не отправлял никаких писем? — спросил он.
Говорил мистер Кэссиди тихо и монотонно, заставляя прислушиваться, хмуриться и постоянно ловить себя на далеких от разговора мыслях. Точно профессор, решила Элеонора. Мистер Дент вот так же с занудной настойчивостью допытывался у них на экзамене о действиях при родах.
Элеонора хлопнула длинными ресницами.
— У него было так много всего. Он постоянно думал о смерти, хотя выглядел бодро. Он боялся, что не успеет завершить дела. Писем было много. Адвокаты, клиенты, продавцы букинистических изданий. Мне даже пришлось вести записи и составлять распорядок дня, — наследница потерянно развела руками. — Если вы скажете, на какой адрес было отправлено письмо, то, быть может, я и найду его в списке. Но я не помню. Потом были похороны, встречи с адвокатами, гробовщиками. Какое счастье, что дедушка выбрал себе гроб сам, еще когда был жив. Никогда бы не подумала, что с этим могут быть такие проблемы. Да даже если б я не любила дедулю, я бы рыдала на похоронах от усталости и стертых до крови пальцев. Я стала видеть свой блокнот в кошмарах, — она хмыкнула, выуживая из-под прилавка распухшую от вложенных листков и обрывок салфеток записную книжку. — Почему родители не захотели второго ребенка, — вздохнула Элеонора себе под нос. — У нас бы никогда не было бы споров о наследстве.
— Письмо было отправлено в конце прошлого года, в Нью-Йорк, Уильямсберг, Бруклин. На имя мистера Кэссиди, — посетитель, казалось, пропустил мимо ушей всю тираду несчастной наследницы. Выражение его лица было то ли уставшим, то ли утомленным — каким-то отстраненно задумчивым.
Элеонора мрачно взглянула на него и окончательно решила: зануда. Она резко раскрыла записную книжку на самой первой странице и тяжело вздохнула.
— Вы не англичанин? — Элеонора покосилась на мистера Кэссиди.
Тот вновь отвлекся от нее: облокотившись на прилавок, он рассматривал книжные стеллажи. В основном зале их было немного: три небольших стеклянных шкафа, расставленных у стены, в центре пара столиков с массивными ножками. Старый Брант не терпел захламленности, он считал, что нечего вываливать на витрины весь товар сразу. «Книги, — учил он Элеонору, — как изысканный деликатес. Ими нельзя пресытиться, но наслаждаться ими нужно постепенно. Поэтому самое главное в магазине Брантов — это чай и тишина для умиротворенного любования книгами». Поэтому у магазина не было ни вывески, ни богато украшенной витрины. Дедуля Брант был тем еще снобом.
— Англичанин, — кивнул он. — Просто долго жил в Америке. Работа, — он прижал странную карточку к стойке и стукнул по ней пальцем.
— А… — качнула головой Элеонора и перевернула вторую страницу.
Записную книжку она начинала вести на скорую руку: странные сокращения, которые были теперь непонятны, рисунки на полях и совершенно неразборчивый почерк. Элеонора скривила губы, с надеждой посмотрев на дверь — но новых посетителей, которые бы отвлекли от занудного мистера Кэссиди, не было. Полицейские, временами околачивающиеся у соседней пекарни, тоже куда-то подевались.
— Мне кажется, что я не… — начала она, захлопнув блокнот.
— Ваш дедушка заказал себе гроб на день рождения, — внезапно перебил ее мистер Кэссиди.
Он повернулся и мягко, понимающе улыбнулся. Как профессор Дент, обреченно подумала Элеонора, в точности как Дент перед тем, как смириться, что его глупая студентка от страха путает кровеносные сосуды. Она вновь открыла записи.
— Вы знали дедулю? — грустно спросила Элеонора.
— Да, — кивнул мистер Кэссиди.
Он прищурился и впервые за все время посмотрел прямо в глаза. Красивые глаза, решила Элеонора.
— Он рассказывал эту историю, — не заметив восхищенного взгляда наследницы, тихо продолжил мистер Кэссиди, — когда однажды решил, что самым практичным подарком будет гроб. Удивительный был человек. Мне жаль, что я его не застал.
