Archive of Our Own

Chapter Text

Жизнь для Джисона просто шла своим чередом. Он безропотно ждал следующего приказа, который выдадут ему Вселенная и Судьба. И как любой человек, желающий избежать любых неприятностей, он, опустив голову, старательно направлялся в том направлении, куда его подталкивали. Большую часть времени Джисон чувствовал, будто его конечностями управляет не он сам, а какие-то высшие силы, как марионеткой. Дни медленно тянулись друг за другом. Солнце вставало и садилось, а Джисон стоял на одном месте. Старый черно-белый фильм на повторе. Он застрял в темной комнате, но мог наблюдать фейерверки за окном, не имея возможности выбраться наружу. Он наблюдал, как вокруг него менялись цвета, наблюдал, как люди, которых он знал, колебались между радостью и грустью, энергией и усталостью, влюбленностью и обидой, в то время как он просто был — вечный зритель.

Джисон не всегда был зрителем. Когда-то его жизнь была спектром постоянно меняющихся цветов; он замечал различные оттенки синего в небе вместо того, чтобы переключаться между светом и тьмой, он купался в сочной зелени травы, листьев и стеблей вместо того, чтобы тащиться мимо них, даже не моргнув глазом. Но это время прошло. Теперь Джисон смотрел на монохромные часы в задней части офиса, в то время как свет от экрана компьютера перед ним постепенно сажал его зрение в ноль.

Он выполнял одну из тех трудоемких задач по заполнению данных, которая занимала вечность и нулевую мозговую активность. Фактически означая, что вы могли чувствовать, как орган внутри вашего черепа медленно превращается в кашу — но одновременно это было тем, за что вас уволят, если вы сделаете это неправильно. В этот момент Джисон почувствовал, что потерял чувство, где это хоть каплю волновало бы его. Он покачал головой и решил, что сможет быстро пройти эти последние разделы, подавив зевок.

Часы подсказывали, что уже прошло время, когда ему по закону разрешалось уйти, но разумная часть его напоминала, что ему обязательно закончить это сегодня, иначе он будет на много миль позади того, где должен быть. И несмотря на свою апатию, он должен был оставаться на работе. Он поправил очки на лице и опустил голову, чтобы сосредоточиться на цифрах.

В момент, когда Джисон смог вернуться к некоему подобию концентрации на работе, он услышал, как колеса катятся по грубому ковру, прежде чем он почувствовал, как такое же черное офисное кресло, как его, врезалось в стол рядом с ним. Его встретило ухмыляющееся лицо, зубы белые, как новенький фарфор, темные глаза озорно сверкали, с веснушками, разбросаннымми, как пыль, по круглым щекам. Стол Феликса находился прямо позади его в их маленьком отделе, и он был частью небольшой группы союзников, которых Джисон приобрел за время своего пребывания здесь. Его яркие, блондинистые волосы были растрепаны на макушке, но Феликс всегда находил способ сделать их вид профессиональным. Вероятно, потому, что все остальные аспекты рабочей одежды, в которой появился Феликс, были безупречны, мозг людей просто естественным образом вписывал неопрятный беспорядок на его голове в образцовый наряд служащего.

— Приветики, – начал парень. — Угадай что?

Вопреки себе, Джисон удовлетворенно вздохнул, что ему выдался шанс отвлечься. Феликс обладал гравитационным притяжением, которое создавало вокруг него слабую магическую ауру и заставляло рассеиваться волнения у всех, кто находился в радиусе действия.

— Что же? – Подыграл он.

— Список исполнителей прибыл!

Именно тогда Джисон заметил буклет, который Феликс сжимал в руках. Он был скреплен степлером, поэтому он решил, что Феликс недавно вернулся с ним из типографии. Он щелкал большим пальцем по углу, заставляя тот хлопать туда-сюда. Список исполителей был предназначен для танцоров из музыкального шоу дуэта, которое их компания собиралась спонсировать в этом году. Дуэт, который назывался Runner's High, в настоящее время разъезжали со своим сетом на разных площадках по всему городу, а затем и по всей стране. Особые вечера проводились, когда они выступали на огромных площадках, обычно зарезервированных только для классических театральных постановок, таких как «Отверженные» или что-то в этом роде. Они становились все более популярным. Это означало, что босс Джисона собирался акцентировать на них все больше внимания, что оставляло меньше места для косяков со всем, касающимся их шоу.

Список исполнителей был обычной темой для разговоров на офисной кухне. Обычно он превращался в предположения о том, кто из знаменитостей появится в нем, что приводило к предвкушению встречи с этими людьми, когда компания в конечном итоге отправит их для взаимодействия с ними. Большинство были взволнованы перспективой похвастаться перед членами семьи и друзьями. Джисон не осмелился сказать им, что шансы на то, что кто-то из них, занимающих столь низкое положение в офисной цепочке, будет отправлен на встречу с ними, были невелики. Джисон был из меньшинства людей, которые были равнодушны к этому обсуждению; единственные, кого не волновало, когда эти списки наконец приходили.

Тем не менее, Джисон повернулся к Феликсу в ожидании, когда тот сказал ему, что у него есть список исполнителей. Ему было любопытно, можете судить его сколько хотите. Он выдавил легкую ухмылку своему другу.

— Так, там есть кто-нибудь известный? – спросил он. Он хотел узнать, насколько разочарованы будут его сотрудники.

— Посмотри сам.

Феликс передал ему брошюру. Пока он пролистывал, рассматривая снимки каждого из привлекательных танцоров, ни одного человека узнать ему не удалось. Каждый снимок варьировался от попытки человека выглядеть соблазнительно до сияния в камеру, что Джисон почти чувствовал, как их рвение передается ему. Все они были новичками, что было совсем неудивительно. Джисон наслаждался тем, что его затянуло в ловушку чтения небольших биографий каждого исполнителя, которые он забывал, как только прочитывал. Он не знал, как долго он это делал, вскоре почувствовав, что Феликс перестал сверлить его взглядом. Он был примерно на полпути по списку, прежде чем замер.

Моргнув несколько раз, он увидел лицо, которое тут же узнал по воспоминаниям в своей голове. Его пальцы покалывало, как раньше, когда они гладили по его щекам – гладкая кожа, которая всегда была грубее вокруг ушей, что бы он ни делал. В офисе запахло свежескошенной травой и только что собранной мятой, как только он увидел фотографию. Его язык вспомнил вазелин, которым тот мазал губы три раза в день, как его собственные губы раньше слизывали его. Его голос был похож на мощное уханье совы в сумерках, обещающее комфорт и тепло независимо от времени года. Его темные глаза смотрели в глаза Джисона, тонкие с чернильными ресницами, обрамляющими их, как произведение искусства. Его темные волосы были короче, чем раньше, искусно уложены так, что одна половина спускалась ниже на лоб, а другая была поднята над головой, как будто кто-то ударил ее током. Цвета фотографии были тусклыми, но он все еще мог различить тонкие розовые губы, которые имели свою характерную правую сторону-слегка-приподнятую в выражении, которое заставляло вас чувствовать себя неполноценным и глупым в его присутствии, но в то же время таким желанным. Его лицо было накрашено, но сердце Джисона тут же немного перевернулось, когда он все еще смог различить родинку на носу.

Просто чтобы убедиться, что его глаза не играют с ним шутки, Джисон провел по имени поверх фотографии. Ли Минхо. Значит, глаза не обманывали его. Он быстро изучил информацию на странице Минхо: до этого он был подтанцовкой в ​​нескольких группах, то есть он занимался танцами уже некоторое время. С тех пор, как он уволился с работы официантом, судя по датам. Раздел хобби не удивил — все, кроме походов. Это было что-то новенькое.

Должно быть, он некоторое время смотрел на одну и ту же страницу, потому что внезапно почувствовал, как Феликс ерзает рядом с ним, как он это делает, прежде чем что-то сказать — слегка ерзает на сиденье, а затем нетерпеливо качает верхней частью тела. Он быстро закрыл буклет, прежде чем тот начал на него подозрительно смотреть, и улыбнулся своему другу, решив проигнорировать то, как его живот делает сальто.

— Там не так много известных людей, – пробормотал Феликс. — Интересно, кто расскажет ребятам? Я не знаю, чего они на самом деле ожидали. Кира Найтли примет спонтанное решение сняться в шоу этого маленького, подающего надежды дуэта вместо следующего американского блокбастера?

Джисон надеялся, что его смех будет легким и бездумным, и не позволит Феликсу засомневаться в его искренности, втягивая в пучину мыслей, сейчас несущихся внутри него ураганом.

— Пираты Карибского моря были довольно хороши, вынужден признать.

Они вдвоем некоторое время размышляли о том, была ли сцена, где Элизабет впервые встречает пиратов-скелетов, или бой на мечах между Уиллом и Джеком, лучшей сценой столетия, прежде чем они поняли, что им действительно нужно вернуться к работе.

Джисон позволил своим мыслям дрейфовать, пока он сидел там, копируя данные так, как он делал это более тысячи раз до этого. Прошлое всегда было как слабый шепот, всегда остающийся где-то на периферии, но позволяющий временами игнорировать его, оставить там, на задворках. Но прямо сейчас в голове Джисона раздались фанфары: трубы, ревущие, как туманный горн, требующие, чтобы их услышали. В этот момент Джисон ощутил полную изоляцию, вспомнив, каково это – иметь другого человека, с которым можно разделить каждую часть себя. Они вились вокруг друг друга, как полоски на рождественских леденцах, поддерживая друг друга, но никогда не беря верх. У каждого было свое пространство, но они не могли существовать без другого рядом с собой.

Джисон никогда не мог думать о Минхо, не вспоминая, как особенно это ощущалось – находиться в чужих объятиях и иметь кого-то, кто мог бы защитить его от ужасов мира. Они существовали в своем собственном пространстве, отстраняя все лишнее, что могло бы захотеть вклиниться между ними, как антитела организма противостояли от болезней. Их мир был фантазией, сделанной из всего мягкого на ощупь для кожи – в основном, конечно, кожи друг друга. Джисон никогда не мог думать о Минхо, не вспоминая о самых ярких полевых цветах, о ежегодном пути дерева от пробивающихся зачатков листов к их сбросу или о чистейших перьях.

История Джисона и Минхо началась и закончилась в его последние два года в старшей школе, свеча, ярко горящая перед вторжением порыва ветра. В конце концов их крепость была захвачена, фундамент рухнул прямо под ногами, и спасать было нечего.

Джисон на самом деле не знал, как долго он работал, но похлопывание по плечам заставило его сердце подпрыгнуть, а тело вырваться из состояния чрезмерной сосредоточенности. Он обернулся и увидел еще одного своего друга, Хёнджина, который одарил его ослепительной улыбкой. Он позволил боли от пощечины Хёнджина по плечу утихнуть, что заняло гораздо меньше времени, чем понадобилось его сердцу, чтобы перестать колотиться. Он развернулся на стуле, чтобы встретиться с тремя новичками, составлявшими квинтет, в котором он и Феликс были с тех пор, как все пятеро начали свою стажировку вместе. Хёнджин и их последние два участника, Сынмин и Чонин, стояли в пальто и рюкзаках, готовые отправиться в путь. Однако выжидательный блеск в их глазах сказал Джисону, что это был совсем не обычный уход.

Он посмотрел на стол Феликса и обнаружил, что другой парень тоже обернулся, чтобы посмотреть на своих друзей.

— Вы ни за что не угадаете? – Хёнджин начал так же, как Феликс ранее в тот день. — Вы никогда не догадаетесь, что босс только что попросил нас сделать?

— Почистить туалеты?

— Нет! – Хёнджин нахмурился.

— Их действительно нужно почистить. Ты уверен, что он не об этом попросил?

— Да уверен я! Босс просто попросил нас пойти туда, где Runner’s High и их танцоры репетируют шоу, и передать кое-какие документы директору!

Джисон замер, его губы застыли в забавной форме буквы «о». К счастью, вздох Феликса гораздо более театральный, и никто не обращает на него особого внимания.

— Так что, ты собираешься пойти и встретиться с танцорами и все такое? Подожди! У меня здесь список исполнителей!

— Не может быть! Дай-ка мне взглянуть!

Хёнджин выхватывает список исполнителей из рук Феликса, на что тот, конечно же, жалуется. Однако это проходит мимо ушей, поскольку Хёнджин немедленно погружается в пролистывание буклета. Сынмин и Чонин просто закатывают глаза на их выходки.

— Здесь нет ни одного знакомого имени.

— Мне тоже, но, думаю, ты скоро с ними познакомишься, раз уж собираешься стать с ними лучшими друзьями, когда пойдешь туда.

— В смысле? Вы двое тоже идете!

— Что? – Джисон почти в точности повторяет удивленное восклицание Феликса.

— Ты думаешь, я не спросил бы, можно ли вам двоим пойти с нами? Какой я, по-твоему, друг?

Потребовалось несколько секунд, чтобы информация обработалась в мозгу Феликса, но когда это произошло, парень вскочил со своего места и впечатался в Хёнджина, изо рта которого вырвался легкий писк. Они попрыгали по кругу некоторое время, прежде чем вернуться к своему столу, чтобы начать выключать все и собирать вещи. Джисон был занят наблюдением за ним, когда почувствовал на себе пытливые взгляды трех других друзей. Он повернулся и смущенно улыбнулся им.

— Думаю, сегодня я вынужден буду пропустить, ребята. Очень жаль, но мне нужно доделать работу. – Это не было полной ложью со стороны Джисона. У него действительно остался еще огромный пласт этой трудоемкой задачи, и ему было бы полезно сделать это до завтра. Просто большая часть его разума кричала ему отказаться, потому что он просто не хотел проходить пытку из-за встречи с Минхо. Он не знал, выдержит ли его сердце это, не знал, сможет ли он переварить обиду. Его отказ от различных социальных сборищ был отнюдь не новым явлением. Его друзья прекрасно знали о его проблемах с заведением знакомств. Видит Бог, ему потребовалось достаточно много времени, чтобы потеплеть и открыться им. Джисон всегда будет вечно благодарен своим друзьям за то, что они терпели это, как не многие другие парни поступили бы. Просто это был один из тех редких случаев, когда лицо человека, которого он знал, было более пугающим, чем перспектива встречи с целой комнатой новых людей.

— Ты уверен, приятель? – вскрикнул Чонин. Джисон улыбнулся в ответ самому младшему из их маленькой команды.

— Я уверен, правда.

Четверо остальных, казалось, не были убеждены, поэтому Джисон попытался успокоить их ободряющим кивком. Феликс поморщился, но все равно пожал плечами. Это был один из тех случаев, когда он мог сказать, что его не переубедить в этой ситуации.

— Ладно, тогда. Если ты действительно уверен.

Им потребовалось некоторое время, чтобы закончить сборы, но вскоре Джисон попрощался с ними. Каждый из них был на взводе от волнения, когда они устремились на встречу с группой восходящих звезд. Если бы среди них не было этого конкретного человека, Джисон был уверен, что он бы подавил свои сомнения и заставил себя не упустить этот шанс. Однако даже приняв это решение, он не мог утолить чувство крайней нервозности и страха, которые поглотили его желудок с тех пор, как он увидел эти глаза, которые, он был уверен, даже банальный сюжет о драме об автокатастрофе и амнезии не позволил бы ему забыть.

Их мир с Минхо разбился вдребезги в последний год обучения Джисона в старшей школе, когда их застукала подруга семьи Джисона. Она была самым близким к матери, которую Джисон когда-либо имел с тех пор, как его собственная умерла, когда он был моложе. Их мир разбился, когда Джисон поговорил с ней об этом. Их мир разбился, когда она напомнила Джисону, как его отец отреагирует, если узнает, и сказала, что лучше разорвать их отношения. Он был молод, и он все еще нуждался в них. Их мир разбился, когда Джисон принял решение, что он еще не готов потерять свою семью.

Он просто никогда не думал, что мир, который он делил с Минхо, в какой-то момент стал его единственным.

***

Джисон резко проснулся, втянув глоток воздуха во время испуганного вздоха. Его спина ударилась о спинку стула, и отдача успела встряхнуть его стол. Он сидел и ждал, пока его разум отряхнется от шока от того, где он находится, и от внезапного пробуждения, которому его тело решило его подвергнуть. Он поправил очки, которые съехали на его лице, когда он положил их на руки, пока спал за своим столом. Его горло невероятно пересохло и жгло, мышцы болели. Сделав глубокий вдох, он вытянул руки над головой. Он оставался работать, погруженный в свои мысли, до поздней ночи, пока все остальные не ушли домой. Он потерял счет времени и уснул за своим столом. Великолепно.

Он пошевелил мышкой своего компьютера и вернул экран к жизни, так и не выключив его полностью. Он снова вошел в систему и пошел проверить, сколько ему осталось. Джисон прекрасно понимал, что ему не помешало бы умыться, выпить воды, поесть, но в этот момент все эти вещи казались такими далекими и несущественными, что они с таким же успехом могли бы быть пылинками на паре очков, которыми Джисон больше не пользуется.

Он не знал, как долго он продолжал работать, не потрудился снова проверить большие черно-белые часы в глубине комнаты. Однако, когда дверь в кабинет открылась и по комнате разнесся звук торопливых шагов, голова Джисона резко поднялась, хорошо осознавая тот факт, что он, вероятно, выглядел так, будто его протащили через живую изгородь задом наперед.

Феликс ворвался в кабинет, волосы были взъерошены больше обычного, пуговицы пальто застегнуты в неправильном порядке, ремень рюкзака был перекинут только через одно из его плеч. Он шел, выдвинув верхнюю часть тела вперед нижней, глубокие вдохи вырывались изо рта гигантскими клубами. Губы Джисона приоткрылись от удивления. Только когда Феликс подошел к своему столу рядом с Джисоном, мужчина смог увидеть темные круги под глазами другого. Он был почти уверен, что неодобрительный взгляд, который Феликс бросил на него, отразился в его собственном выражении, когда он оглянулся на своего друга.

— Ты опять всю ночь тут просидел? – Феликс, однако, первым обрел голос, раздраженно положив руку на бедро.

— А ты? Ты в той же одежде, что и вчера… ты вообще домой ходил?

Феликс смущенно улыбнулся Джисону, потирая затылок, когда понял, что его поймали с поличным.

— Это ничего особенного. Просто мы с ребятами поладили с одним из танцоров, когда он выходил с репетиции. Мы немного поговорили, а затем группа решила пойти выпить — группа, в которую, кстати, входили и сами музыканты, так как он очень близок с ними. И я действительно не знаю, что произошло потом. Никто из нас не поспевал за временем. Следующее, что я помню, это то, что через двери и окна струился свет, и бар выгонял всех. Мы заночевали у танцора, потому что он жил довольно близко к бару, поэтому я не переоделся. Остальные вернулись по домам, чтобы освежиться, но поскольку мой был довольно далеко, я решил, что к черту все, и просто пошел как есть.

Джисону потребовалась секунда, чтобы осмыслить всю информацию, которую Феликс выплеснул в мгновение ока. Как только он это сделал, нервное чувство снова начало терзать его изнутри.

Первое, о чем подумал его мозг, это с каким танцором познакомились Феликс, Хёнджин, Сынмин и Чонин. Он начал ковырять ногти. Некоторое время он мысленно спорил с самим собой, вопрос о каком танцоре вертелся на кончике языка, очень желая спрыгнуть, как опытный ныряльщик. Как только он открыл рот, дверь распахнулась во второй раз за несколько минут, и его вопрос был решен.

Минхо ввалился в комнату, добродушный смех вырывался из его рта.

— Эй, Феликс! Ты оставил эту брошюру в моей машине!

