Archive of Our Own ^beta

     Когда жизнь течет к концу и кажется, что слишком многое ты пережил и что путь твой идет к завершению, да, тогда и возникает желание написать итоги всего. Что я и делаю. Эти строки — итоги очередного пути моих преклонных лет.

     Только в моем случае, конец — лишь новое начало, и я это хорошо понимаю, смотря на двух мальчишек.

     Они молодые, ловкие и гибкие, но при этом такие хрупкие и невероятно податливые, отчего мне становится приятно быть стариком, ведь я имею то, что нет у этих двоих. Так что же это?

     Власть. А эти двое даже не задумываются об этом и пляшут под мою дудку.

     И у меня есть власть над письмом. Я могу запечатлеть те моменты, которые мои ученики пожелали бы, чтобы канули в небытие. Зачем же мне таким хулиганством заниматься? Это всего лишь прихоть их учителя, наблюдавшего за ними и подталкивающего их к неизбежной судьбе.

     Ванитас был рожден из Вентуса. И, тем не менее, они кардинально разные, две стороны одной медали — я даже удивлен, как из такого слабака и соплежуя, как Вентус, мог появиться такой нахальный, закаленный солдатом мальчишка, как Ванитас. Он любит язвить и часто высокомерно зовет меня стариком, но беспрекословно слушается меня и никогда не выступал против моих решений. Можно даже сказать, мы спелись — он будто бы является продолжением моей воли, не имея ничего общего со мной. Мы — не отец и сын. Мы — учитель и ученик, что работают сообща. Это, надо сказать, льстит мне невероятно, в отличие от случая с Вентусом.

     Не мальчик, а белая кувшинка. Чистый, непорочный, во многом ребенок, попросту желающий найти друзей. Все мои уроки с ним заканчивались рукоприкладством, нет, не потому что я легко выходил из себя или не обладаю манерами учителя, а потому что я хотел насилием пробудить в нём тьму, заставить того укусить меня в ответ, как затравленный пес кусает барскую руку своего хозяина в перчатке. Без толку. Он терпел всё, только прикусив губу и сдерживая слезы, которые иногда игрались на грани между его глазами и этим миром. У меня никогда не было в планах убивать его, пусть он и стремительно терял всякую ценность в моих глазах, становясь всё больше и больше разочаровывающим учеником, об которого не стыдно вытереть сапоги. Что же, я случайно сломал его, зато получил полезного, невероятно сильного Ванитаса. И когда я оставил тело Вентуса в мире, которое когда-то было началом моей жизни, а тот вдруг ожил, я понял, что с этими двумя будет не всё так просто, что меня заинтриговало.

     Итак. В некотором роде у меня два ученика (пусть один из них нынче под крылом другого Мастера) — для одного я стервятник, вечно облгадывающий его кости, для второго я — единственный в своем роде и не заменим, пока сам он никому другому не подходит. И как они отличаются! Как друг друга на дух не переносят!

     Уже интересно.

     Я зазря на днях нахваливал Ванитаса, расписывая, как он идеален под меня. Увы, даже на безупречной вазе, творения высокого искусства, но может появиться трещина.

     Первые тревожные звоночки я списал на то, что мальчик адаптировался к существованию в этой реальности. В конце концов, он взялся из другого человека, и пусть с самого начала обладал сознанием и волей, его эго и самосознание были хрупки и слабо сформулированы, отчего требовалось время, чтобы он привык к тому, что является отдельным человеком и вокруг него столько всего. Но позже я понял, что проглядел серьёзную проблему, которая привела вот к чему:

     Ванитас имеет сердечную слабость. И это портит его идеальную черноту души.

     Я понял, что точно что-то не так, когда стал замечать, как иногда он грустно смотрит поверх ключей-клинков на горизонт и в его злых чертах лица вдруг можно увидеть нотки безрадостных нежных чувств. От его вида мне вспомнились молодые мои года, и всё стало ясно. Мальчишка познал любовь, но какую и к кому?

     Подойдя к нему, пока гудели вихри ветра по этой мертвой земле, я вкрадчиво и тихо спросил его, в чем дело, что занимает его голову? С минуту он смотрел на меня с прищуром, словно решал, достоин ли я ответа. На моем лице не дрогнула ни бровь, ни одна жилка, и он, отведя глаза, признался нехотя, растягивая болезненное имя:

     — Вентус. Всё дело в этом Вентусе.