— И как же вы познакомились?
Нужная отметка нашлась на пятой странице, Элеонора зажала ее пальцем, с интересом разглядывая друга дедушки.
— Это было после войны, в самом ее конце. Мне не исполнилось и двадцати пяти… — мистер Кэссиди покачал головой и вновь отвел взгляд. — Можно сказать, ваш дедушка оказал на меня влияние, помог с учебой. И, представьте себе, некоторые книги из теперь уже вашей коллекции помог найти я. Ваш дедушка был заядлым книголюбом, а у меня талант к нахождению сокровищ. Можно сказать, у нас были деловые отношения.
— И поэтому мой дедуля приберег для вас кое-что?
— Да, для меня и миссис Бернард. С ней мы познакомились чуть позже. Это было что-то вроде общей шутки, пари. И тому, кто выиграет, достанется приз. А сигналом к этому послужит письмо. Вот это письмо, — мистер Кэссиди вновь стукнул пальцем по карточке. — Мне жаль, что оно так задержалось.
— Поздравляю с выигрышем, да? — Элеонора с тоской посмотрела на стеллажи. — Это печально. Мне нравилось, когда к дедушке приходили его друзья. Они рассказывали столько потрясающих историй. Я нашла запись. Ноябрь, да, это было еще в ноябре. Одно из самых первых среди отправленных, его успел написать дедуля. Но только через неделю после похорон я смогла отослать первую партию писем. Увы, слишком много дел, — она закрыла записную книжку.
— И никаких записей об оставленных вещах? — уточнил мистер Кэссиди.
Он не выглядел разочарованным, подумала Элеонора: этот занудный учитель расстроился на какое-то мгновение, а сейчас массировал переносицу так, будто у него всего-то болела голова.
— После смерти дедули мы провели полную опись имущества. Дедушка, вы же его знали, любил, чтобы все лежало по полочкам. И все, что здесь было, полностью совпадало с описью к завещанию. Если бы он не был таким милым, можно было б назвать его мелочным скрягой, — Элеонора улыбнулась, сжимая в руках блокнот. — Скоро обед. Не хотите остаться на чай? Я бы поговорила с человеком, который знал дедулю. А то все, что нового я узнала о нем за последние дни, — это просто перечень бумаг.
— Благодарю за приглашение, — мистер Кэссиди вновь повернулся к Элеоноре. Он снял очки и прищурился. — Я обязательно заскочу к вам еще как-нибудь, и мы выпьем по чашечке чая, — он обещающе улыбнулся.
— А если я найду, что вам нужно… Но что именно я должна найти?
— Я не знаю, — покачал головой мистер Кэссиди, — это было частью пари. Потому что ваш дедушка был не только мелочным скрягой и рационалистом, у него было отличное чувство юмора. Никто из нас не знал, что достанется другому в случае выигрыша. Сюрприз.
— Узнаю дедулю, — радостно кивнула Элеонора. — На мой день рождения он обычно рисовал карту сокровищ, устраивая из магазина замок, полный ловушек и подсказок. Я должна была найти собственный подарок за сутки. Или ждать до следующего года.
— А на Рождество подарки доставались после победы в нарды или еще чем-то?
— Да-да, — Элеонора рассмеялась и хлопнула в ладоши. — Оставьте мне ваш номер, как с вами связаться? Вдруг все-таки дедушкин сюрприз найдется.
— Боюсь, я могу уехать из страны на какое-то время. Поэтому давайте договоримся так: как вернусь, загляну к вам в гости на чашечку чая. Быть может, и для меня у вас будет хорошая новость.
— Пусть будет так, — Элеонора протянула руку, и мистер Кэссиди крепко, но осторожно пожал ее.
— Вы не возражаете, — внезапно начал он, — если я выйду через служебный вход? — и вновь улыбнулся.