Двое мужчин за столами мгновенно повернулись к громкому незваному гостю. Джисон был уверен, что он не дышит. Минхо невозможно спутать с кем-то. Его плечи расширились, еще больше придавая ему форму. Он, вероятно, вырос – хотя и Джисон тоже – и мышцы стали более заметными в таких местах, как ноги и руки. Его волосы точно такого же оттенка темно-каштанового, как он помнил, пряди их падали на виски, как у принца. Даже в свободной рубашке, расстегнутой куртке и джинсах он держался царственно, двигаясь в точности как танцор, которого тренировали всю жизнь, несмотря на то, как торопливо он вбежал в комнату.

Феликс подбежал к парню, чтобы встретить его у входа в их с Джисоном маленькую будку, практически подпрыгивая.

— Спасибо! Мой босс убил бы меня, если бы я это где-то оставил. Если бы это выплыло наружу, все могло бы пойти совсем плохо. Ты знаешь, как однажды один из наших коллег оставил какой-то документ в кафе, и его за это уволили? Оказалось, что на нем было много частной информации о компании, и если бы не тот человек заполучил их, они могли бы уничтожить все финансы компании. Интернет – штука удивительная и все такое, но я уверен, что я не первый, кто заметил, насколько он может быть ужасен.

Минхо наблюдал и слушал, как Феликс говорит с беззаботной улыбкой на лице, увлеченно и терпеливо. Его глаза сияли, когда он наблюдал, как друг Джисона болтает, как он это обычно делает, кивая. Однако, когда его взгляд метнулся к другому человеку в комнате, Джисон засек момент, когда Минхо узнал его. Выражение его лица замерло, а затем начало постепенно ожесточаться, как это бывает, когда все замерзает. Его ныне стеклянные глаза держали с ним зрительный контакт. Его губы сжались в линию, напрягшись по бокам, как будто он боролся с хмурым взглядом или хмурым выражением лица. Сердце Джисона начало биться хаотично, как будто он был оленем, на которого охотятся ради развлечения, и он никогда не знал, какой момент будет последним. Ему потребовалось все его силы, чтобы не дать рукам заметно дрожать.

— Я, видишь ли, такой забывчивый, постоянно оставляю вещи везде. Однажды, когда я был ребенком, я забыл свой ботинок в школе. Как я вообще это сделал? Вроде бы, у меня даже не было урока физкультуры в тот день. Не было никакой ситуации, где мне пришлось бы снимать ботинок. И все же, увы, он простоял под моей партой целую ночь сам по себе. Теперь, когда я думаю об этом, я не знаю, как я добрался домой. Божечки, неужели моя память действительно настолько плоха?

Джисон был уверен, что Минхо и он пропустили большую часть тирады Феликса, слишком занятые тем, чтобы терпеть друг друга после столь долгого времени. Взгляд Минхо был полон ледяной обиды, жесткой и холодной. Джисон чувствовал, как его сердце раздавили тонной кирпичей, а затем вытащили из-под обломков и скрутили, как мокрую фланель. Боль распространилась по всей его груди, перекрыв доступ воздуха, только заставив ее гореть еще сильнее. Хуже всего было то, что Джисон даже не мог сказать, что он винит Минхо в его поведении. Другой имел полное право чувствовать это, полное право смотреть на Джисона, как будто он только что поджег все здание. Потому что он это и сделал. Он сжег их, а затем развеял их пепел по ветру, чтобы не было ни единой возможности собрать все воедино.

После того, как Джисон порвал с ними, Минхо умолял его. Просил его разобраться вместе. Просил его остаться, выбрать его и то, что они могли бы иметь вместе. Но Джисон был трусом. Он не хотел рисковать, не был готов потерять все остальное в своей жизни прямо сейчас. Минхо прыгнул бы под движущийся поезд ради него. Джисон сбежал. Они расстались после крикливой ссоры, слова резали друг друга, как бензопилы. Пять лет прошло с тех пор, и это был первый раз, когда они увидели друг друга лично. И не похоже, что Минхо забыл, что он чувствовал к Джисону с их последнего дня.

— Ой, как глупо с моей стороны! – Что-то в удивлении в тоне Феликса вернуло их обоих в офис, в котором они находились, и их внимание переключилось на коллегу Джисона. — Минхо, это один из моих хороших друзей, Джисон. Джисон, это танцор из шоу, с которым мы с ребятами познакомились вчера вечером, Минхо.

Феликс, милейшая душа, не заметил холодности, ускользающей из взгляда Минхо. Джисон, однако, видел это, как пар, поднимающийся после того, как кто-то открывает морозильник. Он, должно быть, не заметил чистую панику на лице Джисона, или просто ошибочно принял ее за то, что он нервничает из-за того, что, по его мнению, является новым лицом. Именно тогда Джисон задался вопросом, расскажет ли Минхо ему все, покажет, какой ужасный человек на самом деле Джисон. В тот момент Джисон почувствовал, что все, что было ему дорого в его жизни, сейчас находилось в руках Минхо, полностью во власти другого. Джисон чуть не заплакал от счастья, когда Минхо решил не посвящать Феликса в их историю, вместо этого кивнув ему головой.

— Привет, приятно познакомиться, – сказал он.

Джисон на мгновение онемел, но быстро взял себя в руки. Минхо был великодушен и решил ничего не раскрывать; он не собирался все себе портить.

— Привет. Мне тоже. – Это было все, что он мог сказать, не сломавшись окончательно.

Феликс либо не заметил напряжения, либо заполнил наступившую тишину еще несколькими собственными бессвязными фразами, чтобы преодолеть неловкость, возникшую из-за сухих приветствий Минхо и Джисона. Однако ему не пришлось беспокоиться, потому что вскоре дверь офиса снова открылась, и несколько старших, болтающих коллег по работе вальсировали в комнату, подняв руку в знак приветствия всем им. Это был звонок для пробуждения для Минхо, который использовал это как повод уйти, попрощавшись только с Феликсом, который решил проводить его.

Джисон повернулся, чтобы снова залезть под стол, положив руку на грудь в жалкой попытке успокоить быстрое биение сердца. Он сделал глубокий выдох, чтобы попытаться успокоиться. Это мало что дало, когда его разум мгновенно переключился на воспоминания о том, как он выглядел: только что проснувшись после ночи, проведенной за своим столом, он выглядел бы ужасно, в полном беспорядке. Он почти застонал вслух, понимая, насколько большим дураком теперь считает его Минхо. Хуже того, хотя они познакомились прошлой ночью, казалось, что он и Феликс были хорошими друзьями. Это тревожное чувство теперь грызло его позвоночник, держало его в напряжении и страхе. Джисон внезапно почувствовал себя в милях от своих друзей, чувство, с которым он не сталкивался с тех пор, как впервые встретил их. Их засосало в мир цвета, света и музыки, пока он застрял, оставленный позади в монохроме и тишине, тщетно ожидая, что кто-то его вытащит.

***

Джисону удалось избежать вовлечения в вылазки, которые его коллеги по работе организовывали с Минхо и его друзьями в течение следующих недель. К концу его оправдания стали довольно слабыми, и он был уверен, что его друзья не очень-то убеждены. Дошло до того, что даже Джисону пришлось признаться себе, что «мне нужно пойти домой и сменить простыни» никогда не будет правдоподобным для кого-либо. Его друзья, благослови их бог, всегда давали ему поблажку, каким бы нелепым ни было его оправдание. Они знали, что он нервничает, знали, что он не большой любитель наряжаться и выходить в свет.

Однако, как только эти несколько недель прошли, и они стали видеться со своими новыми друзьями вне работы чаще, чем с Джисоном, его друзьям наконец надоело, что он выпутывается из этого. Когда Хёнджин предложил им всем «просто встретиться у меня на квартире», Джисон изо всех сил пытался придумать, как это сделать. Это было вдали от больших толп людей; там была только сплоченная группа. Он даже рискнул добавить, что Джисону «даже не нужно было разговаривать с Минхо, Чаном и Чанбином, если он не хотел». Было совершенно ясно, что они не примут «нет» в качестве ответа. Заверив Джисона, что Минхо и его друзья очень добрые и веселые в миллионный раз, он наконец дал им устное подтверждение на офисной кухне во время обеденного перерыва.

Джисон прекрасно понимал, что ему не нужно было разговаривать с Минхо. Он был уверен, что другой нисколько не усложнит ему задачу. Если предыдущая встреча что-то и сказала ему, так это то, что Минхо так же неохотно общался с ним. Тем не менее, к его огорчению, пятница наступила гораздо быстрее, чем он был готов.

Той ночью Джисон стоял перед дверью Хёнджина, желая, чтобы его руки перестали дрожать. Он сделал глубокий вдох, пытаясь успокоить колотящееся сердце, прежде чем позвонить в дверь. Когда он услышал, как звонок раздался в квартире, орган в его груди забился о его кожу еще сильнее. Свет просочился в его зрение, когда препятствие перед ним распахнулось, и вместо него его встретило сияющее лицо Хёнджина.

— Ты смог прийти! – пропел он, словно был удивлен.

Джисон достаточно справился со своими волнениями, чтобы закатить глаза, когда он переступил порог, тепло квартиры Хёнджина успокоило мурашки, которые образовались на его руках. Он был одет почти так же, как и раньше: рубашка, хотя и без галстука, и обтягивающие черные джинсы. Он позволил своим каштановым волосам свисать на лоб, слишком поленившись что-то с ними делать. Хёнджин выбрал гораздо более непринужденный подход, в своей свободная футболке и джинсах, с фланелевой рубашкой поверх. Когда Джисон оглядел комнату, он заметил, что все остальные выбрали более расслабленный, комфортный вид. Он почувствовал, как румянец поднялся к его щекам, когда он передал свое пальто Хёнджину, который он быстро попытался подавить.

Хёнджин помчался, чтобы положить его пальто к остальным, а Джисону осталось только пройти к главной гостиной. Первое, что он заметил, – взрыв смеха, доносящийся из зоны отдыха, его друзья и Минхо с друзьями перебрасывались словами друг с другом так непринужденно, что это заставляло Джисона нервничать в 10 раз сильнее. Он пошаркал, пока Феликс наконец не заметил его, и спрыгнул с дивана, на котором он сидел между Чонином и одним из друзей Минхо. Он схватил запястья Джисона, когда он подошел к нему, с ослепительной улыбкой на лице. «

— Наконец-то ты здесь! – Воскликнул он. — Ребята, Джисон здесь!

Джисон чувствовал запах алкоголя, исходящий от дыхания Феликса, но его это не волновало. Он приветствовал бодрость своего друга, поскольку это собиралось избавить его от устрашающей задачи представиться. Он позволил Феликсу подтащить себя к дивану, на котором он сидел раньше, к счастью, посадив его рядом с Чонином, а не с другом Минхо.

— Похоже, нам нужно тебя представить! Ты уже встречался с Минхо, не так ли? – Джисон кивнул Феликсу, который болтал без умолку, взглядом скользя по всем в комнате, не задерживаясь достаточно долго, чтобы как следует оценить их реакцию. Если бы он это сделал, если бы кто-то из них это сделал, они бы увидели кислый взгляд, который мелькнул на лице Минхо, когда Феликс снова их представил, и удрученные глаза Джисона, которые последовали за этим. После этого они оба быстро придали своим выражениям лица сердечность, но Джисон не мог выбросить из головы взгляд, которым Минхо его наградил, и его желудок сжался.

— Джисон, это Чан, он сочиняет всю музыку для Runner’s High! Круто, скажи? – Джисон посмотрел на мужчину по другую сторону от Феликса, у которого был красный румянец, который распространился по его шее и щекам от комплимента Феликса, что было невозможно не заметить. Его волосы были темными и вьющимися, его улыбка была широкой и застенчивой. Удивительно, но теплая улыбка Чана смягчила колючие опасения на коже Джисона, как будто горячее тепло разлилось внутри. Он ждал, пока мужчина вспомнит, кто он, пока на его лице не отразится отвращение, как на лице Минхо. Джисон не бредил: он был другом Минхо; Чан, должно быть, уже ненавидел его. Джисон с трудом верил, что друзья Минхо не знают, кто он, что Минхо молчал о встрече со своим трусливым бывшим. Когда Джисон убедился, что улыбка Чана – это фиксированная черта на его лице, они обмениваются приветствиями, и Чан не позволяет ни малейшему намеку на негодование мелькнуть на своем лице.

— И, наконец, рядом с Минхо сидит Чанбин. Он работает над музыкальным сопровождением и текстами для их песен, а также является рэпером. – Джисон посмотрел на Чанбина с тем же колебанием, что и на Чана, ожидая взгляда, который должен был быть брошен в его сторону. Но его не последовало. Как и другой мужчина, хотя и не с такой яркой улыбкой, Чанбин поприветствовал его холодно и вежливо, и Джисону ничего не оставалось, как ответить так хорошо, как он только мог.

Джисону потребовалось некоторое время, чтобы осознать, что друзья Минхо ничего не знали, как и его собственные. Но неудивительно, что его друзья не знали. Он знал не много людей, готовых признаться, какой они ужасный человек. Но Минхо не нужно было беспокоиться об этом. Он должен был собрать союзников, когда столкнулся с Джисоном, подготовить своих друзей к тому, с каким человеком они, скорее всего, встретятся, учитывая, что они были близки с друзьями Джисона. Но он этого не сделал, и Джисон не знал, что чувствовать. Большая, эгоистичная часть его испытала облегчение: драгоценный пузырь, который создали его друзья, останется нетронутым, ему не придется иметь дело с более чем одним человеком, открыто негодующим на него, он может произвести впечатление на себя. Другая часть его чувствовала, что это была доброта, которую он совсем не заслуживал. Он чувствовал себя вором.

В конце концов, он решил не зацикливаться на этом. Он собирался воспользоваться этим маленьким кусочком свободы, который дал ему Минхо. Он позволил Феликсу смешать ему напиток, за что не знал, насколько он был благодарен, пока его воздействие не притупило его внутренности. Он почувствовал, как его тело погрузилось в подушки дивана, края которого постепенно теряли свою остроту. Алкоголь, который он вливал в свой организм, помогал ему в значительной степени справляться с тяжестью взглядов Минхо, когда тот имел несчастье помнить, что Джисон находится в комнате. Это все еще было больно, но его затуманенный мозг пытался отклонить это гораздо успешнее, чем его трезвый мозг.

Шум усилился, как только Хёнджин вернулся в комнату, он был настоящим экспертом по началу жарких дебатов, а затем отходил от них на полпути, чтобы просто понаблюдать за хаосом. Это был первый раз, когда Джисон был там, чтобы стать свидетелем того, как легко голоса двух групп скользили друг по другу, словно шелковая лента, завязывающаяся в аккуратный маленький бант. Джисон чувствовал себя в равной степени полным и пустым, наблюдая, как легко они взаимодействовали и обменивались шутками. Даже Минхо легко присоединился, полностью игнорируя присутствие Джисона. Никогда Джисон не чувствовал себя сторонним наблюдателем больше. Будто они были персонажами ситкома, который он знал слишком хорошо для простого фаната шоу.

Он быстро уловил, насколько сильно Чан улыбался: словно тот не мог стереть улыбку со своего лица, словно случилось бы что-то плохое, если бы он это сделал. Он также держался поближе к Феликсу, уголки полумесяца на его лице растягивались еще больше, когда тот говорил, если это вообще было возможно. Чанбин немного шокировал его, когда Джисон наблюдал за ним во время разговора. Когда он сидел неподвижно, его открытое тело делало его выражение лица одновременно беззаботным и расчетливым; словно он не ожидал осуждения себя, но делал именно это со всеми остальными. Однако, когда настала его очередь говорить, он включил в разговор все свое тело. Руки, ноги, туловище, голова, плечи — все наклонилось вперед, чтобы донести свою точку зрения, конечности выговаривали его слова, умоляя поверить и отнестись к ним серьезно.

Джисону не могли не понравиться друзья Минхо в течение вечера, это было неизбежно. Он не мог не заметить, как эти двое без усилий смеялись с Минхо, как все трое дразнили друг друга с максимально возможной любовью, что мало чем отличалось от поведения Джисона и его друзей. Тепло, которое это ему давало, почти компенсировало презрительный взгляд, который время от времени бросал на него Минхо.

Джисон знал, что не может молчать весь вечер, как бы заманчиво это ни было. Он присоединялся, когда его друзья вели разговор, когда он мог вставить свои части диких историй, которые они собирали годами. Он сыграл большую роль в пересказе эпизода, в котором Хёнджин случайно назвал вслух мужчину перед ними в очереди в кофейне милым, а затем попытался придумать сложную историю о том, что на самом деле он говорил о тарелке печенья на стойке, когда он запаниковал. Джисон был там, чтобы увидеть все это, и был первым, кто передал информацию Феликсу, Сынмину и Чонину, когда они оба вернулись в офис. Его интерпретация истории вызвала у Чана и Чанбина искренний смех, хотя он подозревал, что их веселье было направлено больше на Хёнджина, чем на него.

Ужин состоял из китайской еды на вынос, которая была разложена перед ними на журнальном столике, каждое блюдо было открыто и ждало, когда его возьмут. Хёнджин раздал тарелки из своих шкафов и сказал всем, чтобы они сами накладывали себе. Самые рьяные члены их новой команды – Феликс, Чанбин и Хёнджин – первыми нырнули вперед, чтобы убедиться, что им достались все их любимые блюда. Джисон вместе с оставшимися четырьмя терпеливо ждали, пока они закончат, прежде чем взять то, что они могли спасти из того, что осталось.

Группа была такой же, если не более, шумной, пока они ели. Джисон, вероятно, не смог бы вспомнить и половины случайных вещей, о которых они говорили тем вечером – алкоголь едва ли помогал – но это заставило комнату хихикать, поэтому он мог вспомнить, что они все по крайней мере хорошо провели время.

— Подожди – там были яичные рулетики? Кто их все съел? – воскликнул Чанбин с дивана напротив Джисона.

— Это все Хёнджин, он все их забрал, – вмешался Феликс.

— Это полная ложь! У тебя было два! – Хёнджин замахал руками, защищаясь.

— Но ты забрал буквально все остальные.

— Тогда тебе следовало быть быстрее.

— Не лучшее поведение для хозяина, – проворчал Сынмин достаточно громко, чтобы услышала вся комната.

— Я сомневаюсь, что я худший хозяин, у которого ты когда-либо останавливался, честно говоря.

— Разве это не правда. – Выражение лица Чанбина изменилось на полное раздражение, глаза закатились.

— У-у-у, – лицо Феликса засияло. — Я подозреваю, что за этим стоит какая-то история.

— У-у, еще как, – Джисон не дрогнул, когда голос Минхо заговорил радостно. — Я думаю, пришло время поднять кошмар Чанбина о бывшем парне.

Хёнджин и Феликс внезапно оказались связаны вместе, готовые разобрать по косточкам каждую сторону характера Чанбина, ожидая эту историю. Чанбин замахал руками, сидя на краю своего места, готовый в любой момент вскочить и защитить свою честь.

— Он действительно был не таким уж плохим, определенно не так, что вы думаете. Он был просто плохим хозяином – и гостем, если на то пошло.

— Это очень сильно преуменьшение, и ты это знаешь, – продолжил Минхо. — Всякий раз, когда он приглашал нас, он менял меню ужина около шести раз в тот вечер, забыв, что мы говорили ему около шестнадцати раз, что Чан не любит ананасы, потому что он всегда останавливался на гавайской пицце. Он отсутствовал в комнате большую часть вечера и ожидал, что мы будем развлекать себя сами. Что трудно сделать, когда вам прямо сказали не трогать музыку, потому что это была музыка его соседа по комнате, а большинство его друзей были самыми скучными людьми, которые не могли поддерживать разговор.

В этот момент Феликс и Хёнджин схватились за животы, их взгляды метались между торжествующим выражением лица Минхо и побежденным выражением лица Чанбина. Слова, казалось, вертелись на кончике языка Чанбина, но отказывались материализоваться, потому что даже они считали, что их собственная ложь бессмысленна.

— И он был еще худшим гостем, если вы можете в это поверить, – добавил Чан.