     Моё настроение тут же испортилось, а моя подозрительность, что дело плохо, только увеличилась. Я покосился на него на краткий миг, чтобы взглянуть на его лицо, пока он не замечает. Он грустно свесил уголки розовых губ, благоухающих юностью, и взгляд его был прикован к чему-то далёкому, тому, что сейчас не с нами. К нему, к чертовому Вентусу, который только-только снова стал мне нужен, как внезапно принес новых проблем! Но я не хотел спешить с выводами. Быть может, не всё так критично, и (ах, единственный прекрасный мой!) Х-клинок не под угрозой, что всё идет по плану. Как можно осторожнее, я прошептал настойчивый вопрос, беспрекословно требовавший ответ:

     — Так и что Вентус?

     Ванитас поджал губы и опустил взгляд себе под ноги. Нахмурился. Буркнул мне, что ничего, старик, что это ерунда. Развернувшись, он добавил, что пойдёт тренироваться один, и лениво проговорил, как уставший и обозлённый актер свои строчки о том, что Вентус — слабак, мальчишка, которому не хватает силы, и что он обязательно с ним разберётся.

     И как только мой ученик ушёл, я от легкого раздражения пнул лежавший рядом камень, и он полетел в ключи-клинки павших воинов безжалостной войны, отчего раздался звон, осадивший меня за минутную слабость.

     Катастрофа. Всё ведь шло так идеально. Идеальное сердце света, идеальное сердце тьмы, а из них был бы рожден легендарный клинок. Но к этой формуле добавилась переменная, которая могла существенно повлиять на конечный результат. И я позволил этому произойти, нет, что хуже, у меня не было контроля над этим.

     Безукоризненная чернота сердца Ванитаса могла быть безвозвратно испорчена каплей дрянного яда юности — любовью.

     Я тут же начал обдумывать эту ситуацию. Что я могу сделать, чтобы всё шло дальше по плану? Что мне делать с Ванитасом, как его избавить от этой зарождавшей слабости в его сердце? Что мне сделать, если всё пойдет наперекосяк? Каков будет итог, и что мне делать с этими двумя, чтобы от них оставалась польза?

     Затем же я поставил вопрос так. Как мне использовать чувства Ванитаса к Вентусу в мою пользу, в пользу моего плана?

     Проблема перестала быть проблемой. Я ухмыльнулся. Проблема стала невероятным потенциалом.

     Прежде чем я распишу мои дальнейшие шаги, такие грешные и грязные, что у любого злодея в этой вселенной дрогнуло бы сердце, я должен рассказать об одном моем разговоре с Вентусом, что произошел, когда он только стал моим учеником. Этот разговор иногда всплывает в моей памяти, но я не пойму, в чем его ценность, почему я иной раз прокручиваю его в голове, когда один и в полной тишине. Быть может, в этом воспоминании есть нечто важное, а я упускаю суть? Я признаю, что мог что-то не разглядеть в словах мальчика. Но я так и не нашел ответа, почему я помню тот день.

     Мертвая земля вечного кладбища сотни-сотни владельцев ключей-клинков. Только жуткие вихри где-то вдалеке раздавались. Никого, ничего. Лишь холодный и ржавый металл до самого горизонта да колючий песок, что поднимал ветер и иногда опускал нам его на плечи. Я шел меж рядов ключей, что никогда более не откроют ничего, прикасался к их рукояткам и рассказывал своему непутевому ученику о той самой Войне. Он сидел на небольшом валуне, белый в лице, с испуганными глазами, что вперил в меня, с холодным потом на лбу, и я не мог понять, внимательно ли он меня слушал или потерял связь с реальностью. Но это было не так уж и важно, ведь я уже начал говорить сам с собой, лаская собственное израненное сердце старой легендой, от которой никогда не откажусь. Солнце уже садилось, окрашивая всё перед моими глазами в теплый, насыщенный розово-персиковый цвет, и небо тем самым обещало темную-темную ночь. Мне было спокойно, я наслаждался собственной обсессией, как вдруг Вентус подал голос:

     — Вам не кажется это место… Знакомым? Что что-то не так. Что мы здесь были…

     Я остановился и покосился на него. Странные вещи он произнес, надо отметить. Что значит «кажется знакомым»? Мы на этой мертвой земле и встретились, точнее, я нашел его. Были здесь? Что-то не так?

     — Как мне понимать эти слова?