***
Джаз-клуб «Королевские оборванцы», занимавший часть первого этажа небольшого кирпичного здания, зажатого между кондитерской и рестораном, был закрыт до самого вечера. Сам Ронни Скотт обещал заглянуть на огонек. Работники, закатав рукава рубашек, лениво протирали окна, меняли афиши,ругались на всю улицу с поставщиками, перетаскивая музыкальные инструменты. Охранник, старина Альберт, которому в этом году четвертый раз подряд должно было стукнуть шестьдесят, подпирал черную колонну и обманчиво дремал. Стоило Соло оказаться рядом, он хмыкнул, приоткрыл один глаз и тут же кивнул, вновь возвращаясь к дреме. Наполеон считал, что Альберт по ошибке родился человеком. Ему стоило стать котом — ленивым сварливым засранцем, довольно притаскивающим «в зубах» нарушителей.
Наполеон для вида помахал перед носом Альберта членской карточкой — тот фыркнул — и проскользнул через тяжелые двери клуба. Внутри было светло. Меланхолично вглядываясь в зеркальную стойку, бармен Оливер присматривал за подмастерьем, любовно протирающим бутылки. Алиса, официантка, без музыки в обнимку со стойкой микрофона танцевала на сцене. Гарри, бухгалтер, пристроившись за столом, трагически вздыхал над какими-то бумагами. Наполеон им кивнул вместо приветствия и скрылся за черной шторой — «Только для персонала».
Уэйверли рассказывал: в Нью-Йорке штаб-квартира А.Н.К.Л. спряталась за стенами ателье, в Берлине отделение, занимавшее на первых порах пару комнат, запихнули на задворки прачечной. Соло краем уха слышал: работа велась и в других городах, где старые сувенирные лавки, архивы и кондитерские получали новую жизнь. Джазовый клуб ему нравился больше всех. Не стоило труда догадаться, чья это была идея.
Поцеловав ручку милой Грейс, чьи очаровательные ножки и большие серые глаза служили главным украшением приемной, Соло прошел в зал совещаний. Оттуда доносились мелодичные восточные напевы саксофона и тромбона. Наполеон улыбнулся: было невозможно не заразиться «Караваном» Эллингтона и не последовать за ним. Уэйверли он так и застал: тот, закрыв глаза, откинулся на спинку кресла и увлеченно дирижировал руками. Отбивая пальцами ритм, Соло замер на пороге, оглядывая кабинет. У окна по-прежнему красовался любимец шефа — огромный глобус. На стенах за четыре месяца прибавилось фотографий: рыбалка, костер в ночи, следы на снегу, пустынный пляж и ни одного человека в кадре. У входа по-прежнему висела репродукция Мондриана. Временами Уэйверли скептически посматривал в ее сторону, молча задавая вопрос, а копия ли. На что Соло только расплывался в улыбке. Центр занимал круглый стол Александра Уэйверли, на одной из секций которого лежала стандартная серая папка с бумагами и фотографиями.
Музыка закончилась. Наполеон подошел и аккуратно снял иголку с пластинки.
— Доброе утро, сэр, — Соло слегка кивнул.
— Доброе, доброе, — Александр махнул рукой в сторону стула, приглашая сесть. Он сцепил пальцы в замок, с легким прищуром наблюдая за агентом. — Поразительная способность выглядеть бодро после многочасового перелета. Выспались?
— Вы не поверите, какие чудеса творят беруши и маска для сна, сэр, — Соло расплылся в ответной улыбке.
Он сел на указанный стул. Одна из черт, которая нравилась Наполеону в его новом начальстве, — это любовь к комфорту. Поэтому даже такая мелочь, как стул в зале совещаний, была сделана с учетом удобства. Уэйверли не считал, что для почтительного отношения подчиненных нужны какие-либо пыточные средства. Для этого у Уэйверли был сам Уэйверли.
— Действительно. Просто чудеса, — Александр приподнял бровь и довольно вздохнул. — Могу ли я надеяться, что ваш перелет был настолько продуктивным, что отчет по делу отца Антуана сейчас находится во внутреннем кармане пиджака?
— Увы, — Соло покачал головой. Он подтянул к себе папку, но открывать не стал. — Пока такие фокусы неподвластны мне. Отчет находится у Грейс, которая своими божественными пальчиками подошьет его к нужной папке, поставит соответствующие печати, занесет в картотеку и подаст его вам с чашечкой зеленого чая и обеденной сигарой. Как вы и любите, сэр.