— Так и есть. Каждый раз, когда мы приглашали его к кому-то из наших, он составлял длинный список требований – что прекрасно, это прекрасно само по себе, но мы бы отнеслись к ним гораздо серьезнее, если бы он выслушал хотя бы одного из нас, но он никогда этого не делал. А потом, когда он был рядом, все, что он делал, это жаловался на еду, которую мы ему давали, на то, что фильм, который мы показывали, ему не нравился, хотя мы принимали решения прямо перед ним, и он мог бы вмешаться. Клянусь. Я чуть не устроил вечеринку в тот день, когда они с Чанбином расстались.

Феликс и Хёнджин даже не потрудились скрыть свою истерику в этот момент, упав на пол примерно на середине второй речи Минхо и схватившись друг за друга. Алкоголь определенно не помогал в этой ситуации. Чанбин откинулся назад на своем месте, понимая, что проиграл, и спрятал лицо в руках, выпустив раздраженные всхлипы. Даже Джисон, Сынмин, Чонин и Чан не пытались скрыть хихиканье, вырывавшееся из их уст. Джисон откинулся назад на Чонина, младший мальчик поддерживал его вес без жалоб. Минхо самодовольно посмотрел на смущение своего друга, и Джисон не мог не заметить искорку в его глазах. Это немного притупило восторг, который он получил от истории, пытаясь изо всех сил задвинуть его на задворки своего сознания. Он знал, что привязываться к нему снова приведет только к еще большему горю.

— Подожди, – Хёнджину хватило паузы между приступами смеха, чтобы прохрипеть. — Так кто в итоге с кем порвал?

— Взаимно! Это был взаимный разрыв! – Чанбин быстро вскочил, чтобы настоять на своем.

— Значит, это был он, – ехидно заметил Чонин, ухмыляясь.

— Это не так!

— Все так, действительно так. Чанбин всегда слишком боялся расстаться с ним. – После этого Минхо откинулся назад, получив лучшую точку обзора, чтобы наблюдать за хаосом.

— Это неправда!

— Нет, я отчетливо могу представить, что это правда, – съязвил Феликс, наконец, усаживаясь на диван между Джисоном и Чаном.

— Это потому, что так оно и есть, – рассмеялся Чан.

— Это не так! – Чанбин снова оказался на краю дивана, размахивая конечностями, пытаясь защитить остатки своего достоинства.

— К счастью, мне на самом деле нравились все мои бывшие, – поддразнил Чонин.

— Он мне нравился! У него были некоторые оправдывающие качества, он не был совсем уж плохим.

— И где же были его оправдывающие качества? – Чан ухмыльнулся.

Чанбин замолчал, и вся комната немедленно наполнилась чувством понимания и веселья, семь пар глаз сверлили Чанбина с насмешкой.

— Я вас всех ненавижу. Погоди, сколько тебе вообще лет, Чонин? Сколько у тебя уже было бывших? – Чанбин попытался перевести разговор.

Казалось, это ему удалось, поскольку выражение лица Чонина стало задумчивым.

— Три официальных. Четыре, если считать ту, которая не дошла до официального статуса. Она мне нравилась, но время было просто неподходящим для всего этого. А мне двадцать два, это не так уж и странно для человека моего возраста.

— Пиздец.

— Ага, Чонин – наш местный Казанова, – поддразнил Хёнджин.

— Чушь. Неправда ли, мистер-Секс-На-Одну-Ночь-Каждые-Два-Дня. – Чонин бросил на Хёнджина сердитый взгляд.

— Это преувеличение, и ты это знаешь.

— Разве он не тот парень, который запаниковал, потому что назвал парня милым в кофейне? – недоуменно спросил Чан.

— Забавный парадокс, не так ли? – Джисон заговорил впервые за долгое время, наслаждаясь преданным, несчастным взглядом, который Хёнджин бросил на него.

— Мне просто нужно быть готовым! Я паникую, если меня застанут врасплох! К тому же, у меня тоже были серьезные отношения!

Пока Хёнджин продолжал болтать о своих прошлых возлюбленных, Джисон наконец-то понял, о чем они говорили. Он почти сразу же почувствовал, как по его рукам снова поползли мурашки, от которых тело напрягалось, и он почувствовал, будто висит на краю обрыва. Бывшие возлюбленные. Нервозность разъедала его органы, вибрируя от других нервов и рикошетя от костей и мышц. Кто-то мог бы с таким же успехом опрокинуть на него ведро со льдом. Его взгляд на мгновение метнулся к Минхо, и, к его ужасу, другой парень выглядел совершенно расслабленным и спокойным. Джисон начал грызть ногти. Неужели сейчас его разоблачат? После того, как его всю ночь убаюкивали в безопасности? В этот момент даже унитаз выглядел гораздо более заманчиво.

— Назовите это клише, как угодно, мне все равно, я просто предпочитаю мускулистых, ладно? – Хёнджин закончил свою тираду, плохо справившись с тем, чтобы бросить всем вызов, вызывая их не согласиться. Он выглядел примерно так же угрожающе, как морская свинка, держащая пару детских ножниц.

Чанбин фыркнул.

— Я просто предпочитаю всех, кто не мой бывший.

Это принесло ему громкий хор одобрительных возгласов от обитателей зоны отдыха. Джисон наконец-то приземлился на землю после своего личного эпизода, все еще наполовину чувствуя, что он витает в облаках, оторвавшись от многого из того, что происходило.

— Нет, но серьезно, что это? Что может привлечь дорогостоящее внимание Со Чанбина? – спросил Феликс с фальшивым уважением.

— Любой, кто привередлив, притягивает его, как магнит, – признался Минхо.

— Нет! – простонал Чанбин, прежде чем сесть прямо и окинуть взглядом комнату, притворяясь решительным. — Мне нравятся темные волосы, я полагаю? Кто-то спортивный и увлекающийся фитнесом, кто не против выйти в свет, что-то в этом роде.

— Полагаю, у меня также. Я встречаю большинство своих партнеров в клубах, барах и тому подобном, – пожал плечами Хёнджин. — Можно предположить, что им нравится выходить в свет, если вы встречаете их там. Даже если это не так, довольно легко заметить людей, незнакомых с клубной культурой, когда вы там.

— Лично мне нравится знакомиться с людьми через друзей – так они вряд ли окажутся сумасшедшими, – объяснил Чонин.

— Что тогда тебе нравится, Казанова?

Чонин уставился на Чанбина, прежде чем на его лице снова появилось то же задумчивое выражение, что и раньше. Джисон знал, что когда Чонин хотел что-то сказать, он говорил это всем своим существом. Каждое слово, вылетающее из его уст, обычно было искренним и было выбрано, потому что он хотел этим поделиться. Чонин никогда ничего не делал неохотно, как и Феликс в этом отношении; они оба знали, чего хотят.

— Внешность действительно может меняться в зависимости от человека? Пока их лицо работает на них, у меня нет определенного типа. Но они должны быть добрыми, я ненавижу людей, которые не уважают чувства других. Кроме того, я хотел бы, чтобы они были ниже меня – это не самое главное, но это предпочтительно.

Комната снова взорвалась смехом.

Затем они повернулись к Сынмину, который тараторил о том, что его идеальный тип – это любой, кто не ненавидит бейсбол. Он был кратким и резвым, еще одним человеком, который точно знает, чего хочет.

— А ты, Минхо? – Голос Феликса прервал смех, любопытный взгляд устремился на другой диван. — Что в твоем вкусе?

Сердце Джисона упало.

Прежде чем Минхо успел придумать свой ответ, тихий воздух пронзил приглушенный смех Чана и Чанбина. Это был тот нежный, раздраженный смех, который можно адресовать только тому, кто тебе действительно дорог. Джисон наблюдал за обменом острыми глазами, сердце быстро колотилось в груди. Его губы внезапно пересохли, настолько, что даже четверть его стакана не смогла помочь.

— Этот парень? – Чанбин показал на Минхо большим пальцем. — Он, должно быть, самый придирчивый человек, которого я когда-либо встречал. Я не думаю, что кто-либо когда-либо соответствовал его стандартам для партнера.

Безмолвный смех Минхо был необременительным для неподготовленного уха, но Джисон легко уловил его остроту. В нем был подслой боли и горечи, молчаливое страдание, полную степень которого знал только Джисон. Чувство вины ползло по его венам, терзая его, чтобы он почувствовал каждую каплю боли.

— Я не придирчив, клянусь, – попытался оправдаться Минхо.

— Не верю. За все годы, что мы его знаем, мы не видели, чтобы он встречался с кем-то. – Взгляд Чана метнулся к Феликсу, который, широко раскрыв глаза, моргал на Минхо.

Закончив смеяться во второй раз, Минхо взмахнул рукой в ​​воздухе, словно отмахиваясь от их претензий.

— Я на самом деле не такой уж придирчивый парень. Просто раньше я никогда не интересовался свиданиями. У меня всегда было так много дел в карьере и прочем, что никогда не было времени. – Он сделал паузу. — Но, учитывая, что эта работа идет так хорошо, я думаю, что смогу побыть с ней некоторое время. Думаю, это означает, что я наконец-то готов серьезно попробовать весь рынок знакомств, раз у меня появился надежный доход.

Под смешками Минхо раздалось несколько любопытных щебетаний от обитателей комнаты. Все, кроме Джисона, который чувствовал, как его сердце разбивается в десятый раз за вечер, как будто кто-то крутил несчастный орган, чтобы разбудить его. Он вообще не знал, чего ожидал. Чтобы Минхо больше никогда не хотел встречаться? Это должно было быть само собой разумеющимся. Джисон даже удивился, что он не встречался больше ни с кем с тех пор, как они виделись в последний раз. Было сокрушительно, что как только Минхо вернулся в его жизнь, он всерьез стал искать кого-то другого. Джисон давно знал, что он все испортил, что он никогда не вернет себе безопасное место, так почему же ему так больно, когда ему в лицо суют то, что он уже знал?

— Вау, так теперь, когда ты ищешь кого-то, что привлекает непостежимого Ли Минхо? – Хёнджин повторяет тон Феликса, когда тот спрашивал Чанбина о том же самом.

— Не так уж много, ребята, на самом деле. Я, честно говоря, не такой уж и придирчивый. Единственное, о чем я прошу, – чтобы они были уверены в себе, чтобы они были теми людьми, которые знают, чего хотят. Они должны быть готовы бороться за то, что есть в их жизни. Единственный тип людей, которых я не выношу, – это слабаки, те, кто позволяет другим людям влиять на важные решения в их жизни, те, кто позволяет другим убеждать их делать то, чего они на самом деле не хотят делать.

Пока остальная часть гостиной одобрительно улюлюкает, Джисон холодеет, как будто его только что ударили по лицу. Он словно чувствовал жжение от оставленного отпечатка руки, как будто его оставили там совсем одного в полной и абсолютной тишине.

Яд в словах Минхо, должно быть, был очевиден всем, потому что после того, как аплодисменты стихли, Сынмин повернулся к Минхо и спросил:

— Кто, черт возьми, так тебя обидел? Это было довольно подробно.

— А вот это уже интересно, – Чанбин скрестил руки на груди, словно расстроенный родитель.

У Джисона перехватывает дыхание, он едва может слышать остальных в комнате из-за звука собственного заикающегося сердца. Значит, они что-то знали.

— Молю, расскажи, – Хёнджин скрестил ноги, укладывая локти на колени, а затем подбородок на раскрытые ладони, глядя на Чанбина, ожидая рассказа.

Получив равнодушный кивок от Минхо, от которого сердце Джисона разбивается еще сильнее, Чанбин повернулся, чтобы обратиться к остальным в комнате. Джисон затаил дыхание.

— Ну, не такая уж и история, на самом деле. Мне жаль вас всех разочаровывать. Минхо рассказал нам о своем кошмарном бывшем, который, я уверен, был в тысячу раз хуже моего, спасибо большое. Все, что Чан и я действительно знаем о них, это то, что они разбили сердце нашего бедного друга, и с тех пор он уже никогда не был прежним.

Минхо закатил глаза на драматизм Чанбина, пожав плечами в сторону комнаты, как будто давая им понять, что он уже в прошлом, что это просто что-то из прошлого. Джисон, с другой стороны, изо всех сил пытался дышать. Он знал, что причинил боль Минхо, знал, что то, что он сделал, не оказало бы на него никакого влияния. Но он никогда не мог себе представить, что это будет до такой степени. Минхо, похоже, ни с кем серьезно не встречался после него. Джисон хотел замкнуться в себе, когда думал обо всем, что он заставил Минхо пережить за эти годы.

Однако он сохранил на лице суровое выражение. Идеальная статуя. Ради Минхо он никому не позволит узнать, что это он. Если кто-то и должен иметь право решать, когда остальные друзья узнают их секрет, так это Минхо. Несмотря на это, Джисон напевал от жгучего желания запрыгнуть на диван и закричать, что он виновник, что он преступник.

— Это отстой, чувак, – посочувствовал Хёнджин. — Я уверен, кем бы он ни был, он в любом случае был просто неуверенным сопляком.

Смешки, раздающиеся в комнате, ничто по сравнению с подтверждением Минхо.

— Да, именно таким он и был.

Уязвленный, Джисон фальшиво улыбается, пока по комнате обмениваются улыбками, выступая в поддержку будущих начинаний Минхо в плане знакомств и заверяя, что его бывший был самым большим идиотом в мире. Джисон не знал, хорошо это или нет, что Минхо даже не посмотрел в его сторону все время, пока он объяснял, просто ожидая, что он поймет, что речь идет о нем. Однако это действительно помогло ему убедительно улыбнуться в ответ остальным без давления обвиняющего, мстительного, разбитого горем взгляда Минхо.

Разговор продолжался, как это и бывает с разговорами, отфильтровывая остатки того, что было раньше. Ну, во всем, кроме разума Джисона, когда он откинулся назад и слушал, как все остальные уходят. Он вмешивался только при необходимости, что не отличалось от того, что он делал большую часть ночи.

По мере того, как ночь подходила к концу, молодые люди начали беспокоиться, каждый вставал и переходил с дивана на диван, стараясь общаться со всеми присутствующими одинаково много. Со всеми, кроме Джисона. Он старался придерживаться исключительно своих четырех друзей, едва взглянув на три новых лица, украшавших комнату. Он полагал, что они, должно быть, считают его таким грубым, но он точно знал, что не сможет справиться с взаимодействием с ними, особенно из-за отталкивающего, гулкого шума в его голове.

Джисон в основном держался за Чонина, за его успокаивающее, умиротворяющее присутствие. Они много шутили об одном из мужчин среднего возраста в офисе, который считал нормальным отпускать сексистские шутки на офисной кухне во время перерывов. Они знали, что его никогда не уволят, потому что он так долго проработал в компании, но они оба все еще надеялись, что он уйдет каким-то драматичным образом, приползет обратно, когда его больше никто не примет, и его лицо застынет в состоянии постоянного разочарования, когда компания откажется принять его обратно. Джисон и Чонин посвятили много времени смеху над этой конкретной фантазией.

Следующим человеком, с которым Джисон был больше всего времени из всех, был Феликс, его товарищ по рабочему дню. Которого, по общему признанию, было не так легко выловить, потому что Феликс, казалось, был очень занят, узнавая Минхо поближе. Всякий раз, когда Феликса не было с ним, Джисон не мог не скользить взглядом по ним двоим, сидящим рядом и ведущим довольно интимную беседу. Он отвел глаза быстрее, чем они оказались там.

Хёнджин был светским львом, много шутил с Чанбином и Сынмином, дразнил Чонина и позволял Чонину полностью уничтожить его в ответ, даже подшучивал над Минхо и Чаном. Когда он подходил к Джисону, их разговоры в основном состояли из того, что Хёнджин предлагал ему еще выпить, а Джисон изо всех сил старался отказаться. Он не доверял себе, что напьется намного больше, чем уже был.

Однако в течение ночи, когда часы перешли в раннее утро, Джисон мог медленно чувствовать, что трезвеет, его голова прояснялась, а конечности двигались немного быстрее. Однако, когда он смотрел на остальных, он мог сказать, что они были далеко не на его уровне. Вокруг Хёнджина, Феликса и Чанбина было около десяти пустых пивных бутылок, и они над чем-то смеялись вместе, Чонин практически свалился на подлокотник дивана, Сынмин тупо смотрел в пространство, а Чан и Минхо поддерживали друг друга, разговаривая. Именно в этот момент Джисон начал задаваться вопросом, когда социально приемлемо проситься домой.

Прошло около трех четвертей часа с тех пор, как он последний раз говорил, когда Джисон услышал, как кто-то зовет его по имени. Он вытащил себя из ямы в своем сознании и вернулся в гостиную Хёнджина, где этот человек умоляюще смотрел на него с другого конца комнаты.

— Эй, Земля вызывает Джисона, не мог бы ты сыграть нам что-нибудь? У меня в комнате есть моя старая гитара.

Джисон немного вздрогнул, прекрасно осознавая, что на него сейчас направлены семь пар глаз. Он избегал одной пары, решив остановиться на Хёнджине и сосредоточиться на своем вопросе. Играть для своих друзей не было новым явлением. Когда они узнали, что он любит сочинять песни на гитаре, фортепиано, скрипке, на всем, что попадалось ему под руку, они с радостью ухватились за шанс, чтобы он сыграл им что-нибудь, когда они собирались вместе. Но играть перед двумя новыми лицами и Минхо – это совсем другая история. Особенно с тех пор, как Чан и Чанбин были частью настоящей группы, которая официально занималась музыкой. Он не знал, как много они рассказали им о его мастерстве, поэтому сразу же забеспокоился, не слишком ли много они им хвастались. Худшее, с чем ему придется столкнуться, – это их разочарование тем, что он не так хорош, как им обещали. Минхо, конечно, знал, как он играет, но прошло уже пять лет с тех пор, как он его слышал. Он мог ожидать, что Джисон станет намного лучше к этому моменту. Или, может быть, он вообще не ожидал от него многого, его мастерство отражало то, кем он был для него.

Музыка была для него драгоценна, дороже всего остального в его жизни. Его тексты, поэзия и мелодии были его спасением, и он знал, что они в безопасности в защитном кругу его друзей. Но если бы он открыл их Минхо, Чану и Чанбину, то слишком много бы их раскрыл, слишком много бы для них рискнул. Джисон сжал руки, неосознанно постукивая ногой по ножке дивана.

— Вы, ребята, не хотите это слушать, – застенчиво пробормотал он, надеясь, что Хёнджин поймет намек.

К несчастью для него, его друг все еще был пьян, и те усилия, которые он обычно прилагал, чтобы заметить все маленькие знаки своего друга, в ту ночь были едва заметны.

— Давай, пожалуйста. Мы все действительно хотим это услышать.

— Давай, давай, Джисон! Я уверен, ты молодец! – умолял его Чанбин.

— Точно, так и есть! Ну пожалуйста, Джисон. Подожди, да это же рифмуется. Подожди. Нет, не рифмуется. Это была аллитерация. – Феликс смущенно улыбнулся.

Хор «пожалуйста» эхом разнесся по комнате, за которым последовала какофония радостных возгласов. После того, как последний всклик стих, Джисон оглянулся на ожидающие лица. Он все это время ерзал на своем месте, загнанный так далеко в угол и окруженный, что едва мог видеть дневной свет. В этот момент он смирился со своей участью.

— Пожалуйста, Джисон, – попытался Феликс в последний раз. И поскольку он так и не смог отказать Феликсу, Джисон встал со своего места.

— Где твоя гитара?

Хёнджин ударил кулаком в воздух, жалко подражая тому парню из «Клуб Завтрак», и сверкнул Джисону зубастой улыбкой.

— Чехол должен быть наверху моего шкафа в моей комнате.

Джисон кивнул и пошел за ним. Он даже не знал, зачем Хёнджину гитара, когда некоторое время назад признался Джисону, что даже не умеет на ней играть. Это был просто один из тех предметов в его доме, которые у него есть. Джисон нашел инструмент именно там, где Хёнджин сказал ему, что он должен быть; хотя ему пришлось воспользоваться помощью стула, чтобы опустить его. Он не был невысоким, как Чанбин, но в плане роста он не особо блистал.

