Work Text:
Алексей Викторович следователем был хорошим, не пальцем деланным, до своей должности аж в само́м первом отделе СК дослужился не просто так. Да, раскрываемость, может, не как у известного всеми Брагина, но он тоже кое-что умеет.
Например, заметить, что сегодня водолазка на Юрии Ивановиче смотрится как-то несуразно. Не то, чтобы он присматривался, фокусировался, разглядывал — просто бросилось в глаза, пока сидел в кабинете своего коллеги, кратко пересказывая ему вводные по делу. Опять Брагину передали, а Игнатьев и рад — дело сложное, резонансное, с большим количеством белых пятен, как раз для юриных мозгов и нестандартных подходов, плюс, у него самого в этом месяце завал полный, да такой, что впору хронической мигрени вновь разыграться. Видимо, потому его сознание и старается в автоматическом режиме защиты от перегрева отвлечься хоть на что-то постороннее, пока Брагин страницы дела перелистывает, вдумываясь и нахмуриваясь.
Велика Юре эта водолазка явно — висит на нем, как на вешалке, подобно огромному мешку, и горлышко, вон, растянуто совсем, шею не защищает совершенно, а сам Юрий Иванович то и дело за краешек рукавов хватается в невербальном жесте, сильнее на запястья натягивая, кажется, в попытке полностью в нее завернуться, укрыться под ней — чистая психология. Делает это он, вероятно, потому что ткань хоть и плотный трикотаж, но едва ли согревает должным образом, потому что к коже прилегает не тесно, так, что Брагин в ней буквально тонет; болтается, заходится крупными складками на поджаром теле, и Игнатьев отмечает про себя, что практической пользы в том, чтобы покупать одежду на несколько размеров больше нет никакой — сквозь пальто продувает мгновенно, если хотя бы на секунду выйти на улицу, прямо в промозглый, зябкий Питерский вечер, а там и до простуды, или, чего хуже, воспаления легких, недалеко. А потом вдогонку думает — не похоже это на Юру, стиль, какой-то, не брагинский, да и сама водолазка потасканная что ли, застиранная, кое где уже успели собраться маленькие катышки шерстяного волокна, а Юра всегда с иголочки, аккуратно, выглажено, идеально.
– Ну что ж, вроде все понятно. Вопросов больше не имею, – улыбается ему Юра, закрывая папку и выводя Игнатьева из сумбурных, знойных мыслей внутри крошечного фрагмента.
Тот лишь кратко кивает, и, уже выходя из кабинета, отмечает, что, вроде бы, уже видел где-то эту потертую черную водолазку, однако мысль эта долго не задерживается, оставшись где-то там, в тихом кабинете товарища полковника за ненадобностью.
Алексей Викторович внимательный, проницательный, бдительный — в академии этому научили в теории, на работе уже на практике, а в обычной жизни, оказалось, эти качества еще в миллион раз полезнее и спасали не раз. Но иногда у этого была обратная сторона, плохая, темная, иногда за знания и догадливость приходилось расплачиваться. Верно говорят, что чем меньше знаешь, тем крепче спишь, а еще, здесь применимо извечное, натянуто-поэтичное "горе от ума", потому что он искренне не пытался достичь этого тайного и глубинного, это просто врезалось в него превышая приделы допустимой скорости, протаранивая и прокатывая по лобовому, ломая кости, стирая их в пыль и разнося по ветру. Не нужно ему было это сакральное, скрытое за кулуарами (или, лучше сказать, за дверями пыльных кабинетов), просто он допустил роковую ошибку — засиделся до последнего, а когда уже порывался выходить, столкнулся в коридоре с Брагиным. Для него сидеть до позднего вечера или, чего круче, ночевать в отделе — нормальная практика, для Игнатьева — скорее исключение.
Алексей не был любопытным или въедливым в чем-то, что не касалось работы, у него была своя жизнь и свои проблемы, но тогда, в том длинном, пустом коридоре он увидел Юру, который вышел спешно, попутно набрасывая на сухощавые, тонкие плечи огромную кожаную куртку, заворачиваясь в нее, и Игнатьев мгновенно отметил, что вещь явно чужая, и что он, вновь, уже видел это где-то. Дежавю.