     Должно быть, мой встречный вопрос прозвучал грубо, но я действительно не понял бреда, что мальчик произнес. Ему, кажется, стало неловко за себя, и он, пока с его лица ручьями стекал холодный пот, опустив глаза, начал невнятно с безумием шептать мысли и идеи, что, должно быть, давно его беспокоили:

     — Просто… Мне снились странные сны про это место, про саму войну, будто я был на ней. И мне снятся незнакомые люди, и два мальчика, они… Я не знаю, почему, но когда я смотрю на вас, то думаю о них. Простите…

     Ему совсем стало дурно, и он уронил голову на грудь, пряча лицо за сцепленным замком рук. И смолк. Вначале я даже хотел было обрадоваться от мысли, что это место пугает его, мучает своими образами, ведь это могло стать толчком к тому, чтобы в нем было больше тьмы. Но, увы, я быстро понял, что это всего лишь страх, словно его мучило прошлое, и что этого всего попросту недостаточно. Я, пригладив бородку, решил призадуматься над его словами — они были поистине странные, словно он рассказывал неведанный другими миф, легенду, то, что даже я не знал, не знал мой учитель и брат мой по клинку. Я спросил его сипло, хмыкнув:

     — Так и что за мальчики тебе снились? Какими они были?

     Мой непутевый ученик вдруг успокоился, так резко, так просто, всего лишь услышав мой вопрос. Он убрал руки от лица и поднял на меня спокойные, печальные глаза цвета давно расцветшей незабудки и проговорил несколько мрачно и с некоторым нажимом, словно его сердце подсказывало ему, что надо бы мне намекнуть о нечто потерянном:

     — Я не могу точно вспомнить, что было во снах, но они мне показались очень добрыми. И когда вы так радостно говорите о войне, я почему-то вспоминаю их, и мне становится грустно.

     Он на некоторое время опустил голову, сжав руки в кулаки.

     Они — добрые. Вы — нет. Я эту потаенную его мысль легко уловил, и сощурил глаза, не зная, понял ли этот глупый мальчонка, что я его осуждение легко выхватил из слов, что он так старательно медленно складывал, ибо было видно, что ему было несколько неуютно делиться со мной такими откровениями. Но он похрабрел, стало быть, ибо ляпнул дальше:

     — Я вас не понимаю, Мастер… Война — это же страшно. И здесь… Тоже страшно. Почему мы не покинем это место?

     Вентус, подняв снова голову, с минуту смотрел на меня обиженно, с ноткой недовольства, но, увидев мой циничный взгляд в ответ и безэмоциональное моё лицо, намекающее, что мы не покинем эти земли, он быстро сдался и опустил глаза, подмяв нижнюю губу. Он о чем-то задумался, и взгляд его дрожал, видимо, от тех неясных образов, что проносились перед его внутренним взором. Мне оставалось только наградить его тяжелым взглядом.

     Всё больше и больше я убеждался в том, что он мне не подходит. Он сознался мне в некой странной, лиричной печали от меня, не зная и не догадываясь об ужасной моей затее:

     Я хотел сделать его своим сосудом.

     В следующий миг я призвал Близзагу, махнул рукой, и по щеке моего ученика потекла ярко-ярко красная кровь. Он только громко вскринул от неожиданной боли и тут же приложил ладонь к свежим царапинам, размазывая черешневую жидкость, вид которой меня давно не пугал. А вот он — да, испугался, и поднял жалостливые глаза на меня, будто вот-вот заскулил бы, как щенок.

     — Из тебя ничего не выйдет, Вентус, если ты будешь боятся войны, если ты будешь боятся этого места!

     В моем голосе всегда так много восторга от этой мертвой земли. А этот мальчик? Пугался этого места, но этого страха не хватало, чтобы он очернил душой. В тот момент он смотрел на меня своими голубыми-голубыми глазами и дрожал от ужаса передо мной.

     Больше никогда он со мной не говорил о тех странных снах, видимо, испугавшись, что я снова разозлюсь, да и я не спрашивал. Но его странный рассказ продолжает преследовать меня, пусть и не сильно тревожа мой разум, заставляя только чувствовать некую нервозность.

     Другое дело — Ванитас. Да, он прерывает мои разговоры и рассуждения о той Войне, о Королевском Сердце и прочем, продолжая называть меня стариком и повторяя, что это всё «слышал по сто раз, что уши вянут», но он не пугался этих тем, не пугался моих планов, относясь ко всему как к игре, не удручая себя. Его подход мне нравился тем, что он относился к ужасу давних легенд несколько высокомерно и свысока своей глупой юности. А этим, между прочим, легко манипулировать.

     На днях он вдруг сказал мне, бахвалясь, что раз я так помешан на этой войне, то приведет сюда Вентуса и устроит кровавое сражение, чтобы я наконец успокоился с этой легендой. Фыркнув, я дал своё согласие, мягко напомнив, чтобы он случайно не убил Вентуса в пылу сражения.