Джисон осторожно извлек его из футляра и перенес обратно в гостиную. Он сел на то же место, которое освободил, на виду у ожидающих глаз. Положив гитару себе на колени, он несколько раз побренчал на ней, чтобы проверить, что все настроено. Это было далеко от правды.

— Боже, Хёнджин, когда эта штука в последний раз видела свет?

Из уст Хёнджина вырвался смех.

— Понятия не имею. Просто поторопись и настрой его, чтобы ты уже мог играть.

По настоянию друга Джисон усердно работал над настройкой инструмента. Держа маленький медиатор между пальцами, знакомый опыт нот, разносящихся по воздуху, действовал как успокаивающее средство почти мгновенно. Как только гитара была наконец настроена, Джисон обратил внимание на свои пальцы, которые шаркали по грифу гитары, создавая аккорды, когда он бренчал по струнам с большей целенаправленностью.

Его песня Alien раздалась в комнате, ноты ласкали каждый предмет мебели и человеческое тело. Джисон пытался убаюкать себя, едва обращая внимание на то, что он играл, позволяя своей мышечной памяти песни двигать его конечностями. Подобно глажке мятой рубашки, песня на время сглаживала все его тревоги. Словно вокруг него ничего не было, играя в пустой комнате. Музыка была единственным, что имело значение. В какой-то момент Джисон закрыл глаза, но едва заметил это. Он очутился в темноте, когда прозвучала последняя нота, и он понял, что ему снова придется выдержать свет.

Открыв глаза, первым, что он услышал, были громкие, восторженные аплодисменты, прежде чем он увидел двух главных участников. Джисону почти пришлось дважды обернуться, когда он увидел, что Чан и Чанбин хлопали больше всех. Джисон почувствовал, как его щеки загорелись, поэтому он быстро отложил гитару в сторону, чтобы не поддаться искушению снова взять ее и начать играть.

— Ты не разочаровал! Ты действительно хорош в этом, – решительно проговорил Чанбин.

Джисон покачал головой и попытался возразить, но Сынмин в раздражении ударил его по затылку, прежде чем слова успели вырваться.

— Что это была за песня, не думаю, что я с ней знаком? – Чан наклонил голову в раздумье.

— Я, ну, я сам написал ее. – Джисон был встречен двумя парами расширенных глаз и жаром, горящим в груди и животе.

— Ого, безумный респект, чувак. – Знание и понимание в тоне Чанбина напомнили Джисону о том, чем они с Чаном зарабатывали на жизнь. Жар вернулся, но уже более набранный и невнимательный к абсолютно ничему. Джисон просто играл перед двумя настоящими музыкантами. Как такой новичок, как он, мог сравниться с тем, что они могли сделать? Если бы у них не было зрителей, Джисон вскочил бы и задушил Хёнджина. Как он мог позволить любительской игре Джисона проникнуть в уши этих двух экспертов? Он заламывал руки, пытаясь скрыть нервное дрожание, которое пробиралось по его телу.

Чан и Чанбин были ужасно либеральны. Они хвалили его, как будто он был им равным, как будто он мог сделать что-то, чтобы произвести на них значительное впечатление. Может быть, он играл лучше, чем они изначально ожидали в начале, но Джисон не мог принять, что это было что-то большее. Но, как жадный маленький гремлин, которым он и является, Джисон сидел там и принимал всю похвалу. Он позволял своим щекам гореть и давал мягкие, скрипучие ответы, за которые они сияли. Джисон был самозванцем, зажатым между желанием поддаться желанию всего, что было у него перед глазами, и отказом от своей миссии, бегством как можно дальше от этих ничего не подозревающих жертв.

Когда Хёнджин снова заговорил и перевел разговор в другое место, Джисон нашел утешение в том, чтобы снова раствориться в темноте. Например, откинувшись назад и позволив черной занавеске окутать его. Она удерживала его, когда он снова наблюдал за остальной группой.

Его здравый смысл кричал ему, чтобы он шел домой. К черту социальный этикет. Потому что чем дольше он сидел там, тем сложнее было оторвать взгляд от Минхо и Феликса на долгие периоды времени. Они снова притянулись друг к другу после театрального выступления Джисона, впадая в более подавленное настроение, чем когда они были с кем-то еще. Именно так Джисон мог сказать, что они подходят друг к другу иначе, чем все другие новые люди, которых они недавно встретили. Хуже всего было то, что Джисон знал, что не имеет права чувствовать себя так плохо, как будто его держат на прицеле ножа, пока кто-то другой разрывает ему грудь. Он причинил боль Минхо; он был причиной того, что эти двое больше не имели власти друг над другом. Чувствовать что-то похожее на ревность, когда Минхо преследовал кого-то другого, было запрещено. Он не заслуживал таких чувств.

Иногда Джисон задавался вопросом, заслуживает ли он вообще каких-либо чувств.

***

Возвращаясь в ночь встречи в квартире Хёнджина, Джисон был удивлен, обнаружив, что свет в его доме все еще включен. Было даже не раннее утро; Джисон не мог понять, почему кто-то, кто живет под этой крышей, все еще бодрствует. Если только они все не забывали выключать его перед сном. Но это было так же маловероятно. Отец Джисона был известен тем, что требовал, чтобы в доме было достаточно темно, прежде чем он мог даже подумать о сне.

Дом стоял в ряду одинаковых домов. Это была совершенно новая постройка, когда Джисон переехал туда в возрасте двух лет. Куча бледных кирпичей, цена которых росла в геометрической прогрессии. Но его отец хотел тогда похвастаться, доказать, что он новый человек, предназначенный для самых роскошных владений. Постепенно по всему городу появилось больше поместий, подобных новому, облагороженному, в котором он вырос, делая гордость отца все менее и менее значимой. Однако старик не колебался, чувство превосходства капало с его носа из-за того, что он был одним из первых людей там. Краска облупилась с окон, растения поникли гораздо больше, чем когда-либо прежде, гаражные ворота все еще были заклинены. Джисон был единственным под этой крышей, кто мог бы что-то с этим сделать, но в последнее время у него, казалось, никогда не было энергии.

В отличие от разрушающегося внешнего вида, внутри дом был таким же безупречным, как и всегда. Каждый шкаф, стул, занавеска и ваза были размещены на своем отведенном месте. Отполированные и пропылесосенные, украшения и ковры были безупречны. Ничего не разрешалось оставлять валяющимся, личные вещи каждого должны были быть ограничены спальнями. Нижний этаж был для показухи.

Джисон, несмотря на странность освещения, ожидал, что гостиная будет мрачной, как обычно. Он замер на месте, когда увидел отца и брата, стоящих над уже пролитым чемоданом на ковре. Они обменялись короткими диалогами, оба мужчины мерили шагами журнальный столик позади них. Что-то о том, должен ли брат Джисона принести свои запонки. Ссора закончилась тем, что отец Джисона бросил пачку поверх обширной коллекции рубашек своего брата. Случайный рукав пытался выбраться из кучи.

Только когда шум стих, Джисон заметил, как его мачеха роется в углу в своем собственном чемодане. Он был положен на кресло, так что ей не пришлось наклоняться, чтобы выудить его. Джисон слегка прикусил язык, просто предупреждая. Надетые каблуки даже в доме, помада безупречна, прямые локоны выпрямлены, косо поглядывает на спор мужа и пасынка. Это была женщина, которая когда-то была другом семьи. Женщина, которой Джисон доверял без колебаний в восемнадцать лет. Женщина, которая сказала ему выбрать семью вместо Минхо. Женщина, которая вышла замуж за его отца два года спустя, отстранившись от него навсегда, несмотря на то, что была ближе к нему, чем когда-либо.

Ее глаза быстро пробежали по нему, прежде чем снова повернуться к своему чемодану, едва заметно взмахнув рукой. Она даже не смогла выдавить из себя ни капли театральности.

— Ты вернулся поздно, – сорвалось с ее губ, словно зевок.

— Да, я был с друзьями, – он все еще чувствовал необходимость объяснить. Наступила минута тишины; глубокий, грохочущий удар барабана, отразившийся от стен театра. Джисон вздохнул. — Зачем все это?

— Ты не помнишь? – проворчал его отец.

Джисон на сто процентов уверен, что никто из них никогда не поднимал эту тему.

— Нет.

— Мы все уезжаем на пару недель. Думали, что попробуем Италию, как всегда хотели. А твой брат усердно учился в университете, поэтому мы пригласили его с собой. – Его мачеха повернулась, чтобы просто улыбнуться ему, наклонив голову.

— Но я не буду проводить с ними все свое время, – его брат присел, чтобы подобрать валяющийся рукав.

Заложив руки за спину, отец Джисона обхватил беспорядок на полу и скользнул к сыну, все еще неподвижно стоявшему в дверном проеме. Его усы были белыми, в цвет волос на макушке. Его лицо было полностью овальным, маленький рот приподнят внизу, густые брови выглядывали из-под остальной части лица. Губы всегда были поджаты, брови вовнутрь в состоянии постоянной оценки. Он был не особенно высоким мужчиной, но он был широким. И это не увяло с возрастом. Одетый в тусклые цвета, он посмотрел на Джисона с выражением, которое не превосходило их живость.

— Не забудь оплатить счета в этом месяце, ладно?

— Да, сэр.

— Если мы вернемся и на чем-нибудь в этом доме будет хоть одна царапина, можешь искать себе другое место.

Как будто Джисон не сделал бы этого уже, если бы его отец высасывал из него все, он мог бы отложить деньги со своего банковского счета, чтобы оплатить свои собственные расходы.

Не то чтобы он не мог позволить себе заплатить сам; но отец Джисона считал, что если у него будет работающий сын, он должен нести свою долю самостоятельно после всех усилий, которые он приложил для его воспитания.

Университетские расходы его брата финансировались всем, что отец оставил на своем банковском счете.

— Да, сэр.

— Не отлынивай от работы.

Как будто Джисон когда-либо пропускал день в школе или на работе, даже если болел гриппом.

— Да, сэр.

Его брат промчался мимо, волоча чемодан по ковру, оставляя вмятины, которые Джисону придется позже убирать. Его мачеха была гораздо тактичнее, неся свой чемодан, пока не добралась до голой плитки на крыльце. Когда она пронеслась мимо него, зубастая улыбка и снова наклонив голову, она ущипнула его за щеку.

— Ты всегда так добр к нам, – было брошено на грани смешка.

Его отец хмыкнул в сотый раз, прежде чем тоже протиснуться мимо Джисона, направляясь к входной двери, где его уже ждал чемодан. Джисон моргнул, не понимая, как он пропустил это, войдя внутрь. Возможно, алкоголь не так сильно выветрился, как он думал. Он вздохнул в ужасе, задаваясь вопросом, не заметил ли отец, сколько он выпил. Отец передал ключи брату, поручив ему положить все чемоданы в машину. Перед тем как уйти, брат высунул язык и ухмыльнулся Джисону за их спинами.

Джисон подавил желание закатить глаза.

— Не забывай, что я сказал, – отец передал жене ее пальто с вешалки, ни разу не отрывая взгляда от Джисона.

— Не забуду, сэр.

Резкий кивок от него и довольный вздох от нее, и они вышли за дверь. Даже когда они ушли, Джисон сдержал крик

***

В течение следующей недели его друзья не могли прожить и двух дней, не встречаясь со своими новыми друзьями. Теперь, когда Джисон познакомился с ними, и он случайно проговорился Феликсу, что его семья уехала, у него не было оправданий избегать их.

К счастью для него, они, как правило, выпрыгивали из квартир друг друга. Многие ночи он проводил, осушая пиво из маленьких стеклянных бутылок или водку из больших, запивая все это пинтой воды в конце вечера. Очень редко ему приходилось выходить на более широкий внешний мир. Как бы он это ни ценил, у Джисона было чувство, что его друзья специально это организовали, отчего ему стало только хуже. Почему они должны подстраиваться под него? Почему они должны жертвовать хорошим временем ради него? Кто-то, кто сдерживал их и кто причинил боль одному из самых любимых членов небольшой группы, которой они стали.

Несмотря на то, что они знали, что квартира Минхо находится недалеко от того места, где работали Джисон, Феликс, Сынмин, Хёнджин и Чонин, все восемь из них никогда не собирались там. Минхо, вероятно, не хотел загрязнять ее запахом Джисона или чем-то еще. Джисон уже побывал в квартирах Чана и Чанбина к тому времени, как пошла вторая неделя их дружбы. Чанбин был более дружелюбным хозяином, подстрекая их к выпивке до самого восхода солнца. Вечер, проведенный у Чана, был гораздо более сдержанным. Каждый из них принес одеяла из своих мест и укрылся для киновечера. Единственное, на что Чан мог пожаловаться по поводу того, что они сделали с его квартирой, – это пустые шкафы для закусок, которые он открывал утром. Джисон не собирался лгать и говорить, что эти вечера были не его любимыми.

Из его команды только Хёнджин предложил свою квартиру на вечер. Феликс утверждал, что он бы так и сделал, если бы его квартира не была так далеко – Джисон не сомневался в этом. Сынмин и Чонджин, с другой стороны, пообещали, что ни за что на свете они не откроют свою идеально организованную квартиру для «всех вас, хулиганов». Джисон не согласился в таких резких выражениях, но его быстрый кивок впоследствии дал остальным понять, какую позицию он занял по вопросу гостеприимства.

Только Феликс и Минхо знали всю серьезность власти его отца над его домом. Только Феликс и Минхо знали последствия беспорядка в этом месте, когда вернется семья Джисона.

Без каких-либо предварительных обсуждений Минхо и Джисон разработали рутину на своих встречах. Они взаимодействовали настолько минимально, насколько могли, избегали нахождения в непосредственной близости друг от друга, но старались разговаривать вежливо, когда этого было совершенно невозможно избежать. Если кто-то и замечал суровые взгляды Минхо, которые он бросал на Джисона, или жалкие отступления Джисона, они об этом не упоминали. Если они и излучали какое-то напряжение, их друзья либо не замечали этого, либо хотели сделать вид, что его не существует.

Несмотря на то, что он явно не был в самых гладких отношениях с их другом, Джисон обнаружил, что проводит значительное количество времени с Чаном и Чанбином. Может быть, – как он надеялся – они не замечали этого, – потому что разговор с ними никогда не был заторможенным или неловким. Это застало Джисона врасплох, потому что часто все происходило с людьми, которых он давно не знал. Его сердце сотрясалось, его нервы были в бешенстве, потому что он не привык к такому. Внезапно сокрушительный вес чего-то, что он должен был потерять, повис на его плечах. Музыка, письмо и поэзия обменялись между ними, вихрь, в который был вовлечен Джисон. Это было одновременно и самое оживленное время, каким он был в течение вечера, и время, когда он был самым расслабленным. Он был в своей стихии. Все набирало обороты до финального ура; Джисон был самим собой.

Чан и Чанбин приняли его, как одного из своих с самого начала. Как будто он был профессиональным членом их области в течение многих лет, а не новичком. Они относились к нему серьезно, не как к фанату или подражателю. Это не было тем случаем, когда они двое говорили о Джисоне; между ними тремя встряла перепалка.

— Почему ты никогда не пробовал взяться за музыку серьезно? – спросил Чанбин на одной из их встреч. Когда Джисон напрягся, Чан ударил его по руке. Чтобы развеять возможные споры, Джисон быстро вскочил, чтобы разрядить это самопроизвольное напряжение.

— У меня просто никогда не было возможности? – тихо продолжил он. — Но я всегда хотел.

— Я имею в виду, что нет никаких сомнений, что у тебя есть талант. – Чанбин ухмыльнулся. — Там, где ты сейчас, все гораздо стабильнее. Нам с Чаном повезло, что мы этого добились.

— Ты всегда хотел писать для смеси рэпа и вокала?

— Для этого парня, – Чанбин ткнул Чана в живот. Чан в ответ отмахнулся от руки Чанбина. — Сначала я не был уверен. Я знал, что где-то должна быть музыка; в этом не было никаких сомнений. Сначала я просто искал что-нибудь, что окупится, и вот тогда я наткнулся на этого парня, который искал партнера, чтобы читать рэп под его вокал. Поскольку я не хотел упускать это, я пошел на это. А потом я встретил там этого идиота. – Вопреки себе, Джисон проследил за взглядом Чанбина на Минхо, спокойно разговаривающего с Феликсом. Он проигнорировал сильный звон, который он вызвал в глубине своего живота, и оторвал от них взгляд как можно скорее. — И я понял, что нет другого места, где бы я хотел быть.

Чан изобразил рвоту.

— И ты называешь меня болваном большую часть времени.

— Это потому, что ты такой большую часть времени. Это был единичный случай для меня, это не повторится еще долгое время, так что тебе лучше насладиться этим.

— В любом случае, Джисон-а, – спокойно улыбнулся Чан. — Ты можешь зайти к нам в студию в любое время».

Джисон сразу понял, как устрашающе это звучит.

Прежде чем эти двое успели вступить в дружеский спор об этом, их троих отвлекло какое-то волнение от остальных парней. Скорее всего, Хёнджин, который был причиной большинства их волнений. Чан и Чанбин легко втянулись в действие, в то время как Джисон медленно подошел, прощупывая почву, прежде чем сделать что-либо еще.

Когда он не был занят Чаном и Чанбином, Джисон большую часть времени либо цеплялся за Чонина, либо наблюдал за всеми с краев комнаты. Находясь в безопасности в своем собственном пузыре, Джисон чувствовал себя наиболее уверенно, изучая, как они все ладят друг с другом. Потому что, пока он медленно расслаблялся рядом с Чаном и Чанбином, он не был на той стадии, когда он чувствовал, что может полностью отпустить, как если бы это были только его друзья из офиса. Эти друзья были невероятно терпеливы с ним, не держали на него зла за то, что его личность почти изменилась с новыми людьми. Он предполагал, что они ожидали, что однажды он станет рядом с другими тем, кем он был рядом с ними. Но Джисон знал, что они будут разочарованы. Потому что с Минхо, который был рядом, готовым судить и следить за каждым его шагом, он не мог этого сделать. Он не хотел навязывать какие-либо напоминания другому, не хотел вторгаться в его пространство, где он тусовался с друзьями, со своей собственной жалкой личностью. Со своего наблюдательного пункта Джисон испытывал боль, наблюдая, как Минхо и Феликс флиртуют друг с другом. Чаще всего эти двое тянулись друг к другу, склоняли головы друг к другу и проводили много времени, просто существуя в присутствии друг друга. Джисон пытался следить за ними, пытался оставить их в покое и не думать о них. Но, по-видимому, он был мазохистом. Потому что, что бы он ни делал, он не мог перестать смотреть на них с другого конца комнаты. Больше, чем когда-либо, Джисон чувствовал свою потерю, чувствовал свою ошибку. Для него не должно было быть сюрпризом, и это не было сюрпризом, что Минхо пойдет дальше. Минхо даже сам его предупредил. Но это не делало наблюдение за тем, как это происходит у него на глазах, легче. Иногда ему казалось, что его кожу разрывают бесчисленные крошечные ножи. Джисон впитывал боль, зная, что он заслуживает каждую ее минуту.

К сожалению, он также знал, что он не единственный, кто испытывает эти страдания. Чан не был совсем уж скрытным, когда с тоской смотрел на Феликса через всю комнату. Он задавался вопросом, заметил ли это кто-нибудь еще; но судя по тому, как каждый другой человек начинал поддразнивать Минхо и Феликса по поводу их зарождающегося романа, он так не думал. Никто не хотел бы подвергать Чана такой боли. Джисон знал больше, чем кто-либо другой, как это сжимает сердце. Он снова был подростком, которого снова и снова отрывали от Минхо.