Это неприятное ощущение закололо внутри нервными импульсами, словно тысячей цепких, щетинистых лапок насекомых по коже, как будто он вот-вот подобрался к чистой, откровенной, нагой истине и это будоражило и ужасало одновременно, нагнетая атмосферу. Юра еще не успел его заметить, проверяя лишний раз закрыл ли он свой кабинет на ключ, поворачивая и дергая ручку, плотнее закутываясь в куртку, мягко обнимающую его спину и грудь. Игнатьев замечает и то, как Юра жмется в нее, даже как-то слишком вожделенно, натягивая до самого подбородка и удерживает за ворот противоположной рукой, будто ему холодно, хотя, он готов поклясться, в отделе стоит невыносимая духота. Это лишь только добавляет ощущения, что Игнатьев ненароком влезает во что-то личное, подмечает негласное, сокровенное.
– О, Леш, еще не ушел?
Проходит секунда, потом вторая, а на третьей Брагин подходит чуть ближе, такой чуждый, иррациональный в этой куртке, в вещи, которая снова ему велика и которая его по-странному обволакивает, но Леша уверен, что здесь явно что-то не так, что в этом есть подвох, подводный камень, двойное дно, что Юра не решил вдруг полностью поменять стиль, а еще, Леша как-то пропускает момент, когда стоит что-то ответить, потому что мозг занят, с ошеломляющей скоростью обрабатывая информацию, складывая пазлы.
– Ну, ладно, до завтра тогда, – пожимает плечами Брагин, очевидно размышляя, что случилось Игнатьевым, который остался в панике смотреть ему вслед, потому что он вспомнил. Действительно вспомнил, до четкой и ясной картинки перед глазами. Напористое сознание и многолетний опыт работы в СК позволили ему поймать эту маленькую деталь. Это выбило почву из-под ног, но он, в противовес, не мог даже пошевелиться, словно прорастая внутрь этого коридора, будто его конечности — корни могучего, векового дерева.
Миша Шибанов. Его это куртка. И едва ли когда Игнатьев видел Шибанова без нее, должно быть — любимая.
Сначала Леша думает, как не понял сразу, а затем — для чего вообще понял, для чего осознал? А мысли — густые, опасные, все быстрее мчатся, сплетаются, соединяются, докручивают историю. Вспоминается и чертова черная водолазка и теперь все, кажется, так легко объяснимо. Леша задается вопросом как долго это уже продолжается и как долго никто из их коллег этого не замечает или не хочет замечать. А может все замечают, но не задают лишних вопросов?
Из самых глубинных уголков разума так просто и смело перемигиваются детали картинок: вот Юра заворачивается в кожанку, запахивая полы наподобие халата, поднимая ворот как можно выше, вжимаясь в него носом, кажется, вдыхая запах, вот Юра натягивает рукава длинной водолазки, покрывая тканью кожу до самых кончиков пальцев, всего себя оборачивает, будто обличается второй кожей, а затем складывает руки в замок на груди, притираясь к дешевому трикотажу так, будто он отчаянно желает вплавиться, слиться с ним. И, кажется, несоразмерность вещей вовсе не мешает, кажется, Юре это нравится. Это ощущается чистосердечным признанием, чем-то дерзким и при этом таким укромным. Парадоксальным.
И Алексей изо всех сил старается не углубляться в это, отбросить, закопать, похоронить, чтобы никто не нашел, не догадался больше, чтобы он сам сумел забыть, но теперь он уже не может затормозить, на всех парах влетая во что-то запретное.
Если бы кто-то спросил однажды Игнатьева, он, как опытный следователь, мог бы накидать около тысячи сухих, безобидных версий, базированных на скупых фактах о том, почему Брагин таскался в шибановских вещах, но интуиция заставляла запечатлеть невысказанной на кончике языка лишь одну, самую приоритетную, самую верную.