— Хорошо, очень хорошо, — Уэйверли положил подбородок на сцепленные пальцы. — Тогда я могу порадовать вас небольшим продолжением истории отца Антуана. Его тело, как вы и предсказывали… — Уэйверли замолчал, будто что-то вспоминая, и процитировал по памяти слово в слово: — В этих джунглях нет ничего примечательного, разве что где-то посреди зарыто сокровище.
Соло пожал плечами: у него было несколько фраз на подобный случай — ни одна ему не понравилось. Он импровизировал, за что получил тяжелый вздох Ильи на другом конце провода.
— Так вот наше сокровище, — продолжил Уэйверли, — нашли наши дорогие коллеги из Моссада. После вашего сообщения, мистер Соло, я связался с ними, и они оказались полны энтузиазма, — Александр указал на папку пальцем, разрешая ее открыть. — Они любезно предоставили фотографии могилы и медицинский отчет. Отца Антуана убили приблизительно около двух месяцев назад. На первый взгляд, типичная картина казни нациста народным судом. Судя по ногтям отца Антуана, могилу он выкапывал собственными руками. А там не маленькая ямка. Так что процесс был долгим. На теле обнаружилась стандартная записка с приговором и признанием отца Антуана, написанным его собственной рукой. Предусмотрительно ее завернули в целлофан. — Слушая Александра, Наполеон перебирал фотографии одну за другой, рассматривал и складывал в ряд. — Так что она пострадала меньше, в отличие от трупа. Только, к сожалению, признание не очень подробное. Оно не содержит главного — конкретных имен нацистов, которым помогал отец Антуан. Да и сам факт наличия списка умалчивается. Коллеги из Моссада тоже были немного опечалены. Дома, как вы и докладывали, ничего примечательного.
— На первый взгляд, типично, — согласился Соло. — Если этот список не миф, то мстителям обеспечены еще долгие месяцы работы.
Наполеон вернулся к фотографии признания. Быть может, графологи и смогут сказать что-нибудь про эмоции отца Антуана, про ярость, отчаяние или смирение. Быть может, добавят что-то про характер. Наполеон видел только аккуратно написанные буквы: признание явно писалось не в спешке, не в скачущем по неровной земле грузовике, не на шатком стульчике с какой-нибудь случайной подставкой. Они застали его врасплох, представил Наполеон, ворвались в дом или же просто постучались, представились путниками. Когда начали угрожать — Соло прищурился, — отец Антуан вскочил или, наоборот, отшатнулся, тогда и упало радио. Через некоторое время, вероятнее всего, под дулом пистолета он написал признание. Быть может, оно было надиктовано.
— Да, несколько грубо, не всегда эффективно и чаще всего шумно, — покачал головой Уэйверли, он внимательно наблюдал за Наполеоном. — Наши дорогие коллеги тоже преисполнились вдохновения отыскать этот таинственный список. Кстати, на всякий случай мы отправили признание в технологический отдел. Пусть дешифровщики с ним поработают.
Наполеон приподнял уголок рта в недоусмешке. Он тоже подумал о возможном скрытом послании.
— Так вот, — продолжил Уэйверли. — Единственное, что выбивается из картины типичной казни — это ее способ. Отец Антуан умер от укола фенола в сердце.
— О, — Соло вздернул бровь. — Личная месть? Отец Антуан был связан с кем-то из медицинского персонала концлагерей?
— Возможно, таинственный список помог бы пролить на этот вопрос свет. И либо мы имеем дело с характеристикой конкретного мстителя, о котором еще услышим, либо с прошлым отца Антуана. Как вариант: это могла быть работа своих, которые узнали о списке и решили подстраховаться. В любом случае, — Уэйверли потер ладони друг об друга, — не удивляйтесь тому, что Грейс не поставит печать о закрытии дела и не отправит в архив. Оно все еще ваше. Если поступит информация от Моссада, я передам.
— А Илья с Габи? — Наполеон закрыл папку.
— По-прежнему работаете вместе, — пожал плечами Уэйверли и добавил: — Пока не возникнет необходимости в ином. На данный момент вы трое нужны в Лондоне. Есть одно небольшое дело. Думаю, оно вам понравится.
— Хм? — Наполеон заинтересованно склонил голову.