Как и он, Чан не говорил о том, как больно видеть, как Минхо и Феликс становятся только ближе. Время от времени Джисон подумывал подойти и поговорить с ним об этом, но всегда отступал в последнюю минуту. Зачем Чану нужна была какая-то товарищеская поддержка от него? Джисон не знал, когда Чан влюбился в Феликса, но мягкость на его лице и внимательность, которую он проявлял всякий раз, когда Феликс открывал рот, были видимыми последствиями этого. И Джисон всем сердцем понимал, почему и Минхо, и Чан влюбились в его друга. Феликс был лучиком света в серый день, теплой ванной после грозы.

Феликс часто был источником энергии на их встречах – вместе с Чонином, Хёнджином и Сынмином, конечно. Невозможно было не поддаться их экстравагантности и магнетизму. Когда его не отвлекал Минхо, Феликс метался между всеми остальными в комнате. Он даже нашел время, чтобы тихо проверить Джисона, в стороне, где они могли быть незаметны. Чем Джисон заслужил это?

Подобно Феликсу, Чанбин, Хёнджин и Сынмин были известны тем, что ходили по комнате или просто выступали в центре внимания для всех. Чонин, Чан и Минхо были похожи на него в том смысле, что они придерживались небольших кругов, в которых оказывались, – но они очень редко были сами по себе. Единственным другим человеком, которому нравилось обшаривать других, был Чонин, но он не оставался один так часто, как Джисон. Чему Джисон был рад, очень рад.

***

Однако, как бы он ни замечал всех остальных, Джисон навсегда остался зрителем запутанного любовного треугольника. Он не мог уйти из театра. Не мог нажать на паузу и решить посмотреть в другой день. Он навсегда стал свидетелем бесконечной тоски Чана, неуверенных шагов Минхо и Феликса друг к другу и того, как все трое не могли ничего сделать, кроме как весело провести время друг с другом, не обращая внимания на бури, бушующие в головах остальных. Джисон мог сделать очень мало, кроме как закатить глаза, радуясь, что он не замешан в этом беспорядке. Эта часть его жизни осталась позади; так и должно было быть. Все, что он мог сделать в этот момент своей жизни, это покачать головой в адрес троих, которые были в этом замешаны.

Выходные были прекрасной возможностью для группы снова выйти на улицу — по словам их главарей, Феликса, Чанбина и Хёнджина, очевидно. Джисон перевел дух и сказал себе смириться, когда остальные заговорили о своих планах на работе. Они все так много для него сдержали, что он мог только пойти с ними. К его огорчению, местом, которое они выбрали, был местный клуб в центре города.

Когда его туда затащили, Джисон мог с уверенностью сказать, что ему не совсем понравилось то, что он увидел. Учитывая количество людей, которые набились в клуб на выходные, он не удивился, когда его толкали и отскакивали от рук людей, пока он пробирался через переполненный зал. Группа из них нашла немного места на танцполе, и Джисон постарался зарыться глубоко между ними, чтобы было меньше шансов, что его толкнут. Помпезные в своих движениях, Чанбин и Хёнджин были снаружи и, вероятно, сами сталкивались с людьми. Как и люди, жар был плотным и кипел от Джисона еще до того, как его тело начало выкладываться, танцуя. Пот и другие жидкости, о которых Джисон не хотел думать, были повсюду вокруг него.

Разноцветные огни вспыхивали по всему клубу, ослепляя его время от времени. Они только усиливали изнуряющую жару, еще больше дезориентируя его в процессе. Джисон не мог себе представить, как они влияли на людей, более пьяных, чем он. Его собственные друзья сновали между танцполом и баром за шотами. Движения были неряшливыми, а громкость повышалась, они плавно плавали по комнате.

Музыка была почти невыносимо громкой для уха Джисона. Она заглушала почти все остальное, и Джисону было трудно сосредоточиться на чем-либо. Все, что было, это повторяющиеся биты, бьющие в его голове, и горячие тела, прижимающиеся к его.

Хотя Джисон всегда следил за тем, сколько алкоголя он употреблял, он знал, что его друзья воспользовались этой возможностью, чтобы немного расслабиться. Его тело казалось легче обычного, но их, должно быть, были практически невесомыми, когда они парили над танцполом. Небрежно, они спотыкались и вскидывали руки в воздух. Смеясь над ними, Джисон присматривал за ними всеми; следил за тем, чтобы никто из них не уходил в одиночку или не разозлил какого-нибудь более пьяного, сильного парня.

Никто из них не зашел дальше, чем Чонин. Джисон никогда не видел своего младшего друга таким. Веки время от времени закрывались, речь была невнятной и прерывистой, но энергично подпрыгивала вверх и вниз и кричала во все легкие. Он знал, что он, конечно, не единственный из их группы, кого полюбил их обычно контролируемый и тихий друг.

Несмотря на то, что клуб нервировал его, глядя на него как на захватчика, Джисону удалось найти в этом всем небольшие плюсы. В этот момент он любил своих друзей.

— Все не так уж и плохо, не так ли? – крикнул ему Феликс посреди вечера.

Джисон ухмыльнулся ему в ответ.

— Могло быть и хуже.

Феликс откинул голову назад от смеха, а затем продолжил притягивать тело Джисона ближе к себе. Они танцевали друг напротив друга, вращая бедрами и исследуя руками. Джисон разразился смехом сильнее, чем когда-либо за последнее время.

Ночью он украдкой бросил несколько взглядов на Минхо. Беззаботный и искренний в своем смехе, он зажег тепло в груди Джисона. Даже если он не имел права видеть это, Джисон был рад, что Минхо был счастлив. После всего этого времени, это было все, чего он когда-либо хотел для него. Быть самим собой, окруженным любовью. Джисон подходил ближе к Феликсу, позволяя себе достаточно, чтобы наслаждаться собственным счастьем.

Джисон танцевал до тех пор, пока не смог больше. Пока не почувствовал, что вся его сдерживаемая энергия полностью вытекла из его тела. Он развалился рядом с Феликсом, его друг развалился рядом с ним. Он обвел взглядом группу и обнаружил, что все переключились с энергичных прыжков на легкое покачивание. Музыка все еще гремела, но стремление людей двигаться вперед, как дикие животные, ослабло. Джисон представил, как звук выключения его компьютера опускается над клубом. Он невольно хихикнул.

Феликс прижал голову Джисона к своей шее, обхватив затылок мягкими пальцами, проводя по волосам.

— Я рад, что тебе понравился сегодняшний вечер, – Джисону пришлось напрячь уши, чтобы услышать его. — Для меня действительно много значит то, что ты пришел.

Джисон не знал, был ли это алкоголь, но его грудь раздулась еще сильнее от тепла. Он не был уверен, что это возможно.

Следующее, что он помнил, – это Феликс, ведущий их к выходу. Хёнджин что-то скандировал о том, что забыл, взял ли он пальто или нет. Джисон подумал, что он, возможно, пробормотал что-то о том, что никто из них не принес пальто в расщелину шеи Феликса, в которой он все еще чудесным образом находил себе пристанище.

Его мозг отстал на две минуты, а ноги онемели. Он едва осознавал, каково это – переступить порог танцпола. В какой-то момент кто-то, должно быть, предложил им уйти и получил достаточно утвердительных ответов, потому что в голове Джисона наконец-то щелкнуло, что они покидают клуб. Он был полубессознательным духом, наблюдающим за ними снаружи. Обернутый в объятия Феликса, он был так доволен, как только мог.

Выйдя на ночной воздух, Джисон не почувствовал ни ветерка, ни холода, как обычно. Тепло от алкоголя все еще пульсировало в его крови. Однако он почувствовал, как толпа отступает от него. Пространство вокруг него расширилось, и он почувствовал, что у него снова есть место для дыхания. Он быстро моргнул и почувствовал, как дымка, затуманивающая его разум, немного прояснилась.

Внутри его били разные чувства весь вечер, и это было похоже на то, как волна наконец-то обрушилась и отступила обратно, возвращаясь в широкое море, которое всегда было его домом.

Джисон и Феликс вместе спотыкаются, но из-за того, что все так сильно подвисало, Джисон не замечает, как Феликс резко повернулся к клубу, пока восклицание позади него не заставляет его развернуться. Чонин наклонился над краем дорожки, поддерживая себя руками за бедра, пока его рвет и выкашливает свои легкие. Остальные тут же окружили его. Сынмин успокаивающе провел рукой вверх и вниз по его спине, пока тот выплескивая остатки. Когда он заканчивает, его продолжительный стон заставляет остальных замереть и смотреть на него, как на стеклянную вазу, которая вот-вот упадет с полки.

Пока остальные оценивающе смотрели на него, Джисон сделал шаг вперед на своих неустойчивых ногах и взял на себя потирание рукой вверх и вниз по спине Чонина, в то время как рука Сынмина осталась висеть над его позвоночником в нерешительности. Ноги Чонина дрожали, как будто ему было очень холодно, а руки дрожали, как будто у него был страх сцены.

Джисону не чужда такая ситуация. Когда его брат иногда возвращался домой пьяным до потери сознания, ему было не в новинку, укладывая его тихо спать, чтобы отец не нашел его таким.

Прижав Чонина к себе спереди, чтобы он чувствовал хоть какое-то подобие поддержки, Джисон успокаивал его, пока не выплюнул последнюю слюну на траву у тротуара. Когда он пришел в себя, прежде чем снова смог выпрямиться, Чонин издал еще один стон, гораздо тише и измученнее. Его дыхание было прерывистым, и он, казалось, морщился с каждым вдохом. Джисону показалось, что вкус был не очень приятным.

Наконец, словно все его кости были сделаны из штифтов, постоянно выскальзывающих с места, Чонин встал и тут же прислонился к боку Джисона. Поскольку между ними не было большой разницы в росте, Джисон почувствовал себя в безопасности, обхватив рукой Чонина свое плечо. Когда он почувствовал близость, Чонин положил голову на бок Джисона, закрыв глаза.

— Просто держись за меня, ладно? – тихо сказал Джисон Чонину, надеясь, что его голос не выбьет Чонина из того личного покоя, который он себе позволил. Вяло Чонин кивнул в щеку Джисона, заставив его снова улыбнуться.

Отделиться от небольшого пузыря Чонина, где установилось относительное спокойствие, было сложнее, чем думал Джисон. Но остальные смотрели на них, ожидая какого-то подтверждения, тревожный шепот разносился по группе, а широко раскрытые глаза изучали их обоих, как будто они были важным рабочим документом.

Джисон улыбнулся им, чтобы заверить их, что с Чонином все в порядке, совершенно нормально для этой ситуации. Чонин выпил гораздо больше, чем Джисон когда-либо видел, чтобы он пил, и поскольку он не привык к этому, он не был удивлен результатом.

— Я отведу его к себе на ночь, ребята.

Феликс потянулся, чтобы потереть свое плечо, так же, как Сынмин и Джисон делали со спиной Чонина.

— Ты уверен? С тобой все будет в порядке?

Джисон кивнул, обхватив Чонина за талию, чтобы начать направлять его вперед. Ноги Чонина превратились в стебли пшеницы, которые предоставили свою судьбу ветру, поэтому Джисон обнаружил, что поднимает его и тянет больше, чем Чонин идет сам.

— Правда? – Помимо своей обеспокоенности, Хёнджин с нежностью смотрел на эту пару.

— Ага! – Джисон наклонил голову, чтобы попрощаться с Чаном и Чанбином, которые слегка гудели, наблюдая, как он утаскивает Чонина. Их беспокойство подпитывало его силы и увеличивало его облегчение от того, что Минхо и его друзья нашли хороших людей. Гораздо лучше, чем он был, лучше, чем он когда-либо мог им дать. Джисон промчался мимо испытующего взгляда Минхо рядом с ними. Пока он нес Чонина, он не доверял своим конечностям, чтобы держать себя вместе так же, как обычно. Он заслужил это, когда не поддерживал такой драгоценный груз.

Когда он скрылся из виду от друзей, Джисону, наконец, потребовалась секунда, чтобы осознать, что сделал с ним алкоголь. Его колени, казалось, вот-вот подогнутся, и в то же время он чувствовал себя пустым и невесомым, как будто он мог довериться воздуху, чтобы удержать его, включая Чонина рядом с ним. Его зрение помутнело, но чудом ему удалось удержаться в вертикальном положении.

Джисон и Чонин молчали, пока Джисон шел по улицам обратно к своему дому. Это не было неудобно; на самом деле, совсем нет. Впервые за долгое время разум Джисона был ясен, и он не скатывался в самые глубокие ямы своего отчаяния. Он был доволен тем, что тащил своего друга обратно в свой пустой дом, даже если Чонин становился тяжелее с каждой минутой. Это было монотонно, но хорошо. Один шаг за другим, и он приближал их к одеялам и спокойному ночному сну. Один шаг за другим, один шаг за другим.

Их шаги эхом разносились по коридору, пока Джисон боролся с тем, чтобы удержать Чонина на ногах, открывая дверь и грациозно переступая порог. Ему пришлось отказаться от грациозности, чтобы в конце концов выполнить первое, и ему пришлось снова и снова напоминать себе, что дом пуст. Его отец не собирался вдруг спуститься по лестнице, как бык, увидевший красное, чтобы начать кричать и ругать его.

Ему удалось постепенно закрыть дверь, чтобы она не разбудила весь район своим хлопком. Инстинктивно Джисон притянул Чонина ближе, чтобы он мог обезопасить его в их темном пути наверх по лестнице, который они прошли медленно и осторожно. Чонин помогал им, как мог, в своем головокружительном состоянии, но его слепые удары ногами мешали им, отскакивая от ступеньки вместо того, чтобы помочь им подняться. Несмотря на это, измученные мышцы Джисона добрались до вершины и довели Чонина до конца коридора, в его маленькую комнату в углу дома.

Повезло, что Джисон держал свободный путь среди всего этого беспорядка к своей кровати. Он отвязал Чонина от собственного тела и усадил его на край кровати. Чонин сидел неподвижно, устремив остекленевшие глаза на какую-то неразборчивую точку на стене. Джисон опустился на колени, чтобы снять обувь, затем заправил носки внутрь. Джисон встал, чтобы отогнуть уголок своего одеяла, ровно настолько, чтобы Чонин мог проскользнуть под него, а затем Джисон мог плотно прижать его к себе. Веки, которые Джисон видел лениво открывающимися и закрывающимися некоторое время, наконец закрылись навсегда, и движение под ними замерло. Джисон наблюдал за тем, как нежно Чонин дышал во сне в течение секунды, прежде чем окончательно убедился, что его друг в порядке, лежа на боку. Он проскользнул к кухонному шкафу внизу, чтобы взять ведро, которое он поставил на край кровати, где Чонин мог достать его, если понадобится. Удовлетворенный, Джисон схватил одеяло с края кровати и выскользнул из комнаты. Скрип половиц заглушал комнату, но всякий раз, когда Джисон возвращался к Чонину, он оставался запертым в дремоте. С этими словами он выскользнул и спустился вниз по лестнице, чтобы устроиться на холодном кожаном диване на ночь. Как и его сердце, когда он осознал, что Чонин в безопасности и в порядке, боли в его теле утихли, как только он лег, и его глаза закрылись так же быстро, как у Чонина.

И Джисон, и Чонин были зомби по утрам, ворча друг на друга в утвердительных и отрицательных предложениях. Они были уверены, что звучат одинаково, но в таких похожих состояниях им удавалось понимать друг друга. Джисон подал на завтрак тост, хотя Чонин в итоге побежал в ванную, чтобы вырвать его вскоре после того, как съел его. Каким-то образом, выглядя еще более мертвым, чем прежде, Чонин вернулся в гостиную и увидел, что Джисон накидывает ему на плечи одеяло, которое он использовал прошлой ночью. Уложив друга на диван на несколько часов, чтобы тот посмотрел бессмысленный телевизор, пока тот успокаивается, Джисон решил провести весь день, исцеляясь. Прижимая Чонина к себе на диване и сжимая его, когда ему было особенно больно, Джисон отлучался только за тем, чтобы принести немного парацетамола, воды и закусок для них обоих.

Чонин ушел гораздо позже в тот день, но Джисон не позволил бы ему вернуться, если бы не был уверен, что физически сможет это сделать. А оставшись один в доме, Джисон отвлекся, убираясь, чтобы весь дом был таким же безупречным, как и ожидала его семья.

***

Джисон пришел на работу рано утром в следующий понедельник. Он расставил все на своем столе, а затем отправился на кухню, чтобы взять стакан воды.

Как только он вошел, он увидел Феликса у чайника, вероятно, кипятившего себе чашку чая. Его друг пристально смотрел на стойку, покусывая нижнюю губу, поскольку его мысли, казалось, уносились вместе с ним. Он даже не поднял глаз, когда ворвался Джисон, от чего руки Джисона покрылись дрожью беспокойства. Феликс был солнечным и ярким, он всегда улыбался и приветствовал кого-то, когда оказывался с ними в закрытом пространстве, чаще всего с кем-то из своих друзей. Однако вместо этого губы Феликса задумчиво сжались, зажав нижнюю губу в щели между зубами.

— Феликс?

Друг Джисона немного вздрогнул, прежде чем повернуться к нему лицом, их взгляды встретились, как раз когда дверь за Джисоном захлопнулась. Он даже не понял, что отпустил ее; он был так сосредоточен на Феликсе.

Собравшись с силами гораздо быстрее, чем Джисон считал возможным, веснушчатое лицо Феликса расплылось в широкой улыбке.

— Доброе утро, Ханни. Рад, что я не единственный в такую ​​рань, это было бы очень скучно. Как ты поправилась в эти выходные? Мне было плохо несколько часов на следующее утро, но после этого я был почти в порядке.

Смягчив взгляд, пока он слушал, как его друг рассказывает о своих выходных, Джисон подошел к раковине, чтобы наполнить свой стакан. Закончив, он поставил его на стойку, чтобы встать и послушать Феликса. Но чем ближе он прислушивался, тем меньше и меньше звучал его тон, все меньше и меньше он был похож на обычного. Обычно Феликс отдавал себя полностью, когда говорил. Он из тех людей, которые посвящают себя разговору на сто процентов, который ведут, каким бы обыденным, случайным и незначительным он ни был. Он заставлял вас чувствовать себя важными и заметными, когда разговаривал с вами, он заботится о человеке, которого слушает или с которым разговаривает. Обычный Гэтсби, но без всей этой токсичности. Но на этот раз Феликс звучал сдержанно. Обычно он все время болтал на полной скорости, но в этот момент Джисон почувствовал, что Феликс просто набирает обороты для чего-то другого. Он готовился к чему-то.

Джисон снова был на грани. Что-то беспокоило его друга; что-то тяготило его разум. И Джисон не хотел, чтобы он страдал от этого еще хоть минуту, если он мог.

— С тех пор, как я здесь, больше никто не заходил, верно? Я как-то представлял себе тихий офис этим утром, и вы с Чонином единственные, кому я действительно могу доверять в этом. Боже, я так отстал от всех этих файлов, что мне на самом деле хочется плакать.

Как только Феликс сделал естественную паузу в своем монологе, чтобы налить кипяток в кружку, Джисон решил, что это может быть его единственная возможность выплеснуть то, что было у Феликса на уме. Его язык удерживал его несколько секунд в том, что было противоположностью слову «рвота», но он резко прикусил его, чтобы подчиниться, и протолкнул через всю ту силу, которая постоянно скручивалась внутри него, что мешала ему говорить в большинстве случаев.

— Ты... – он покашлял, чтобы успокоить свой дрожащий голос. — Ты хотел о чем-то поговорить? Или выплеснуть душу или что-то в этом роде?

На мгновение Феликс, пораженный, задумчиво посмотрел на него, быстро моргая. Но затем уголки его глаз сморщились, и он усмехнулся, теплый, всеобъемлющий звук, который окутал Джисона, как одно из его объятий.

— Да. Да, хорошо. – Взгляд Феликса обвел кухню, а затем он вернулся к своей кружке чая. — Позволь мне просто допить это, и мы сможем сесть.