     Почему я дал своё согласие на кровожадное желание мальчишки, который не понял, что в нем рождена страсть? Желание, которое, необходимо отметить, несколько не вписывалось в мой построенный до этого план? Всё просто. Ради нового плана, который заключается вот в чем:

Превратить чувства Ванитаса в безумие, которое приведёт его и Вентуса к созданию X-клинка.

     Я не сильно уверен, что это создаст легендарное оружие, в отличие от идеи единения во время сражения между этими двумя, но плану есть место быть. В конце концов, даже если эта затея окажется провальной, Ванитас всё равно будет одержим чистым сердцем мальчиком, из которого был рожден, а в этом есть свои плюсы. Надо только как можно скорее извратить любое нежное чувство в сердце моего послушного ученика и превратить их в нечто опасное, быть может, отвратительное, но полезное мне.

     Это требует некоторой осторожности. В конце концов, я имею дело с весьма эгоцентричным молодым человеком, внутри которого всё перемешалось от любви. Любое моё слово по этой теме быстро приводило его в гнев и вызывало в нем отторжение. Невольно у меня складывалось впечатление, что я в те минуты становился ему отцом, который донимает его из заботы. Но я? Отец? Если даже Эракус невольно делает своим ученикам зло, к которым относится, как к своим детям, то что уж говорить про меня! Любые добрые чувства во мне давно уже иссякли. Моё сердце уже на них не способно, и меня это нисколько не смущает.

     Да и разве будет отец шептать своему сыну то, что я произносил Ванитасу? Его лицо становилось маской, и я не мог сказать, какие чувства он испытывал от моих слов. Он словно застывал статуей, которая будто бы вот-вот треснула бы от грешности произнесенных мной идей. Затем же он оживлялся, кривился в лице, цокал, прищелкивал языком, и говорил, чтобы я отстал от него с этим и что ему это не интересно. В один из таких разговоров он вдруг буркнул, что не хотел бы так сделать больно Вентусу, как я предлагал ему, и попытался скрыть своё смятение за шлемом. Стоило ему только надеть его, я тут же потянулся снять с него боевую броню.

     Стоило мне это сделать, его черные колючие волосы, до этого приглаженные послушно, стали торчать во все стороны. Он поднял на меня свои желтые глаза, чем-то похожие на мои, пока я держал в одной руке его шлем и навис над ним угрожающе. Чей холод и цинизм победит? Мой или его? Мы долго смотрели друг на друга, так, как мне кажется, даже враги не смотрят друг на друга. Так, как никогда друзья не взглянут. Словно два партнера по криминалу, решавшие, не убить ли человека напротив по-тихому и быстро.

     — А как бы ты хотел, Ванитас?

     Он не был готов к этому вопросу, и тут же нахмурился. Я видел напряжение в его лице, но он достаточно уверенно проговорил:

     — Иначе. Осторожнее, что ли. Просто он ещё мальчишка, разве не так? А вы такое предлагаете. Он, должно быть, за ручку не держался никогда. Сопляк!

     Он громко гаркнул. Пытался неприятное чувство, вызванное моими словами, быстро окислить своей якобы зрелостью на фоне доброго мальчика. Что же я такое ему говорил, возникает вопрос? Я просто предложил ему некоторые… Опасные и неправильные идеи, добавляя, что это нужно для успеха в том, чтобы создать X-клинок, что это эффективная борьба против Вентуса, при этом и закалка ему же. Ванитас на это легко повелся, пусть и давая мне слабый отпор. Последний нажим, последнюю бы фикс-идеию бы ему. А дальше, я уверен, всё пойдет без меня, как я этого хочу.

     Хочет быть взрослым? Не останавливаю.

     Ничего не говоря, я быстро надел на него шлем обратно, и щелкнул пальцем по стеклу. От этого неожиданного с моей стороны жеста мальчик чуть пошатнулся, что было несколько забавным зрелищем, учитывая ещё его характер. Я развернулся, взглянул любовно на бесконечное кладбище, и пробасил ему:

     — Вы оба сопляки, Ванитас. Раз уж считаешь, что ты достаточно зрелый — так сделай уже что-нибудь, чтобы вы перестали быть мальчишками.

     Я взглянул на него через плечо. Шлем скрывал его лицо, но я знал — мои слова заставили его глубокого задуматься и задели его. Он только едва заметно кивнул, не то, говоря мне тем самым, что согласен на идею, не то подавая мне знак, что слова услышал.

     Я вернул взор на кладбище. Поднялся вихрь за моей спиной. Ванитас пропал в пучке тьмы, покидая этот мир и меня.

     Я знал — очередной важный шаг был предпринят. Всё идет четко по плану. Оставалось только ухмыльнуться, заложив руки за спину, и получать неимоверное удовольствие, разглядывая ржавое железо орудий смерти.