В последний раз, когда шеф обещал, что они останутся в восторге от задания, все обернулось слишком тесным знакомством с пираньями.
— Это дело частного порядка, — Уэйверли задумчиво посмотрел на копию Мондриана. — Был ограблен Альфред Томас Фицалан, один уважаемый человек.
— Ограблен? — Соло не скрыл своего удивления.
— Ограблен, — серьезно кивнул Уэйверли. — Разве не любопытно побывать по ту сторону баррикад? — он приподнял бровь и усмехнулся. — Мистер Курякин и мисс Теллер уже занимаются этим делом, так что присоединяйтесь, — Александр развел руки, показывая, что у него больше ничего нет.
Соло моргнул, ожидая, что Уэйверли что-то добавит, и встал. Он сделал шаг к двери, но остановился и вернулся к проигрывателю.
— Спасибо, мистер Соло, — Александр вновь закрыл глаза, улыбаясь первым тактам музыки. — Кстати, это не копия, не так ли?
— Ммм? — Наполеон вновь замер на пороге.
— Это не копия Мондриана. Отличное подражание. Кажется, в оригинале было меньше квадратов. Или линий, — Уэйверли взмахнул рукой.
Наполеон ничего не ответил, расплываясь в улыбке. Музыка набрала обороты, к ней присоединилась веселая песенка, уверявшая, что все пустяки, главное — петь. Соло аккуратно прикрыл за собой дверь.
***
— А у нас поговаривали, что ты давно того, с дьяволом развлекаешься, — довольно выпуская сигаретный дым, ухмыльнулся старина Джек, грузный мужчина лет сорока. — Старый плут, — он потряс сигаретой, — всегда знал, что мне нравится. Я не курил шесть лет, восемь месяцев и черт знает сколько часов… Когда тебя арестовали? — он хохотнул.
Наполеон скептически приподнял бровь и небрежно бросил:
— Утром, — он пожал плечами и усмехнулся, повторив: — С дьяволом. Можно и так сказать.
Лавируя между людьми, Джек шел быстро и не поворачивался в сторону собеседника, слегка прищуриваясь и поджимая губы от недовольства, что нарушился его привычный ритуал дороги на работу.
— Я ждал твоего сообщения до четырех утра, а вместо этого получил дикие заголовки газет, — вздохнул Джек. — Шесть лет, восемь месяцев и, — он прищурился, — где-то около пяти часов.
Наполеон не отставал ни на шаг. Засунув руки в карманы и беспечно улыбаясь, он рассматривал старого приятеля по черному рынку. Джек изменился: остепенился, натянул на живот рубашку, нашел пиджак нужного размера и, быть может, научился повязывать галстук. Он по-прежнему неумело чистил ботинки, грыз ногти и не застегивал плащ. Джек сильно постарел и осунулся.
— Здоровый образ жизни тебе не повредит, — безмятежно заметил Наполеон. — Правда, никогда не думал, что ты его сторонник.
— Просто в ту ночь я выкурил слишком много. Потом тошнило, — с отвращением произнес Джек и вновь затянулся.— Я, знаешь ли, все. Семья, дети, работа. Новая жизнь, в общем, — пробурчал Джек.
Он уронил сигарету и чертыхнулся. Наполеон протянул ему оставшуюся пачку. Сглотнув и с тоской посмотрев на Соло, Джек отрицательно мотнул головой.
— Джек, я просто хочу узнать, что случилось с Оливией Бернард. Помнишь такую? — выкидывая сигареты, мягко спросил Наполеон. Какой-то бездомный возмущенно посмотрел в его сторону и полез вслед за выброшенным сокровищем в мусорный бак.
— С удовольствием забыл бы, как страшный сон. И тебе рекомендую. Когда тебя поймали, всем же досталось. А эта сучка наслаждалась.
Случайная женщина, оказавшаяся рядом, возмущенно посмотрела на Джека и тут же отвела взгляд, прижимая к себе маленькую сумочку.