Джисон понял сообщение и просто кивнул ему. Пока Феликс допивал свой напиток, Джисон подошел к белым пластиковым стульям и столам, стоявшим под большим окном в задней части комнаты. Жалюзи были открыты, так что Джисон мог выглядывать из них и видеть крыши небольших зданий, выстроившихся рядом с их зданием вдоль улицы. В желобе одного из них месяцами застрял красный мяч. Пластик был холодным под пальцами Джисона, когда он отодвигал стул, но он держал стакан с водой в руках, сидя и ожидая, пока Феликс закончит.

Вскоре, прежде чем Джисон был готов быть предельно честным, Феликс сидел напротив него с дымящейся кружкой перед собой. Он увидел, как тот сделал глубокий вдох и выпрямился, расправив плечи, словно он был полон решимости сделать это. «Я просто...» Феликс посмотрел в сторону.

— Я знаю, что мы на самом деле не говорим о таких вещах, но мне просто... мне действительно нужно с кем-то об этом поговорить.

— Я всегда здесь, когда тебе нужно поговорить, о чем бы ты ни хотел поговорить.

Улыбка Феликса была благодарной.

— Недавно – и я никогда не думал, что это приведет к этому, когда я впервые встретил его – ну, я надеялся, что так будет, но я никогда не представлял, что это действительно произойдет – я поладил с Минхо. В общем. И я не знаю, что из этого выйдет, будем ли мы встречаться или что-то в этом роде, но я надеюсь, что этого что-то выйдет. Понимаешь?

Джисон теоретически знал, что однажды это осуществится. Он видел, как Феликс и Минхо взаимодействовали на своих встречах, он видел, как Феликс смотрел на Минхо, он чувствовал энергию между ними. Но знание этого в своем мозгу и то, что это было вывалено перед ним на стол, были совершенно разными вещами. Независимо от того, как долго он готовился к этому, Джисон был уверен, что момент, когда Минхо или Феликс раскроют свою симпатию, ударит его, как грузовой поезд. Он чувствовал себя катапультированным на сотни ярдов, его тело было в синяках и скручено под разными углами. Как будто содержимое его желудка внезапно исчезло, оставив его холодным, пустым и опустошенным. Его сердце колотилось в груди, создавая дисбаланс активности в его туловище.

Но дело было не в нем. Дыхание Феликса было неровным, и Джисон никогда не видел его таким неуверенным. Его глазные яблоки метались из стороны в сторону, как будто он проверял комнату на предмет выхода, хотя он точно знал, где он находится. Для Феликса он должен был быть сильным, независимо от того, как сильно он хотел сбежать сам. Феликсу не нужно было чувствовать это опасение. Джисон упустил свой шанс с Минхо, он не имел права чувствовать ревность или проявлять собственничество. Он знал, что Минхо заслуживает кого-то столь же открытого, как Феликс, кого-то, кто силен в своих желаниях и готов для него, готов дать именно то, что требует Минхо. И зная, что Минхо тоже хочет Феликса, Джисон был уверен, что они будут идеальной парой.

Джисон вскочил с места и обошел стол, чтобы притянуть лицо Феликса к своему животу. Феликс мгновенно отвечает на объятие, обхватив руками талию Джисона и сжав ее. Объятий Феликса достаточно, чтобы успокоить пузырьки, постоянно лопающиеся в его пустом животе. Он обнял Феликса за плечи и крепче прижался к другу, кладя щеку на его пушистые светлые волосы.

— Я так сильно тебя люблю, Феликс. Я так счастлив за тебя. Что-то скоро случится, я уверен.

— Ты так думаешь? – Голос Феликса был слегка приглушен рубашкой Джисона, но Джисон легко мог уловить надежду в том, как оживился его голос.

— Я знаю. Ты этого заслуживаешь, Ликс.

— Спасибо, спасибо. Я тоже тебя люблю.

Он снова зарылся головой в Джисона, пока он сам смотрел в окно со своего насеста на голове Феликса. Все было боком; с одной стороны было только небо, здания полностью закрывали другую. Одно вспыхивало синим, другое – тусклым серым и коричневым. Джисон все еще мог видеть этот потерянный красный мяч.

Феликс был храбрым. Он шел к своей цели с твердой головой и искренним сердцем. Он даже мог признаться в этом Джисону. Его доверие было глубоким, как самые крепкие вены. Минхо лучше бы его не тратить.

***

Все коллеги по работе отправились всей группой на первое шоу Runner's High в их городе. Минхо, Чан и Чанбин зарезервировали для них места — хорошие места в первых рядах и все такое. Феликс жужжал на своем месте рядом с Джисоном все выступление. Это было феноменально, как и ожидалось.

Музыка нарастала так, что у Джисона по коже пробегали мурашки. Она глубоко проникала в его кости и оседала по венам. Чан и Чанбин были талантливы. Они безупречно выражали эмоции каждой песни в музыке, каждая нота висела на ушах Джисона.

Но все остальное отходило на второй план, когда Минхо выходил на сцену.

Со средней школы он только становился лучше. Джисон следил за каждым дрожанием его губ и широкими вытянутыми руками. Он был поглощен. Минхо воплощал смелого, но чувствительного персонажа, которого он изображал в своем исполнении; если бы у него не было своего лица, Джисон мог бы быть убежден, что он был совершенно другим человеком. Тем не менее, он мог сказать, что сделал персонажа своим, что он добавил свои собственные штрихи, которые мог добавить только Минхо. Его собственные уникальные причуды, которые Джисон помнил с давних времен. Ухмылка на его губах и легкое поднятие бровей, которые были для него безошибочными.

Минхо был единственным, на кого Джисон мог смотреть на сцене. Остальные были хороши, достаточно хороши, чтобы сделать ансамбль слаженным. Но Минхо был воплощением таланта. Он выделялся, он был тем, кому Джисон хотел бы дать большую роль, больший шанс проявить себя. Всякий раз, когда Минхо не было на сцене, Джисон словно затаивал дыхание, ожидая его нового появления.

Он был в восторге, пока не вспомнил Феликса. После этого он опустился на свое место. Казалось, он совершал преступление, думая о Минхо так, когда рядом с ним был его друг. Вина и стыд набухали в его животе. Он определенно не был тем человеком, которому больше не позволялось думать о Минхо с нежностью, как будто он имел право на особое отношение. Теперь он должен был освободить место для Феликса; он должен был попытаться забыть старые времена, обрезать нити, которые все еще держали их на месте. Отпустить Минхо и Джисона.

Эта мысль притупила его настолько, что он смог сосредоточиться на музыке, которая играла перед ним после этого.

Когда шоу закончилось и Runner’s High и их танцоров выпустили из здания, Джисон и его друзья встретились с остальными в переулке, который шел вдоль театра. Все трое вывалились из металлической двери, с которой облупилась краска, и сонно направились к ним.

Они все поели перед шоу: Джисон и его друзья в ресторане, а остальные – из упакованных коробок за кулисами. Но едва пообщавшись друг с другом, они все отправились к Чанбину – который был ближе всего к месту проведения – чтобы расслабиться за теплыми напитками. Никто из них, даже Феликс или Хёнджин, не были особенно оживлены в тот вечер. Комплименты слетали с губ коллег по офису, как только они увидели три измученные фигуры, но это было самое дикое из того, что было у них с момента закрытия шоу. Всем понравилось, но это не значит, что вся тяжелая работа и эмоции не истощили их. Устроиться на диване и прижаться к Сынмину было самым спокойным местом, которое Джисон мог когда-либо иметь с этой новой, разношерстной группой друзей, которую он сформировал.

Они провели около часа, бесцельно разговаривая – в основном о том, как прошли репетиции и как все себя чувствуют перед выступлением. Это был обычный случай нервозности и волнения, к счастью, никто не усложнил им жизнь и не стал причиной паники. Чан спросил о рабочем дне перед вечерним шоу, на что получил краткий ответ, поскольку день прошел без происшествий. Как и большинство из них. Затем разговор естественным образом вернулся к сплетням за кулисами и их рутине подготовки. Джисон и Сынмин были полностью довольны тем, что просто молча слушали некоторое время.

— Эй, ребята! Теперь, когда мы знаем, какой у вас график выступлений, как насчет того, чтобы все вместе отправиться в путешествие, чтобы это отпраздновать? – предложил Хенджин, подпрыгивая и ухмыляясь.

У Джисона перехватило дыхание, и он надеялся, что никто не заметил.

Минхо улыбнулся так, как умел только он, дразняще.

— Куда? У нас всего два выходных на следующей неделе, так что мы не сможем далеко уехать.

— И не будем! Просто ночь в сельской местности или что-то в этом роде? Мы можем остановиться в одном из тех шикарных отелей и получить один из их хороших завтраков.

— На какие деньги мы собираемся остановиться в этих шикарных отелях? – дразнил Чонин.

— Ладно, может быть, в одном из тех менее шикарных отелей. Но в том, где все еще подают завтрак.

— B&B, ты имеешь в виду?

— Да, один из них! Но в старом доме с садом, в котором есть лабиринт и все такое.

— Просто скажи нам, что хочешь, чтобы мы отвели тебя в лабиринт, мы не будем над тобой смеяться, правда, – Сынмин наклонил голову и выпятил нижнюю губу в ворковании. Хёнджин бросил в него одну из подушек Чанбина.

— Я серьезно!

— Ладно, ладно, – Чанбин сел с того места, где он упал на диван, смеясь. — Это на самом деле не кажется плохой идеей. Хотя единственные выходные дни у нас на следующей неделе – вторник и среда.

— Все в порядке! Мы можем приехать в понедельник вечером, а затем вернуться в среду днем; как раз вовремя, чтобы вы трое успели хорошенько выспаться перед репетициями на следующий день.

Минхо и Чан пожали плечами друг другу.

— Ты прав, это не кажется плохой идеей. Мы все репетировали без остановки в течение нескольких месяцев, так что нам, возможно, будет полезно уехать на пару дней, чтобы расслабиться. – Чан кивнул Минхо, соглашаясь.

— Отлично! – хлопнул Хёнджин. — Мы все можем отпроситься с работы, верно? Ни у кого из нас не было выходных уже много лет!

— Звучит напряженно. – Хотя Минхо мягко смотрел на Феликса, с легкой улыбкой, полной беззаботного беспокойства, Джисон не мог не чувствовать себя под прицелом. Вот Минхо, он делает свою работу мечты, занимается искусством, которое он любит; в то время как Джисон убивал себя переутомлением, бросая музыку так же, как он бросал все остальное.

Он встряхнулся. Не все, что сказал Минхо, было ударом в его сторону. Теперь Минхо должен был думать о Феликсе; он создал связь, которая означала, что их болезненное прошлое могло отодвигаться на второй план, когда группа тусуется. Его настоящее было в приоритете. Он уплывал за горизонт, в то время как Джисон оставался наедине.

Удивительно, но Джисон просто кивнул вместе с остальными, подтверждая, что может взять отпуск. Он редко брал отпуск: его семья никогда не позволяла ему, у него в любом случае не было особой жизни вне работы, и даже когда он болел, он любил использовать работу как отвлечение. Но его семья все равно будет в отъезде на следующей неделе, и его пригласили на, возможно, единственный раз в жизни в поездку с друзьями, поэтому он решил, что лучше не упускать эту возможность. На этот раз он решил побаловать себя. Финальные фанфары или что-то в этом роде.

В извращенном смысле он, возможно, пытался доказать, что он все еще может получить жизнь, что для него еще не слишком поздно, что он не застрянет в однообразном существовании навсегда. Минхо было все равно. Но для Джисона это была своего рода победа.

— Отлично! Я забронирую это и отправлю тебе подробности.

— Ни в коем случае, я тебе ни капли не доверяю. Я забронирую сам и отправлю всем подробности. Так мы сможем остановиться в каком-нибудь приличном месте, потому что для этого были проведены надлежащие исследования. – После этого Сынмин очень зрело показал язык Хёнджину. Хёнджин, вдвойне оскорбленный, огляделся в поисках еще одной подушки, которую он мог бы бросить в Сынмина.

После этого они снова устроились, зная, что больше никакой продуктивности от них не потребуется этой ночью. Больше планов могли подождать, но пока они все были довольны просто существованием рядом друг с другом.

Наступило раннее утро, и все они вместе поняли, что пора возвращаться в свои квартиры. У всех был долгий день, и Минхо, Чан и Чанбин снова работали на выходных. Чанбин прощается с ними у двери, махая рукой, пока они все идут к задней части автостоянки и автобусной остановке позади его здания. Они все сбились в кучу, усталость капала с их тел и плыла в темной ночи. Яркое свечение уличного фонаря впереди было единственным, что освещало их путь. Тени отбрасывались на переулок у автостоянки, создавая маленькие пятна темноты за большими кучами, похожими на мусорные баки.

Джисон отставал от остальных, потирая руки в холодном утреннем воздухе. Он прокладывал себе путь вниз, используя спины остальных в качестве ориентира, отмечая их, чтобы они не оставили его слишком далеко позади. Нечеткий свет сбивал с толку, а тряска других, неловкие движения из стороны в сторону мешали ему держать голову ровно.

В это время и без того нестабильный взгляд Джисона упал на Минхо и Феликса, которые шли, прижавшись друг к другу бедрами. Они игриво отскакивали друг от друга, склонив головы друг к другу, разговаривая между собой, плодотворное хихиканье эхом отражалось от близлежащих стен.

Джисон не мог отвести взгляд, что, вероятно, было еще одной причиной, по которой его разум все дальше и дальше отвлекался от своих ног. И для человека, который обычно уделяет должное внимание своим ногам во время ходьбы, потому что смотреть на что-то еще кажется навязчивым, Джисон был сбит с толку, и вся его координация оставила его. Его правая нога зацепилась за левую лодыжку, когда он потянул ее вперед, блокируя ее траекторию и мешая естественному ходу ходьбы. Головокружительный и зажатый, Джисон поддался гравитации, которая сотворила свою магию против его тела, роняя его, как мешок с картошкой.

Бетон неровный, и острые камни под углом выступают из тротуара; к тому же это был переулок, где люди сбрасывали свой мусор, поэтому недостатка в осколках стекла на месте падения Джисона не было. Его зрение потемнело, черные пятна заполнили картинку, когда его внимание затуманилось. Пока это было не в порядке, он мог сосредоточиться на колючей боли, которая отражалась, как маленькие шипы, в его руках и вверх по ноге.

Он представил, что выглядит как бесцеремонное пятно краски, разбрызганное по земле. Обеспокоенные вздохи и шепот его друзей наконец позволили Джисону сориентироваться. Ему удалось приземлиться на бок – в основном – так что всего лишь небольшой толчок о землю, и он смог развернуть свое тело в сидячее положение.

Однако он не ожидал, что Минхо присядет над ним, как только его лицо повернется в другую сторону. Он был настолько ошеломлен, что даже не почувствовал другого присутствия рядом с собой, пока к нему не вернулось зрение. Широкая грудь Минхо была потолком, обрушившимся над ним, загораживающим его от мира и сохраняющим его в безопасности внутри пузыря, который они создали. Его лицо было прямо перед лицом Джисона, достаточно близко, чтобы он мог чувствовать теплое дыхание Минхо на своих щеках. Его глаза были прищурены в щелочки, сильное беспокойство пристально смотрело в глаза Джисона. Кроме того, его выражение лица было стоическим, как будто он только что понял, где находится, как будто он двигался инстинктивно, а не активно делал выбор нырнуть в сторону Джисона.

Глаза Минхо моргнули; первое движение, которое Джисон увидел на его лице с тех пор, как он оказался перед ним. Джисон проследил за его зрачками до штанины, которая была слегка порвана в нескольких местах, и Джисон уже мог видеть, как потертые края впитывают кровь из порезов внизу. Рука Минхо зависла над ногой, пальцы танцевали, как будто он играл на пианино, прежде чем он сжал кулак и вернул руку к боку.

Стоицизм остался на лице Минхо, когда он отступил, безразличие скрыло любые эмоции, которыми он мог обмануть Джисона, заставив его думать, что они все еще есть. Минхо был просто хорошим человеком, вот и все. Это все, что Джисон мог заставить себя думать по этому поводу. Минхо полностью избегал любопытного взгляда, который, несомненно, был на лице Джисона, поэтому он попытался вернуть выражение лица к более уединенному, которое Минхо мог бы найти более приятным. Любой способ, которым Минхо мог бы избежать взаимодействия с Джисоном, вероятно, был бы оценен, а Джисон, похоже, уже доставил ему достаточно проблем этим вечером.

Именно тогда смущение обожгло щеки Джисона. Он, должно быть, выглядел как полный, глупый дурак, падающий и устраивающий сцену. Как идиот. Почему он просто не мог нормально ходить? Он уставился на свои колени.

— Я в порядке, спасибо. – Он знал, что остальные все еще рядом, благослови их бог, и он сделает все, чтобы отвлечь их от него и его падения.

Минхо снова выглядел почти безжизненным, когда он осторожно встал и вернулся к Феликсу. Джисон улыбнулся своему другу, зная его мягкое сердце, которое распространялось даже на его плачевное состояние.

— Вы, ребята, можете идти вперед, пока я разбираюсь с этим. Уже поздно.

— Нет, правда, мы должны тебе помочь-

— А, это не займет много времени, Ликс. Я просто сяду на следующий автобус. Тогда давайте попрощаемся сейчас.

Никто из них не выглядел убежденным или успокоенным, но было темно, и они все устали, и спорить с Джисоном было не тем, как они хотели провести остаток ночи. Минхо первым пошевелился, потянув Феликса за руку.

— Все выглядело не так уж плохо; ему, вероятно, просто нужно время, чтобы прийти в себя. – Минхо, вероятно, думал, что сказал это тихо, чтобы никто не мог услышать, но Джисон впитывал каждое слово.

Он почувствовал, как его пробирает дрожь – он не знал от чего – может быть, от столь явного пренебрежения. Остальные также уклонялись от того, чтобы оставить его в таком состоянии, но Джисон придал голосу как можно больше бодрости, чтобы прогнать их и распрощаться. Его ладони горели, и он стиснул зубы на протяжении всего этого.

Переулок расчистился раньше, чем он мог бы подготовиться. Вдалеке он услышал звук закрывающихся дверей автомобилей, ревущих двигателей и скрежета колес по дороге. Это дало ему достаточно стимула, чтобы начать успокаиваться.

Глубоко вдыхая и выдыхая, Джисон перекинул свои душевные страдания в глубины своего мозга и попытался заглушить физические, пульсирующие в его руках и ногах. Его резкие вдохи и легкие покачивания постепенно выбивают из него дрожь, достаточно для того, чтобы он даже подумал о том, чтобы снова пошевелить какой-либо из своих конечностей. Он жалостно сидел там еще несколько минут, ночные звуки города казались далеким чудом для его ушей. Царапины трясутся вверх и вниз по переулку, и Джисон чувствует, насколько он мал и уязвим, сидя на полу и ожидая, пока мир пройдет мимо.

Джисон скованно и постепенно подтянулся и поковылял по оставшейся части переулка. Ощущение в его ноге немного притупилось после некоторого движения, чему он был рад, но он сделал пометку, что нужно вытащить любые осколки гравия или стекла из ран, когда вернется домой. Он пробирался к парковке, ныряя из тени одной машины в другую, крадучись по парковке, как ночной монстр. Как только он снова устал, Джисон прижался к двери ближайшей машины, облегченно фыркая, когда его мышцы расслабляются.

Как раз когда он собирался снова тронуться с места, он услышал пару голосов, которые еще не покинули парковку. Он догадывается по их оживленному разговору, что они всего в паре машин от него. Он заглядывает в окна машины, пока не различит две плотные человеческие фигуры в паре рядов от него. Они снова прижались друг к другу, запертые в разговоре, который, должно быть, отгородил мир. Джисон знал, что они не могли его заметить, так как Феликс определенно окликнул бы его, чтобы поздороваться. Потому что это были определенно Минхо и Феликс, не так далеко от него, у которых был личный момент. И несмотря на свое здравое суждение, Джисон остается на месте.