     Прошло вот уже несколько дней, как пропал Ванитас. Я ничуть не переживаю об этом, и пока его нет, я как раз и сел писать дальше свой дневник. Мне неизвестно, попадет ли он к кому руки, прочтет ли его кто, но я и не для этого пишу сюда. Мне просто нужно организовать свои мысли о вещах вокруг меня, о своих планах, расписать четко и по пунктам каждый свой следующий шаг, что я собираюсь сделать. Но если кто читает эти записи, значит это вот что — я потерпел фиаско и мои цели не были достигнуты. Такое вполне себе может произойти, ничто не равно нулю.

     И я хочу вот что сказать — я вам завидую. Вы живы и можете свою жизнь положить на то, чтобы достичь недосягаемое, открыть Королевское сердце, Королевство сердец, и познать мир баланса света и тьмы. Если же я умру, проиграв, то никогда не познаю то, что меня тянет к себе. Я невольно задумался над тем, что будет с моими учениками, если я умру раньше, чем этого хочу, так и не получив ни новое тело, ни X-клинок. Скорее всего, они перегрызут друг другу глотки, навсегда оставшись душевными инвалидами из-за моих действий и планов.

     Мне ничуть не стыдно. Эракус, если ты это читаешь, то да, знай, как холоден и равнодушен я стал к чужим жизням. Жаль, ты слеп, что так и не заметил этого.

Эти ужасные сны не дают мне покоя.

Эти ужасные сны уязвляют меня.

Эти ужасные сны превращают меня в испуганного ребенка, которому ничего не остается, как рыдать.

     Эта каша из непонятных мне образов несуществующих вещей лишает меня способности рационально мыслить. Я словно становлюсь другим человеком. Это такое мерзкое чувство. Должно быть, про эту грусть говорил жалкий мальчонка Вентус, когда поделился со мной о своих непонятных снах. Мне снилось и мое далекое прошлое, где была и радость, и печаль, которое я старательно вот уже который год мысленно избегаю.

     Эти все образы, воспоминания, похожие на выдумку, и выдумки, похожие на воспоминание — всё это выбивает меня из колеи. Я проснулся, записал часть мыслей, и уснул обратно. Лучше бы я этого не делал. Мне приснилось то, что Ванитас мог бы сделать с Вентусом. Нет, какое мог?

     Мне приснилось то, ЧТО ОН УЖЕ ДЕЛАЕТ.

     Не хотел я этого видеть абсолютно. Я не испытал к этому достаточного уровня отвращения, но предпочел бы не видеть такое. Быть может, моё сердце невольно забилось в унисон с сердцем Ванитаса, они нашли связь сквозь космос, и я видел то, что происходило в другом мире в те минуты, что я спал.

     Плевать. Да, пришлось это увидеть и испортить себе нервы и аппетит на ближайший день, но ради плана я готов потерпеть и не такое. И отметил, что не так уж был впечатлен увиденной картиной. Просто мерзкое зрелище.

     Я попробую снова уснуть.

     Ты придешь спасти меня, мой друг? Дождь такой холодный. Здесь так темно и мне страшно за свою жизнь. Переживу ли я?

     Семена белого одуванчика такие красивые.

     Шахматы. Где Эракус? Мне нужно с ним поговорить. Мы давно не играли. А где остальные? Мы давно не ходили вместе на обеденный перерыв.

     Я помню фигуру, фигура звала меня познать нечто новое. Я послушно пошел. Любопытство и привело меня к тьме. Я был проклят с самого рождения, не так ли?

     У меня трясутся руки. Это не похоже на меня, я не такой эмоциональный человек. Я словно распадаюсь на множество разных личности. В чем причина моего бредового состояния сейчас? Должно быть, пережитый стресс. Должно быть, я сильно заскучал без дел за последние несколько дней, и из меня наружу вылезли непонятные чувства.

     Скоро этот кошмар кончится, и я вновь стану циничен и холоден ко всему.

     Я закрываю глаза. И вижу одну и ту же картинку.

     Ванитас, ну ты и жестокий. Совсем бесцеремонный мальчишка. Вентус, ты вновь всего лишь ковер, об которого не стыдно вытереть ботинки и ударить по лицу.

     Прикрылись бы хоть.

     Перечитывая прошлые страницы, мне хочется вырвать их из дневника и растоптать, как можно скорее. Но я решил сохранить. Уверен, этот странный опыт и записанные мысли могут мне пригодится в дальнейшем, правда не уверен, как. Но пусть будут.