— Конкуренция, — Наполеон развел руками. — Ты один из немногих…
— Оставшихся в живых, — мрачно перебил Джек. — Соло, — он резко остановился и повернулся к Наполеону, шипя ему в лицо, стараясь говорить как можно тише: — Я, правда, все. Я не знаю, что стало с ней после твоего ареста. Ты хоть помнишь, кто был твоим заказчиком? Думаешь, если мафия лишилась Рембрандта, которого она так сильно хотела видеть на стенах своей усадьбы, она просто сложила руки и сказала, что не судьба? Я думал, сдохну у них в гостях, пока пытался найти нового исполнителя.
— Оливия? — довольно протянул Наполеон и расплылся в улыбке.
Они стояли посреди оживленного тротуара; спешащим на работу лондонцам, ворча проклятия, приходилось поднимать взгляд на них и обходить. Бело-серое небо, сплошь затянутое тонким слоем облаком, не пропускало солнечный свет, было под стать хмурым, торопящимся жителям города.
— Я же говорю, сучка. Но к кому мне было еще обращаться, — Джек вздернул подбородок. — Разное потом про нее говорили. Но с тех пор я ее больше не видел. И тебя, думал, не увижу, — он покачал головой.
— Хорошо. Джек, если вдруг появятся новости, пришли мне открытку. Как раньше, — мягко добавил Наполеон.
— Иди ты к черту, — Джек отмахнулся, выуживая из кармана платок и вытирая вспотевшие ладони.
Наполеон кивнул, хлопнул его по плечу и взмахнул рукой, подзывая такси.
— Соло! — Джек окликнул его.
Наполеон обернулся и вопросительно склонил голову.
— Я рад, что ты живой, — хмыкнул Джек. — Сукин ты сын, — пробормотал он себе под нос, вздохнул и поплелся на работу. Он почти не отличался от общей толпы, сливаясь с ней своим серым, практичным плащом и растворяясь окончательно.
Слежки за собой на этот раз Наполеон не заметил.
***
— Два месяца? — от удивления Наполеон застыл на пороге комнаты с джезвой.
Он заявился в квартиру к Илье уже в полдень. Оставив такси через два квартала от места встречи с Джеком, Наполеон попетлял по улицам Сохо, рассматривая витрины и обследовав магазины в поисках нужных продуктов, убедился, что хвоста все-таки нет. Он размышлял, была ли та слежка глупой случайностью. Кому мог быть нужен Джованни ди Лоренцо? И кто знал о путевке Соло в Аргентину? По всем официальным документам Наполеон Соло четыре месяца после небольшой травмы — неудачная игра в гольф — провалялся в одной из лондонских клиник. Быть может, размышлял Наполеон, за ним ходили подручные какого-нибудь частного детектива — перепутали, пошли по ложному следу или всплыли из прошлого, роя компромат на какую-нибудь ветреную женушку. Бывает ли такое, задавался вопросом Соло, решая, что в следующий раз он обязательно поговорит с хвостом.
— Два месяца, — хмуро повторил Илья, не отрывая взгляда от развернутой во всю стену миллиметровки с прикрепленными фотографиями и вырезками из газет. — Мистер Фицалан не хотел большой огласки, ведь под удар попали бы его друзья. Поэтому он не обратился в полицию.
Сгорбившись и поставив локти на коленки, он сидел на диване и гипнотизировал составленную им схему. Наполеон фыркнул, сел рядом и подтащил кружку Ильи к себе. Он осторожно налил кофе и отставил джезву в сторону, на подставку. Соло осмотрелся, подмечая изменения в обстановке: пара новых книг, нераспакованная подарочная коробка, пачка газет. Квартира напарника ему нравилась: небольшая, всегда аккуратно прибранная. В ней не было привычного духа конспиративных квартир, менявших своих хозяев как перчатки, подолгу пустующих и, словно консервные банки, заполненных затхлым воздухом. Илья собирал книги, копил технические журналы, имел слабость к красивым шахматным наборам, небольшой коллекции фотоаппаратов и коробке с пластинками, аккуратно убранной в шкаф. Где-то сразу после Стамбула Соло выяснил: после миссий и больниц Илья сам обставил квартиру. Наполеон еще два года назад сделал дубликаты ключей от квартир Ильи и Габи. Когда Габи отошла со своими ножницами от его костюмов, он объяснил: для их же безопасности — мало ли что может случиться. А когда Илья ослабил захват, хрипло добавил: мы же теперь команда.