Они, должно быть, не слышали его дыхания, потому что они продолжили говорить. Джисон может сказать, что это в основном бессмысленная болтовня, чтобы скоротать время. Они наслаждаются обществом друг друга, он знает. Он вторгается в пространство, где ему не следует быть, но он застыл как статуя. Еда и рестораны, их предстоящая поездка и погода этим вечером завершают их вечер, как титры в конце фильма. Пока Джисон не слышит свое собственное имя.

— Надеюсь, у Джисона все хорошо. – Он может представить обеспокоенное выражение лица Феликса, слегка приподнятую нижнюю губу и остекленевший взгляд в его глазах, когда он размышляет об этом.

Минхо не долго отвечает, как будто он уже устал от Джисона.

— Я уверен, что с ним все в порядке. Ты не видел его так близко, как я, его нога выглядела не так уж плохо.

Феликс выдыхает, словно насвистывает.

— Это хорошо, я рад, что с ним все будет в порядке.

— Конечно, так и будет. – Когда голос Минхо задумчиво затихает, Джисон не может не чувствовать себя еще более мертвым, чем раньше. Он осознал, как кровь бежит по его телу, как бьется его сердце. — Что вообще такое с Джисоном? Он много работает? Его не было рядом на наших первых встречах.

Он выуживает информацию. У Джисона пересохло в горле. Он думал, что каждый издаваемый им звук усиливается на весь парк автомобилей. Его сердце упало.

— А, Джисон? Он просто немного застенчив, вот и все.

— Я имею в виду, Чан застенчив и все еще ходит на свидания и все такое. Джисон делает что-нибудь из этого?

Феликс рассеянно мычит; Джисон даже в этом чувствует его беззаботный тон. Феликс, должно быть, думает, что обсуждение Джисона – это всего лишь часть их спокойного, не относящегося к делу заключительного разговора, смутное размышление Минхо, которое он может быстро прояснить. Ничего важного. Просто общее любопытство.

Но и Минхо, и Джисон знают другое. Это шанс для убийства, шанс собрать рычаги, шанс увеличить свою цель. Он копался в самой плоти Джисона, так сильно, что Джисон мог бы также расколоть себя и показать все способы, которыми он был неисправен и несовершенен внутри. Минхо собирался увидеть, что то, что оставило его, уменьшилось, что на самом деле не стоило того, чтобы за него держаться вообще.

— За все годы, что я его знаю, я никогда не видел, чтобы Джисон встречался с кем-то, ни с одним человеком. – Минхо, должно быть, выглядел недоверчиво, потому что Феликс продолжил: — Правда!

— Что это значит? Он что, придирчивый или что-то в этом роде? Или просто думает, что он лучше всех остальных?

Феликс не мог распознать серьезность Минхо под его игривым, легкомысленным тоном. Он всегда хорошо умел скрывать свою подлинность под коркой. Это был один из способов, с помощью которых Минхо мог обезоружить кого-то, к лучшему или к худшему. Джисон знал, что чаще всего Минхо был честен, представляясь как противоположность.

Феликс смеется, короткий смешок, который доказывал его доверие к Минхо, несмотря на его сдержанность в отношении заявления. Даже если он не мог полностью его видеть, Джисон знал, что его глаза светились, отдавая себя в руки Минхо.

Они могли говорить дальше, перейти к каким-то другим заключительным комментариям, но ничто из этого не имело значения для Джисона. Они могли бы продолжить тонко подкалывать его характер, но он бы не узнал, даже если бы стоял прямо там. Потому что у него звенело в ушах, а статические помехи разрывали его мозг. Он был своим собственным призраком, держащим свой труп, болтающимся там, как чревовещатель. Он не осмелился позволить ему упасть, он держал его неподвижно, заставляя его смотреть из глупых глаз, таких же неподвижных, как его деревянные щеки.

Мир постепенно начал исчезать снова. В мигающих огнях и звуке открывающихся дверей машины. Джисон собирается с мыслями как раз вовремя, чтобы пригнуться, когда машина Минхо увозит его и Феликса. Они забрали свои розы с собой, а Джисон остался с цепочкой шипов, обвивающей его сердце.

Захлебываясь кровью, которую он, должно быть, кашлял – потому что он не знал, что делать, если это не так, пожалуйста, скажите ему, что это так, чтобы он мог истек кровью прямо здесь – Джисон зашатался и медленно сполз по машине, пока снова не оказывается кучей на холодном, твердом полу. Джисон сел, и тени деформировались вокруг него. Его челюстные мышцы расслабляются, и он задыхается, борясь за место, чтобы издать звук, в котором ему было отказано, пока Минхо и Феликс были рядом.

Захватывая воздух в легкие, он вскоре сменяется рыданиями, которые вырываются из груди и горла. Слезы текут из его глаз в несовпадающем с ними ритме, так что Джисон задыхается совершенно по-новому, более физически, но не менее реально.

Джисон плачет, потому что он так долго себе отказывал. Все, что он хотел выпустить с тех пор, как встретил Минхо тем утром в офисе, ручьями течет по его лицу. Он плачет и плачет, потому что не знает, что еще делать. Он плачет из-за своего разочарования и апатии, из-за того, насколько он жалок и беспечен, из-за того, что он измотан и застыл во времени. Луна прячется за облаком в небе, и Джисон еще больше скрывается от мира.

***

Джисон тащит свою дорожную сумку в комнату, которую он будет делить с Чонином во время их поездки. Это милая маленькая комната с двумя односпальными кроватями и ванной комнатой, спрятанной в углу. Чонин бросает ему нахальную улыбку, прежде чем нырнуть на кровать, ближайшую к окну, оставляя Джисона нежно вздыхать. Он кладет свою сумку на оставшуюся кровать и делает глубокий вдох. Он может это сделать. Эта поездка не будет испорчена. Он не впадет в плохое настроение.

В итоге они отправились туда в понедельник вечером после работы, так как у них были только вторник и среда выходных. Все восемь из них были уставшими по дороге туда. В итоге Джисон оказался в одной машине с Хёнджином, Сынмином и Чаном, а остальные залезли в машину Минхо. Вся грудь Джисона сжалась от облегчения, когда он обнаружил, что может отказаться от сидения в машине Минхо, что ему не придется снова напрягать обстановку, находясь в такой близости от Минхо. Однако это также означало, что его терзали тревоги, когда он думал о том, что происходило в другой машине. Минхо, Феликс, Чанбин и Чонин плохо говорили о нем? Теперь, когда Минхо намекнул Феликсу с разрушительной историей Джисона, сколько времени прошло, прежде чем все остальные узнали об этой истории? Он собирался узнать, что никто из его самых близких друзей никогда не хотел его видеть?

Он предположил, что Чонин вел себя с ним нормально с тех пор, как они остались одни; ему действительно стоит успокоиться. Однако Джисон не мог не украдкой поглядывать на него, наблюдая, как он невинно начинает распаковывать пижаму и класть ее под подушки. Чонин всегда говорил ему, что это лучший способ сохранить ее теплой на будущее. Джисон делает глубокий вдох, а затем встает, чтобы они быстро добрались на ужин.

В большом зале загородного дома находился ресторан. Множество столов, покрытых безупречно белой скатертью, и хрустальные бокалы для вина покрывают пол, и группа петляет между ними, следуя за официантом, который направляет их к одному достаточно большому для восьмерых из них в задней части комнаты. Они все еще немного сонные, поэтому ужин проходит с вялыми разговорами о своих днях и другими вариациями светских разговоров. Джисон снова в основном молчит, но не возражает, когда его мозг уже достаточно истощил его для одного вечера. Еда там довольно стандартная, но это идеально для Джисона, который не думал, что сможет придумать что-то новое на ночь.

Вскоре они все возвращаются в свои комнаты. Они все идут по одному коридору, поэтому все заканчивается тем, что они кричат ​​друг другу «спокойной ночи», когда забираются в свои комнаты. В маниакальном беспокойстве и стрессе Феликс в конце концов кричит им всем, чтобы они замолчали и никого не разбудили, пока он не войдет, причем гораздо громче, чем все они вместе. Джисон в итоге отступил с легким смешком.

Завтрак в загородном отеле представлял собой шведский стол, расположенный на трех вытянутых столах возле кухонных дверей. Хёнджин говорит им набить рты, потому что у него есть план того, что он хочет сделать в этот день. Чанбин разражается смехом и спрашивает, встречал ли он когда-нибудь остальных из них, что ему лучше считать себя счастливчиком, если они выполнили хотя бы один пункт из его списка. Это выливается в спор о том, лучше ли выходить с планом или без него, нужно ли людям, у которых был план, расслабиться или тем, у кого никогда не было плана, нужно ли больше учиться ответственности. У самого Джисона обычно был план, когда он собирался куда-то, когда знал, что делает, потому что в противном случае он бы взорвался от тревоги. Если нет, он составлял план по мере дня.

Они начинают свой день с выполнения одного из предложений Хёнджина и прогулки по садам в отеле. Как и в любом старом загородном доме, аккуратно подстриженные самшитовые изгороди были ухожены, а границы разных клумб были четкими. Трава была яркой и идеальной высоты, достаточно мягкой, но недостаточно, чтобы выглядеть неухоженной и заросшей. Джисон не был экспертом в садоводстве, но он догадался, что каждая часть сада была разделена для определенных растений, которые должны были содержаться вместе. В какой-то момент они проходят через область, где изгороди выросли над их головами, что, похоже, является бухтой исключительно для роз. Растения вырастают до высоты плеч, их стебли переплетаются друг с другом, а цветы, прорастающие из их колючей середины, красочны, их аромат разливается в воздухе вокруг, как цветочный парад.

Они пробираются сквозь небольшую группу гигантских елей, пиная шелушащуюся кору и веретено. Как только они вырываются из тени, они натыкаются на металлические ворота. Они привязаны цепью к деревянному столбу, который удерживает их с одной стороны, толстый и внушительный замок. Однако это не мешает Чанбину безумно смеяться и немного танцевать джигу, пока он петляет к воротам и легко перелезает через них. Он протягивает руки с ухмылкой и говорит: «та да», когда заканчивает.

— Чанбин! У нас могут быть проблемы! – отчитал его Чан, но замолкает, когда остальные во главе с Феликсом тоже направляются к воротам.

Один за другим они пробираются. Поднимаясь по новой, укрепленной, пыльной тропе из грязи, которая ведет их вверх и через холмы в окрестных полях, они чувствуют себя намного свободнее, чтобы повышать громкость и препираться между собой, как обычно. Даже Джисон присоединяется к Чонину и Сынмину, когда они хотят немного потанцевать, поднимаясь по более крутому склону, чтобы сделать поход более сносным, независимо от того, насколько они истощены наверху. Он цепляется за высокие плечи Хёнджина, чтобы разозлить его, и снова теряется в разговоре с Чанбином о музыке. Это все, пока они преодолевают грязную дорогу к озеру и вокруг него, а затем дальше к руинам старого памятника, которые в этом месте представляли собой кучу обесцвеченных камней, сложенных друг на друга. Но Джисон все еще обнаруживал себя читающим маленькую табличку, которую они оставили, немного объясняющую об этом.

Однако на протяжении всей этой поездки Джисон не мог избежать Минхо и Феликса, порхающих вокруг друг друга. Казалось, что его глаза были для них противоположным магнитным зарядом, они продолжали тяготеть обратно к своим сговорившимся формам. Как обычно, они казались совершенно довольными тем, что развлекали друг друга, время от времени отрываясь от группы. Другим человеком, которого Джисон не мог не заметить, был Чан, также наблюдавший со стороны тоскующим взглядом. Каждый раз, когда Феликс смеялся, ему удавалось сделать выражение, которое каким-то образом было идеальной смесью пнутого щенка и влюбленного дурака.

Джисон был уверен, что Чан не привлек его внимания – ни его, ни цветущей пары. Если бы он это сделал, пришел бы он и поговорил бы с ним об этом? Или сделал бы то, что делал Джисон, и продолжил бы держать свою сердечную боль близко к груди? Джисон не слишком долго знал Чана, но он знал, что тот хочет, чтобы он был счастлив. Он хорошо заботился о Минхо все эти годы, и это было все, что нужно было Джисону, чтобы убедить его, что Чан и Чанбин оба достойные люди.

В конце концов, группа молча, но единогласно решила развернуться и вернуться на территорию дома. Каким-то образом они входят через другой проход по пути обратно, который ведет их мимо теннисного корта. Поскольку остальные были так увлечены игрой, вскоре они уже брали напрокат ракетки и мяч и по очереди играли в парном разряде. Джисон был просто ужасен в игре. Он не раз поскальзывался на влажной траве и, должно быть, ушиб бедро. Он не мог сдержать смех, который срывался с его губ, особенно когда он видел, как другие хихикали в ответ. Даже Минхо, казалось, не мог сдержаться. Джисон не знал, было ли это из злобы, но он бы это принял. Что угодно, если это вызывало эту зубастую улыбку на его лице.

Теннис заканчивается, когда никто из них больше не может удержаться на ногах. К тому времени накатывал вечерний ветер, и свет угас, счастливое солнце, которое было у них в тот день, отступало за большое защитное облако. Они возвращаются в особняк и направляются в игровую комнату, чтобы немного поиграть в бильярд, пока ждут ужина. Двое из них – Хёнджин, Сынмин и Чанбин – заказывают немного пива, пока проводят между собой несколько матчей. Джисон решает подождать, пока не наестся, прежде чем приступить к этому.

Этим вечером их направляют к столику в углу, прямо под приглушенной люстрой и освещенному свечами по обе стороны стола. Они получают две бутылки красного вина, чтобы разделить свою еду, которая в итоге оказывается смесью различных видов мяса с обычными дополнениями, требуемыми для жаркого. Шум остального ресторана отступает на задний план и становится не более чем тихим шепотом посреди ревущего оркестра.

***

Так как они возвращались домой в ту ночь, группа решила, что они совершит последнюю прогулку по саду, прежде чем им придется паковать вещи. Они обнаружили, что идут по местности, где тропинки вокруг границ дома поднимались до самого края крутого обрыва холма. Гладкий бежевый камень, из которого была сделана стена, едва достигал высоты бедра, и Джисон боялся, что он не сможет помешать кому-либо споткнуться о него и упасть в ежевику и колючие кусты, спускающиеся по наклонному склону. Если вы подбежите к нему с достаточной скоростью и инерцией, то остановить его будет действительно не так уж и сложно.

Маленькие камни составляли гальку под его ногами, и пыль поднималась в воздух всякий раз, когда он или его друзья волочили ноги или вскакивали от восторга — именно этим и занималась большая часть их группы в то утро. Минхо и Феликс были теми, кто начал преследовать друг друга впереди, когда они возглавляли группу, и вскоре к ним присоединились Чанбин, Хёнджин и Сынмин, мчавшиеся вперед, чтобы бросить свои навыки в соревнование. Джисон решил, что они, должно быть, играли в какую-то форму этого или просто смотрели, кто может сильнее ударить друг друга по частям тела.

Их смех, особенно смех Феликса, дошел до троих, медливших сзади. Чан и Чонин смотрели на поведение остальных четверых с фальшивым раздражением, шутя об их детском поведении, которое пора перерасти. Чанбин крикнул в ответ, что они не знают, что такое веселье, и что они являются причиной всеобщего недовольства взрослых. Чонин, казалось, ощетинился на это и почти присоединился, пока не вспомнил, что пытался вступить с ними в войну, и не сдержался. Джисон немного отстранился от этих двоих, встав немного в стороне от остальной группы, чтобы наблюдать за развитием всей драмы. Затерявшись в своих мыслях, он попытался довольствоваться своим одиночеством, убедить себя, что он счастлив наблюдать со стороны, а не переполнен желанием прыгнуть в гущу драки и преследовать их всех.

Через некоторое время Джисон замечает, что Минхо и Чанбин отстраняются от игры, чтобы начать разговаривать между собой, что включало в себя множество локтей в ребра и Минхо, бросающего на Чанбина смертельные взгляды в ответ на то, что Джисон мог только предположить, были какими-то дразнящими комментариями. Минхо всегда легко раздражался и защищался, когда кто-то пытался его подразнить. Джисон делал это только до предела, когда его насмешливые взгляды растворялись только в том, что Минхо начинал смеяться вместе с ним. В то время Джисон осознавал, что он может позволить себе больше, чем кто-либо другой, поскольку никто, казалось, не понимал тонкого баланса, который был границами Минхо. Джисон почти не хотел знать, нашел ли Минхо кого-то, кто мог бы деликатно справляться с его настроениями и эксцентричностью, как он делал раньше. Минхо был артистом, Джисон надеется со всеми мягкими желаниями в своем существе, что Минхо был окружен людьми, которые позволили бы ему взорваться представлением и понять его шутки — то, что они с Минхо делали друг для друга.

Хёнджин и Сынмин также отошли друг от друга, чтобы посмотреть на что-то вдалеке, возможно, на странное облако, плывущее над лугами впереди. Несмотря на всю свою драматичность, Хёнджин был не из тех, кто упускает возможность насладиться более спокойными, более живописными аспектами мира. Это оставило Феликса лидером группы, но его социальная натура отказывалась позволять хоть капле своего внимания отвлекаться от других больше, чем на секунду. Он повернулся и пошел назад, твердо и уверенно стоя на ногах, скользя по тропинке, как будто не видеть, куда он идет, было его второй натурой. Он попеременно называл членам своей команды интересные места: пейзаж Хёнджину, перспективу ужина с Сынмином, идеи будущих экскурсий с Минхо и лучшие карточные игры с Чаном.

Хотя радость и энтузиазм Феликса почти всегда были заразительны, к этому моменту все уже перешли на что-то более сдержанное со своим партнером или просто любовались достопримечательностями, которые так часто скрывались от них в городе, как Хёнджин и Сынмин. Не то чтобы другие не пытались потакать Феликсу, когда его внимание обращалось на них, отвечая ему ласково, как того требовали вопросы Феликса. Однако Джисон мог сказать, что в такие моменты их внимание было лишь наполовину удержано.

Джисон снова обнаружил, что отключается, убаюканный звуками болтовни всех. Он едва обращал внимание на то, что было у него под ногами, не говоря уже о том, что приближалось впереди лидера их стаи. Он увидел это только слишком поздно: большие каменные ступени, сделанные из того же материала, что и небольшая стена, ведущие вниз к нижнему участку травы вокруг границы. Спрятавшись на горизонте тропы, они подкрадывались ко всем, особенно потому, что большинство из них были слишком заняты, посвящая свое время товарищу. И они абсолютно из ниоткуда появились для человека, который шел задом наперед и пытался привлечь внимание Минхо, который уже некоторое время был полностью поглощен болтовней Чанбина. Джисон заметил это на секунду позже, когда Феликс отступил и споткнулся, когда не было твердой поверхности, чтобы встретить его ногу. От шока его другая лодыжка перевернулась и отправила его падать назад, гравитация со всей силой притянула тело Феликса вниз.

Джисон не мог видеть под углом, под которым он находился, о чем Феликс ударился, когда упал, но его старый опыт таких шагов не позволял ему поверить, что падение не причинило бы большой боли. Лучшим вариантом развития событий было то, что Феликс избежал всех острых углов и сумел удержаться, прежде чем его спина ударилась обо что-либо, но то, как сердце Джисона забилось в его груди, словно оно собиралось остановиться навсегда, дало ему понять, насколько слабой он считал эту надежду.