     К тому же, у меня есть повод быть довольным. Ванитас вернулся. Я никогда не видел его таким, как в этот день, да и навряд ли ещё увижу. У него лихорадочно блестели глаза, он говорил быстро, каждое его движение и слово было резким, он тараторил мне всякий бред:

     Как он нашел Вентуса. Как долго с ним говорил, как хватал его за руку, как измывался над ним словесно. Как Вентус, внезапно для моего второго ученика, ответил осторожной взаимностью, но попытался дать отпор в бою. Как мой послушный ученик легко разобрался с ним…

     И тесная комнатка, и теснота между двумя. Я слушал его со скукой на лице, но не перебивал. Почему мне было скучно? Потому что я итак видел всё. Да и кто в здравом уме хотел бы слушать такие истории от подростка, у которого гормоны заменили мозги в голове, как бы грубо это не звучало?

     Но я ухмыльнулся ему в ответ. И он мне. Он был невероятно доволен собой, и, кажется, пришел в себя — странное наваждение отпустило его, и он стал прежним. Всё идет так, как было спланировано. Мои труды принесли свои плоды.

     Мне вновь ничего не остается, как быть сторонним наблюдателем, ибо дело требует терпения и никакого моего вмешательства. Вентус часто пропадает, не говоря мне ничего, но да я итак знаю, куда он всегда стремится уйти. К кому он стремится уйти. Какие с моей стороны могут быть претензии?

     Последние дни я размышлял вот о чем:

     Почему бы мне не выбирать между двумя планами, а совместить их? Первый мой план заключался в том, чтобы мальчишки столкнулись в бою. Второй план, запасной, которому я сейчас и придерживаюсь, заключается в дополнительном эмоциональном сближении сердца света и сердца тьмы. Этот способ, основанный на чувствах двоих друг к другу, эксперментален, но я всё больше и больше вижу в нем потенциал. Так вот, а что, если использовать оба способа, ведущих к возникновению Х-клинка? Такой подход увеличивает шанс успеха. Я перебирал разные варианты развития дела, разные методы, что должны привести к желаемому бою между двумя, даже если между ними и будет эмоциональная связь, но я озабочен идеей, что Ванитас может восстать против меня и обременить себя защитой Вентуса. Маловероятно, что такое произойдет, но нельзя закрывать глаза на худший вариант развития.

     Мне надо было разобраться в том, что творится в голове Ванитаса и Вентуса. К сожалению, доступа ко второму у меня нет, так что придется выуживать всё из моего послушного ученика.

     Когда он вновь вернется в это богом забытое кладбище воинов ключей-клинков, я с него спрошу. На основе его слов и решу, что делать дальше.

     Всё оказалось просто превосходно. Кажется, мне ничего не придется делать — только наблюдать, как судьбы моих учеников переплетаются нитью, что образует собой силует легендарного Х-клинка.

     Ванитас вернулся на днях, явно чем-то обеспокоенный. Обеспокоенный не так, как многие другие люди — хотя, я уверен, что он заслуживает к себе обращения «человек» — скорее в минуты беспокойства он испытывает некое раздаражение с того, что не всё удается сразу, и придется подождать с результатом. Я встретил его на перекрестке кладбища, конечно же. Он стоял, вытянув руки, и из них всё степенно и плавно лезли Анверсды, падали на землю и разбегались спешно, огибая меня издалека (видимо, побаивались меня). Первого взгляда на эту картину хватило, чтобы мне сразу стало понятно, что что-то произошло, а этот хитрый мальчишка, даже не смотря в мою сторону, почувствовал мою ауру издалека и заговорил первым. Каждое его слово было похоже на точечный укол, если не совести или стыда, то какого-то другого мучающего чувства:

     — Хочешь же свой Х-клинок и переживал, что я могу восстать против тебя и объединится с Вентусом, не так ли, старик? Ожидал, что мы на днях сольемся в ключ-клинок? Ну, так знай. Всё сложнее оказалось.

     …Я не удивлен, что он легко раскусил меня. В конце концов, до этого я часто вел себя не сдержано и он всегда знал обо всех моих целях и планах. Но мне понравилось, что я уловил в его голосе — некое согласие с судьбой. Он и не спорил с ней до этого, но что-то неизвестное мне укрепило в его сердце необходимость в том, чтобы предначертанное судьбой сбылось.

     Ванитас опустил руки, обернулся на меня. Снял шлем, предъявив этому миру своё круглое, мягкое личико, но полное холода. Я догадывался, какие слова он скажет дальше, но продолжал сохранять молчание. Наконец, он, широко улыбнувшись, протянул мне сладко и издевательски:

     — Никуда он от меня не сбежит, если я стану с ним един, так ведь?