— Конечно же, куда стоит идти, когда тебя ограбили? К шпионам, — словно проговаривая всем известную истину, Наполеон покачал головой. — То есть он знаком с Уэйверли, да?
— Сам Уэйверли ничего не сказал. Он охарактеризовал это дело как развлечение, сказал, что нам понравится. И мы сами потом будем только рады, что дело не передали полиции, — Илья хмыкнул. — А в конце мы встретимся с каким-нибудь Доктором Зло. Габи, кстати, поставила на сожжение.
— Электрический стул, дыба, яд, еще раз яд, — загибал Наполеон пальцы, — пираньи, удушение — какая банальность! — простреленные подушки. Ставлю на утопление. Или какой-нибудь взрыв. Слишком много вариантов. Твоя версия?
— Как насчет подстроенной автомобильной аварии? — пожал плечами Илья.
— Слишком просто. Пусть к ракете, что ли, привяжут, — задумчиво произнес Наполеон.
— В следующий раз на это поставишь, — Илья улыбнулся краешками губ и протянул ладонь.
— И выигравший оплачивает победный ужин, — торжественно произнес Наполеон, сжимая руку Ильи на секунду дольше, чем это было необходимо. — Где Габи?
— Изучает семейные счета Фицаланов. Уэйверли сказал, что это ей будет полезно. — Илья вздохнул.
— Итак, Фицалан. — Наполеон отзеркалил позу Ильи, поставив локти на колени и устроив подбородок на сцепленных руках. — Он явно друг Уэйверли. А дальше? Давай я угадаю. Он затворник, в доме гостей не бывает, сигнализации нет, и никто ничего не видел. Так?
Наполеон с интересом всмотрелся в фотографию их клиента: вытянутое лицо с серыми глазами и тонким ртом, вьющиеся, зачесанные назад пепельные волосы и нарочито старательно повязанная бабочка. Фотография была с какого-то приема, где мистер Фицалан явно скучал.
— Нет, — Илья потянулся за кружкой и сделал глоток. — Спасибо, — он вздохнул и отставил кофе. — Мистер Фицалан — не особый любитель светской жизни, но и не затворник. Театральный сезон, галереи, громкие выставки, поездки за границу — в светской хронике его замечают, — Илья ткнул пальцем в газетные вырезки. — Гостей принимает не так часто, по большей части это проверенные временем люди, которых он знает не один год. Жена погибла во время бомбардировки Лондона. В армию не взяли из-за астмы. Есть сын и дочь. — Илья взмахнул рукой в сторону общей семейной фотографии: дети, которые, наверное, пошли в мать, взяв ее жгучие черные волосы и правильные черты лица, вновь скучающий мистер Фицалан и пара такс. — Оба уже давно живут отдельно. В гости наведываются пару раз за месяц, чаще встречаясь где-нибудь в обществе: в ресторанах, театре, на выставках.
— Хм, — протянул Наполеон, подтаскивая к себе чашку Ильи. Рассматривая фотографии семейства, он сделал глоток. — А это кто? — он указал на изображение красивой дамы лет за пятьдесят. Дама стояла под ручку с Фицаланом.
Наполеон нахмурился, поднеся снимок близко к глазам: Фицалан носил перстень-печатку на мизинце. Кажется, решил Соло, он был сделан из простого металла.
— У тебя есть своя кружка, — мрачно сказал Илья.
— Она на кухне, — размышляя о перстне, отмахнулся Наполеон и сделал еще один глоток. Бронза, решил Соло.
Илья развернулся к нему и хмуро посмотрел в округленные от притворного возмущения напарника глаза.
— А это, — Илья встал и прошел на кухню, по пути заглянув в джезву, — помощница мистера Фицалана. Луиза Стюарт. Старая подруга семьи, знакомы лет с восемнадцати. — Из кухни донеслось хлопанье дверцами шкафчиков. — Ее муж тоже погиб во время войны. Вот и сошлись на одном горе, она стала помогать с домом. Дети Фицалана, кстати, были бы не против, чтобы они поженились. Но… — Илья показался на пороге комнаты с чистой чашкой и тарелкой бисквитного печенья и сэндвичами. Он пожал плечами.