     Ах, вот какая мотивация у него возникла. Я глубоко кивнул, тем самым уверяя его, что все новые желания, возникшие у него по отношению к Вентусу, конечно же, сбудутся. Этот жест был не как учителя или бессовестного злодея, что стремился манипулировать, сколько его сообщника, разделявшего с ним конечную цель. Ванитас, получив от меня необходимое ему крупицу знания, отвернулся к горизонту, и процедил сквозь зубы:

     — Будет тебе маленькая война на этом поле. Будет Вентусу по заслугам.

     Я узнал, в чем дело. Недостающая часть картинки оказался в моих руках, и теперь у меня есть полная летопись событий, что произошли между моими учениками.

     Узнал я, кстати, отнюдь не от Ванитаса, а от моего друга юности, когда посещал его мир под прикрытием добрых намерений. До чего смешная ситуация, нужно отметить, и до чего был смешон Эракус, наполненный беспокойством и озабоченный последними днями, пока я, выслушавший его, знал всю подноготную, всю правду, о которой он не догадывается.

     Что-то в последние дни было не так с Вентусом, какая-то загадка поселилась в этом приятном мирке, так и кричавший о силе и душевной красоте тех, кто избрал путь мастера ключа-клинка. Эракус сообщил мне, что, якобы с неделю, его дорогие ученики, Терра и Аква, начали замечать незнакомый силуэт, чью-то крадущуюся тень в тёмное время суток. Они ловили её взглядом, то меж редких деревьев в округе, то в коридорах, окрашенных синевой лунной ночи. И что, бывало, в ночи можно было услышать шепот двух юношеских голосов… Но они не отнеслись всерьез к этим странным явлениям, пока вдруг не увидели, что с их милым другом Вентусом что-то не так. Он не ест, ходит вечно сонный и уставший, и по всему телу были синяки. А когда на его шее заметили кровоподтек… Тогда они и пришли рассказать своему мастеру, что с младшим происходят непонятные вещи.

     Мой друг собирался было наутро поговорить с Вентусом, которого, я знаю, он оберегает, ну-ну, а не запер в этом мире, считая, что поступает по уму, но не уснул в ту роковую ночь, и услышал из комнаты своего младшего ученика шум и крики. Взбежав к нему как можно скорее, что же он увидел? Мне не хотелось услышать ответом, что Эракус увидел Ванитаса, и вот что тот ответил:

     Комната была перевернута вверх дном, одна из стен была разрушена, в воздухе стояла густая пыль, под ногами были разбросаны все вещи мальчика, от одежды до книг, щепки от разрушенного стеллажа, разорванные обои и разбитое окно, а посреди всего этого беспорядка стоял неуверенно и шатко Вентус, держа свой ключ-клинок. Он успел только обернуться к своему учителю, невнятно пробормотать, что виноват, и упал обессиленный… Всё его ранненое тело крепко перевязали всей марлей, что была в аптечке, и отнесли в соседнюю комнату и оставили одного, решив, что бедняге нужен покой, и все вопросы надо бы оставить на потом.

     Я не успел спросить, что же было дальше, как вдруг мой друг возложил мне руки на плечи и, склонив с позором голову, объявил, что Вентус пропал под утро. Сбежал. Я увидел тёмную сердитость на дне его глаз, что этот мальчишка исчез, некое хладнокровное отношение к своему странному, таинственному ученику, которого хотел уберечь от своей истинной натуры, от правды, быть может, от меня!

     И когда Эракус попросил меня о помощи, попросил меня сообщить, если я встречусь с Вентусом… Правда ли он хотел, чтобы я первым добрался до светлого мальчишки? Может быть, свои слова он произносил с тайным желанием, чтобы я вообще не пересекался с Вентусом без его надзора. Как бы то ни было, я покинул его мир, возвращаясь туда, где, как я знал и предвкушал, и находился пропавший.

     Я  был свидетелем чего-то грандиозного. Однако, я столь бесчувственный к своим годам, что, отдаю отсчет, явно не испытал тот уровень восторга, какой мог бы любой другой сердечный человек на моем месте.

     В этом мертвом мире кладбища, вдруг бесчувственное небо окрасилось разноцветными пастельными туманами, переливавшими друг в друга, сменявшие друг друга, танцевавшие. Небо пестрило яркими искрами и кристаллами, что царственно метеорами опадали на землю. Даже ржавые ключи-клинки отражали их яркий свет, и я наблюдал, как земля вся загорелась отблесками безумного неба, пока двое кружили в смертельном бою:

     Это не мой бой, и мне нет места рядом с ними. И дело было не только в том, что я мог помешать их слиянию — я понимал, что даже если бы хотел вмешаться в эту драку, мог бы не выйти из неё живым. Между двумя сердцами был такой бой, что, о, я кивнул самому себе, да, Ванитас исполнил моё желание — я увидел красоту сражения ключей-клинков, что-то такое же грандиозное и великое, как та война.

     Вентус не был напуган. Вентус не походил на того простого мальчишку, что прячет испуганный взгляд в сторону и тоненьким голоском пищит, что на всё способен. В те минуты он был действительно способен на всё.

     Ванитас же показался мне мягче. Внезапно это он оказался из них двоих всего лишь мальчишкой. В его мягких чертах лица больше не было того цинизма и жестокости, к которым я привык, скорее жалкое и детское желание заполучить всё, что хочется, наиграться вдоволь, никакой осознанности и серьезности.

     Ключи-клинки мертвых взмывали в воздух, ветер Вентуса отгонял тьму Ванитаса, их ключи-клинки сталкивались, искры летели в стороны, никто не выигрывал. Их удары были столь мощны, что в небо взмывали целые перевернутые куски земли, падали и заставляли дрожать поверхность мира, отчего я чуть было сам не упал. Удар, удар, удар, смех Ванитаса, удар, шаг назад, Вентус кричит что-то решительно в ответ, замахивается…

     Небо вспыхивает так ярко, что это слепит мне глаза. Я только успел поймать момент, когда Ванитас притянул Вентуса, своё начало, к себе, схватив за ворот одежды. Упали их ключи-клинки.

     Абсолютная белизна и такое неописуемое, обволакивающее чувство, что я когда-то, должно быть, знал и испытывал, но забыл название. Меня снесло ударной волной, и когда же я едва поднялся на ноги, что же я увидел?

     Х-клинок! Сиявший и переливавший кисло-зеленным и золотистым! Он висел в воздухе, и его божественная аура искривляла пространство вокруг него. Я тут же царственно зашагал к нему. Протянул руку!..

     Я растоптал двух невинных юношей — один был дитя света, незапятнанный злом, один был создан вечным простым уродцем тьмы. Я растоптал их тревожно бьющиеся сердца, и из них потекла божественная кровь, принявшая форму легендарного клинка. Я заставил этих мальчишек страдать физически, страдать морально, и мерзким способом познать тела друг друга, только затем, чтобы они потом друг друга разрушили! Я принес столько страданий первому своему ученику, столько гнусных вещей проговорил в уши второго своего ученика, я тихо наблюдал, как трагедия набирает свой оборот! Колесо фортуны не просто крутится, нет, это я приложил руку ко всему!

     Х-клинок наконец был у меня. Я только хотел одного — дописать эту историю в дневник и броситься вперед, дальше, дальше, это ведь ещё не конец. Впереди моя главная цель.

     Небо такое же безумное. Моя рука дрожит. Нет, не от испуга. Просто я стал жертвой своего же оружия в моих руках — Х-клинка. Первое прикосновение к нему стало мне погибелью — я медленно разрушаюсь, разлетаюсь на яркие огни. Умираю. Я оказался не способен держать легендарное оружие.

     Вентус и Ванитас навсегда вместе. Я кусал свою губу до крови столько раз, сдерживая своё недовольство. Я проиграл, увы, не зная, что такое даже может произойти. Мне и в голову не приходило, что меня разрушит этот ключ-клинок, клянусь.

     Из последних сил я возложил Х-клинок в спокойное, тихое место, откуда открывается чудесный вид, быть может, на мертвые земли, но разве не захватывающей пейзаж? Я нашел двум моим ученикам место, где теперь их никто не потревожит и они познают уединение. Раз уж я проиграл, раз уж их жертва не принесла мне нужного результата, то нечего мне более тревожить этих двоих. Это моя последняя добрая воля в этой жизни.

     Страницы заканчиваются, заканчиваюсь и я. Небо всё такое же безумное, переливается всеми цветами. Ключи-клинки павших взирают на меня, а я взираю в ответ… Мне чудится облик Королевского Сердца, Королевства Сердец, но я понимаю, что это предсмертные галлюцинации.

     Приятной вам вечности, глупые мои ученики. Я научил вас главному — боли. То, что можно почувствовать, только если у тебя есть сердце.

     Вихрь воспоминаний всей моей жизни сдирает по слоям мой мозг. Мне больно, но я не могу описать, что это за боль такая. Безмятежное лицо Эракуса, когда мы познакомились, перемешалось с теми жуткими картинами того, как ломали друг друга мои ученики в ту душную, неуютную ночь.

     У меня осталось сердце?