— Твои с огурцами, — предупредил он Соло, наливая себе оставшийся кофе.
— А что украли? — спросил Наполеон, оглядывая вырезки с новостями о выставках картин, благотворительных обедах.
— Пару картин, и сын, Альберт, сказал, что они ничего не стоят, несколько семейных драгоценностей, которые после смерти миссис Фицалан никто не носил. Самое главное — был вскрыт сейф.
Илья выудил из разбросанных по столу бумаг несколько больших фотографий и протянул их Соло.
— О, — выдохнул тот восхищенно, — я знаю эту модель. — Расплываясь в улыбке, Наполеон осторожно погладил изображение. — Неприступная красавица. В нее встроены дополнительные диски, создающие ложные щелчки при вскрытии. Невозможно просчитать комбинацию на слух. И сверлам с алмазной коронкой она не поддается. Роковое создание, — благоговейно прошептал Соло. — Требует полной самоотдачи и отличной подготовки. Такие сейфы стараются красть целиком, чтобы вскрыть в более безлюдных местах. Если, конечно, их можно унести, — он покачал головой и улыбнулся Илье, внимательно наблюдавшему за ним. — Знаешь, — хмыкнул Наполеон, — я тут подумал, твой углекислотный лазер мог бы справиться с этой красоткой. Немножко модернизации, увеличить мощность… — он осекся под внимательным взглядом Ильи. — Что?
— Его как раз и вскрыли чем-то наподобие углекислотного лазера, — спокойно ответил Илья, — Модернизированного, видимо, — он протянул последний снимок.
— О, — Наполеон провел пальцами по фотографии, запечатлевшей раскуроченную дверь.
Он печально вздохнул. Любой сейф можно вскрыть. Вопрос в том, сколько уйдет на это времени. Наполеону было жаль стремительно павшую с Олимпа красавицу. В оставленном после взлома шраме не было ничего изящного. Главное — эффективность.
— Сейф из дома не выносили, — продолжил Илья. — Видимо, знали, что Фицалан в отъезде. Они с Луизой отправились по делам в Европу.
— Фицалан говорил, что было в сейфе? — вернувшись к снимку, спросил Соло.
Дерзко, подумал он, дерзко, расчетливо, нагло. Отъезд хозяев никогда не гарантировал спокойного ограбления. Значит, грабитель был уверен, что никто не помешает. Наполеон пригубил кофе, моргнул и заглянул в опустевшую чашку.
— Нет, — Илья покачал головой. — По словам Луизы, стоило ему только увидеть развороченный сейф, он тут же слег с ударом. До сих пор в больнице, врачи запретили разговаривать с ним на эту тему. Любая попытка приводит к приступу паники.
Под удивленным взглядом напарника Наполеон подтащил к себе его чашку и сделал большой глоток.
— К слову, никто в семье не знал о существовании этого сейфа, — приподняв бровь, Илья наблюдал за Соло. — Он был очень аккуратно припрятан за книжным шкафом. Тяжелый перелет, ковбой? — Илья склонил голову к плечу: Наполеон вертел в руках опустевшую чашку.
Курякин откинулся на спинку дивана и скрестил руки.
— Возможно, мне нужна будет твоя помощь, — беспечно произнес Наполеон и поставил чашку на стол.
Он сдвинул две пустых чашки рядом, стукнул ногтем по ободку и посмотрел на Илью. Тот, едва уловимо нахмурившись, изучал потолок, словно что-то высчитывая. Илья размеренно дышал, изредка покусывая изнутри губу, и смотрел будто сквозь предметы. Таким он был, когда разрабатывал миссии или играл в шахматы. Однажды Наполеон предложил сыграть в нарды, некогда игру королей, и получил к себе в партнеры внимательного и прилежного ученика.
— Возможно, — кивнув, повторил Илья.
Соло фыркнул:
— Итак, у нас есть запертый в больнице старый друг Уэйверли, взломанный сейф, про существование которого никто не знал, украденное нечто, способное довести человека до удара, и два месяца после ограбления. Мы можем хотя бы осмотреть дом?