Тело Феликса полностью исчезло, прежде чем кто-либо успел издать звук признания, но крики его имени после этого были наполнены только паникой. Пока остальные были потрясены и замерли, Джисон бросился через середину, чтобы поспешить вниз по ступенькам, чтобы без промедления оценить ущерб, даже если он, по общему признанию, был дальше всех от Феликса. Он приземлился как раз сбоку от его пугающе неподвижного тела и упал на корточки рядом с ним. Глаза Феликса были закрыты, и он лежал на спине в самом низу лестницы. Джисон даже не видел, как он обошел весь лестничный пролет, и он вздрогнул при мысли о том, сколько раз его тело было ударено, пока он катился, чтобы добраться до самого низа. Джисон нервничал, прикасаясь к нему, потому что не хотел повредить какие-либо нежные части его тела, пока тот лежал в таком уязвимом состоянии. Вместо этого он осмотрел порезы и вмятины на своей коже, которые наверняка вскоре покроются синяками, остановившись на верхней части тела. Из-за своих бледных волос Джисону потребовалось совсем немного времени, чтобы проработать спутанное пятно алого цвета на затылке, которое окружающие волосы, казалось, впитывали. Джисон замер.

Сердце колотилось в груди, он оборачивается к остальной группе, которая к тому времени столпилась вокруг них двоих на лестнице. Краска отхлынула от их лиц, а руки дернулись по бокам. Джисон повернулся к человеку, которого он считал самым надежным: «Чан-хён, беги обратно на ресепшен отеля и скажи им, чтобы как можно скорее вызвали скорую помощь и носилки». Чану не нужно было повторять дважды. Получив приказ о том, как сделать себя полезным, он побежал обратно по тропинке, самому быстрому пути обратно к гигантскому загородному зданию.

— Остальные, не подходите слишком близко и не начинайте суетиться! Последнее, что должно произойти, это то, что мы все его толкнем и все усугубим. – Испугавшись его предупреждения, двое других – Чанбин и Хёнджин – отступили назад после предупреждения Джисона. До всех наконец дошло, что Феликс без сознания, и они понятия не имели, насколько серьезны его травмы.

Несмотря на внутреннее смятение, время вне тела Джисона тянулось так, словно пыталось пробраться через болота, чтобы догнать безумный разум Джисона. Все, на чем он мог сосредоточиться, – это неподвижное тело Феликса и то, что ему дали достаточно места и воздуха, чтобы дышать. Он не удостоил ни единого взгляда на остальных, едва признавая их, кроме как предотвращая нарушение слабого равновесия, которое Джисон убедил себя установить над телом Феликса между здоровым и критическим.

Проходит век, прежде чем Чан возвращается, ведя двух мужчин в светоотражающих жилетах, несущих носилки к их отчаянной группе. Джисон отступает, как только они добираются туда, чтобы они могли выполнить свою работу. Он подходит к Чану, который кусает ногти и пристально смотрит на двух мужчин, проверяющих жизненные показатели Феликса.

Они вдвоем загружают Феликса на носилки так осторожно, как только могут, плотно привязывают его и поднимают без тряски или избегаемого перемещения. Джисон отрывает взгляд от брызг крови, оставшихся позади, которые в настоящее время окрашивают каменную мостовую там, где только что была голова Феликса. С тех пор, как Феликс упал, события происходили слишком короткими отрывками, чтобы Джисон мог на них остановиться. Помимо выкрикивания приказов, его сознание рвалось вперед, словно вспышка от срабатывающей камеры. Его мозг запечатлел только самые важные моменты всего испытания.

— Только один из вас может ехать с нами, остальным, вероятно, придется встретиться с нами в больнице, – говорил один из фельдшеров.

Джисон молчал и позволил кому-то другому говорить, и вскоре Сынмин бросился вперед и объявил, что он тот, кто будет сидеть в машине скорой помощи с Феликсом. Никто не был настроен с ним спорить, поэтому они оставили это решение на потом – и вскоре Сынмин помчался за двумя фельдшерами, которые, не теряя времени, везли Феликса в больницу.

Остальные не сильно отставали. Они не стали делить группу пополам между машинами Минхо и Чана, они просто залезли в машину Чана, чтобы добраться туда как можно быстрее. Джисон молчал, пока они топтались по территории, тело истощилось от адреналина беспокойства и инициативы. Несмотря на то, что он знал, что у него нет сил, хотя он знал, что у него не осталось сил для разбитого сердца, Джисон рискнул взглянуть на Минхо. И ему следовало бы держаться подальше. Лицо Минхо было потрясено, губы приоткрылись в шокирующем страдании, а глаза были такими удрученными, что Джисон не удивился бы, если бы они вскоре начали течь слезами. Он мог только смотреть на Минхо, бегущего рядом с ним, пока не пришлось отвернуться, слишком больно было смотреть дальше.

Поездка в больницу на машине Чана была размыта. Время, проведенное в зале ожидания, было просто пятнами в голове Джисона. Никто не разговаривал.

Джисон сел рядом с Чонгином, и они оба уставились себе под ноги, положив локти на колени. Сынмин уже сидел в комнате, когда они пришли, поэтому они молча подошли к нему и сели на оставшиеся стулья. Джисон не был уверен, сколько времени это заняло, но в конце концов появилась медсестра и позвала всех, кто был там, чтобы увидеть Феликса.

С порывом оживления, которого никто из них не проявлял с момента отъезда в больницу, они вскочили и поспешили к медсестре.

— Как он? – засыпал их Чан, сцепляя и расцепляя пальцы перед собой в тревоге.

Медсестра улыбнулась, спокойно и умиротворяюще, чтобы успокоить паникующую группу.

— С ним все в порядке. Он встал и проснулся. Нам просто нужно было промыть его рану и наложить повязку. У него небольшое сотрясение мозга, поэтому мы хотели бы оставить его здесь на ночь, но вы все можете зайти и осмотреть его сейчас.

Им не нужна была дополнительная информация, прежде чем они все последовали за ней по коридорам, пока не добрались до комнаты с односпальной кроватью внутри. Феликс растянулся на этой кровати, которая была немного приподнята, чтобы он мог сидеть, не используя для этого позвоночник. Несмотря на боль в голове и травму от падения, он сиял, глядя на них, когда они все навалились. Возле его кровати стоял только один стул, который Чонин сразу же занял, но остальные были более чем довольны тем, что стояли вокруг его кровати. Джисон смутно заметил, как медсестра сказала им, что она даст им немного уединения, и закрыла за собой дверь, но Феликс в настоящее время принимал на себя большую часть его внимания.

— Привет, ребята, – прощебетал Феликс. —Врачи, медсестры и персонал сказали, что вы предупредили их очень быстро, что, вероятно, предотвратило что-либо слишком радикальное. Так что большое спасибо за это! – Его улыбка была такой широкой для человека с сотрясением мозга, что Джисон задался вопросом, не бредит ли он или нет. Но это был Феликс, предположил он: всегда готовый подбодрить людей своим энтузиазмом.

— В этом и был весь Джисон, – засмеялся Чанбин. — Это он так быстро сообразил.

При упоминании его имени Джисон вспыхнул и попытался оттолкнуть от себя внимание. Он только сделал все возможное, чтобы убедиться, что с Феликсом все в порядке. Как он мог поступить иначе? Феликс сияет, глядя на него, и Джисон еще больше сжимается в себе. Похвала была ошеломляющей, почти как натиск.

— Тогда я должен поблагодарить тебя, Ханни! Спасибо, что спас мне жизнь, – прощебетал Феликс.

Джисон усмехнулся, все еще немного задыхаясь.

— Это были врачи и медсестры, Ликс. Мне кажется, ты слишком меня нахваливаешь.

— Это не так, ты действовал быстро. Как всегда.

Голос Минхо заставляет Джисона замолчать. Он резко поворачивает голову в сторону комнаты, чтобы посмотреть на него, но Минхо демонстративно смотрит в другую сторону, как только его взгляд попадает туда. Сердце Джисона забилось, как дрель, зарываясь в его грудную клетку, когда она срабатывает. Помимо того, что Минхо положительно его признал, это был первый случай, когда Минхо проговорился, что они, возможно, знают друг друга немного больше, чем показывали.

К счастью для него, никто больше этого не заметил, потому что вскоре они переходят к разговору о чем-то другом. Они шутят о чем-то, но Джисон к этому моменту уже не обращал внимания. Его голова была слишком беспокойной, гудела от миллиона мыслей, чтобы утопить его. Его горло, возможно, тоже закрылось. К счастью, его голос не упускают из виду, пока остальные разговаривают. Единственный другой человек, который на самом деле не вносит свой вклад, это Минхо. У него был этот задумчивый блеск на лице, как будто он был перенесен за сотню миль отсюда. Он игнорировал Джисона, но он также на самом деле не смотрел на Феликса в постели. Он был совершенно в другом месте. Сердце Джисона сжалось от беспокойства. Он надеялся, что где бы ни был Минхо, он был добр к себе.

Группа остается с Феликсом так долго, как может. Постепенно и Джисон, и Минхо снова вплетают свои голоса в разговор. Они проводят остаток дня, заботясь о Феликсе и убеждаясь, что с ним все в порядке. Никто из них не мог вынести мысли о том, что они так близки к его потере. Хотя они не говорят так много, как другие, Джисон и Минхо все еще слышат облегчение от вздоха, когда открывают рот. Феликс впитывает внимание, как губка, купаясь в их заботе. Чан особенно бегает за ним, даже рискуя выйти к торговым автоматам, чтобы купить ему перекус. Как только они все убеждаются, что Феликс полностью поправится, они возвращаются к своим шумным «я», сидя на кровати Феликса и обмениваясь шутками, как будто это просто очередная тусовка. Феликс, возможно, немного медленнее обычного и не так много двигается, но он встречает их энтузиазм с таким же энтузиазмом. То, чего ему сейчас не хватает в ловкости, он компенсирует громкостью. Джисон не может не посылать ему ласковые улыбки.

Джисон настолько поглощен наблюдением за тем, как они все развлекают Феликса, что он приходит в восторг, он едва обращает внимание на то, что происходит вокруг него, кроме последней темы разговора. Когда становится тише, Джисон просто катится с этим, кивая в такт голосу вокруг него. Он лежал среди них, довольный, наблюдая за живыми, оживленными улыбками Феликса. Его истощение, должно быть, достигло небывалого максимума, потому что он не заметил, когда окружающий его шум отфильтровался. Тишина, казалось, звенела в его ушах так же сильно, как и разговоры его друзей. Но когда громкость в комнате настолько снизилась, и в комнате остался только серьезный разговор, который вели Феликс и Минхо, Джисон наконец вырвался из своей головы.

Он моргнул, вернувшись к жизни, немного дрожа, когда оглядел пустую комнату. Внутри осталось только три тела. Минхо навис над Феликсом, спрашивая его, все ли с ним в порядке, через предложение. Феликс тоже уже осел на кровати, напряжение дня, наконец, снова настигло его. Снова и снова он пытался убедить Минхо, что с ним все в порядке. Сердце Джисона сжалось, и он почувствовал себя немного запыхавшимся, когда пошевелился на месте, его тело ныло от долгого стояния на одном месте. Все остальные вышли из комнаты. Джисон смутно помнил, как они извинились, потому что у всех была работа на следующий день, и спросили, не хочет ли Джисон подвезти его обратно в отель, чтобы забрать свои вещи. Джисон смутно помнит, как покачал головой, но не может быть уверен. Он был уверен, что не сказал ни слова. Минхо тоже отказался, решив остаться и снова и снова проверять Феликса. Его брови были нахмурены от беспокойства, и он заламывал руки перед собой. Джисон теперь больше, чем когда-либо, осознавал свои глубокие вдохи, наблюдая, как они еще немного ходят туда-сюда. Он предположил, что ему следует поскорее заговорить, иначе они могут забыть, что он здесь, а Джисону нужно было понять, как долго он отключился. В паузе в разговоре Джисон воспользовался моментом.

— Как давно остальные ушли? – спрашивает он. Феликс поворачивается к нему с нежной улыбкой, но Минхо вздрагивает, словно он уже забыл, что Джисон все еще в комнате. Джисон пытается игнорировать это, хотя это всегда будет мучением.

— Я не уверен? Мне кажется, они ушли около получаса назад? – Феликс зевнул, не замечая панического взгляда, внезапно промелькнувшего на лице Минхо.

Джисон ловит его взгляд, и Минхо моргает, словно он внезапно оказался не в себе. Его взгляд переходит с Джисона на Феликса, шок сменяется замешательством, когда он размышляет над ними. Джисон задается вопросом, не потерялся ли Минхо в тот момент так же, как и он, и не заметил, что остальные исчезли до сих пор. Он определенно выглядит так, будто впервые это видит. Он снова отводит взгляд, как только его взгляд останавливается на Джисоне, как будто его глаза обжигает, когда они слишком долго прилипают к его сутулой, неуклюжей фигуре — а для Минхо это может быть миллисекунда.

— Я предполагаю, что они уже на пути домой, – размышляет Минхо вслух.

— Да, – Феликс еще немного прижимается под простынями. — Хотя Чан говорит, что вернется и навестит его, как только завтра выйдет со своей сессии звукозаписи. А потом он подвезет меня домой.

Минхо кивает, и Джисону хотелось бы знать, о чем он думает. Феликс надувает губы, поэтому Джисон тянется, чтобы сжать его запястье. Улыбка Феликса снова озаряется от этого контакта.

— И я приду к тебе домой, как только ты вернешься, чтобы проверить тебя. – Феликс быстро кивает, так энергично, как только может, несмотря на усталость. Несмотря на то, что мысли Минхо, кажется, в данный момент где-то далеко, Джисон мог только представить, что он будет строить планы навестить Феликса, когда тот тоже будет дома. Он вспомнил, как Минхо беспокоился о каждом незначительном неудобстве Джисона, пока они встречались. Он мог только гадать, насколько сильнее становится беспокойство, когда у него есть кто-то такой милый, как Феликс, о котором нужно беспокоиться. Джисон надеялся, что Феликс не слишком расстроен тем, что Минхо больше не ведет себя так внимательно; он не мог вынести мысли о том, что они двое поспорят об этом или, что еще хуже, поссорятся.

— Остальные вернулись на машине Чана? – вместо этого спрашивает Минхо.

— Скорее всего. Вам, ребята, может понадобиться вызвать такси обратно в отель, чтобы забрать свои вещи, – снова надулся Феликс.

Джисон снова сжал его запястье, качая головой.

— Мы можем заказать его в приемной больницы, нам не нужно бродить по улицам.

Феликс хихикает.

— Ты всегда заставляешь меня смеяться, Ханни.

— Ты ведь не приехал сюда, да? – спрашивает Минхо Джисона так многозначительно и прямо, что тот вздрагивает, слегка толкая запястье Феликса. Он заставляет себя успокоить дрожь. Он не думает, что когда-нибудь привыкнет к тому, что Минхо будет обращаться к нему по собственной воле.

— Нет, – выдавливает он шепотом. — Чан отвез меня сюда в понедельник.

— Тогда тебе нужно убедиться, что Джисон благополучно доберется домой, хорошо? – Глаза Феликса широко раскрыты и умоляюще смотрят на Минхо, в то время как его палец ласкает внутреннюю часть запястья Джисона, где их руки все еще соединены.

Минхо выглядит так, будто он не знает, что делать с этой просьбой всего секунду, прежде чем он сдерживает свое выражение лица. Он направляет мягкую, ласковую улыбку вниз на Феликса, и дыхание Джисона прерывается.

— Обязательно, – практически шепчет он.

Джисон чувствует, что ему трудно дышать. Потому что, возможно, Минхо сделает все для Феликса, включая необходимость делить тесное, замкнутое пространство с Джисоном на пару часов. Мысль о том, что придется возить Джисона, явно сбила его с толку, но Минхо был на высоте ради Феликса. Джисон никогда не чувствовал себя более обузой. Он заставлял Минхо попадать в ситуацию, которая была ему совершенно не по душе, но он не мог отказаться ради Феликса. Потому что по какой-то причине Феликс заботился о Джисоне и хотел, чтобы о нем заботились. Джисон не знал, как долго продлится эта забота, но пока она у него была, он держал ее близко к сердцу.

— Вы двое тоже лучше идите. У вас обоих утром тоже работа.

Минхо вяло кивнул, все еще задыхаясь от новости о том, что ему придется отвезти Джисона домой. Джисон прочистил горло и решил, что ему нужно помочь ему — и ради доброты Феликса.

— Я обязательно расскажу тебе все подробности, когда заскочу к тебе, – он сжал запястье Феликса в последний раз, прежде чем отпустить. — Но я сомневаюсь, что ты много потеряешь.

— Доберись домой в целости и сохранности, ладно?

— И ты хорошо отдохни сегодня ночью. Скоро тебе станет лучше.

Больше нечего было сказать, кроме как попрощаться, и Джисон с Минхо вышли из больничной палаты, помахав Феликсу на ходу. Они спустились к стойке регистрации в напряженном молчании, и так продолжалось до тех пор, пока Минхо не поговорил с женщиной за стойкой, чтобы заказать им такси. После этого они вернулись к неловкому молчанию и смотрели куда угодно, только не друг на друга, ожидая, когда оно прибудет.

Забор сумок из номеров в отеле и выселение прошли без особых фанфар. Джисон и Минхо безупречно обходили друг друга, когда уходили, ни разу не наступив друг другу на ноги. В этом случае Джисон предположил, что Минхо был рад, что они так хорошо знают друг друга. Однако тишина неловкая. Джисону приходится заглушать скрипы, которые его тело пыталось выдыхать, чтобы заполнить пробелы в пространстве.

Минхо направляет его к месту, где припаркована его машина, и первым забирается в нее. Джисон почти думает забраться на заднее сиденье, чтобы Минхо не пришлось сидеть рядом с ним, но потом понимает, что это будет еще страннее. Минхо – это не какая-то служба такси – он делает это для Феликса. Поэтому Джисон шатаясь, но жестко втискивается на переднее сиденье рядом с Минхо. Он даже не успевает полностью застегнуть ремень безопасности, как машина выезжает со стоянки, поэтому Джисону приходится подбираться, чтобы застегнуть его. Минхо каменно смотрит на дорогу впереди, умело маневрируя машиной по узким переулкам из поместья.

За окном размыто проносятся поля за полями, окутанные тьмой. Время от времени их поток прерывает забор или разросшаяся изгородь задевает бок машины. Кроме этого, в машине по-прежнему царит мертвая тишина. Джисон трясет ногой вверх-вниз, и это движение, по-видимому, единственный способ выплеснуть часть своей энергии. Он все еще отшатывается от осознания того, что Феликс в безопасности и вне опасности, а теперь необходимость сидеть в машине со своей бывшей изматывает его разум. Он больше не знал, как себя вести, или как вести себя, чтобы Минхо было комфортнее всего. В конце концов, они остановились на этой оглушительной тишине.

Тяжесть ситуации давила на Джисона так сильно, что неудивительно, что он сорвался. И даже тогда он сделал это молча. Его страх или раздражающий Минхо были выше даже его беспокойства. Он слишком устал от тихого крика в своей голове, поэтому он потянулся вперед и повернул ручку радиоприемника в машине Минхо. Радио ожило, издавая заключительные ноты одной из последних популярных песен, освобождая место для ведущего, чтобы вернуться и представить следующую. Он нервно смотрит на Минхо и выдыхает с облегчением, когда ярость не отражается на его чертах. Вместо этого Минхо мельком смотрит на него с вниманием, хмыкает, а затем поворачивается обратно к дороге, не раздумывая. После этого часть нервозности в конечностях Джисона успокаивается, и он в изнеможении откидывается на спинку сиденья.

Так продолжается некоторое время, радио убаюкивает машину, создавая спокойную атмосферу, пока они вдвоем едут обратно. Ночное небо вокруг них замыкается, на некоторое время запирая их в их собственном мире. Бодрые песни по радио хорошо отвлекают Джисона от ситуации. Он не может остановить свое тело от легкого покачивания в такт и не замечает, когда он неосознанно начинает подпевать знакомым текстам. Его арсенал знаний о песнях широк, благодаря его любви к музыке, поэтому он знает слова значительной их части. Его голос мягкий, приглушенный, едва различимый на фоне звука самого радио. Но в таком тесном пространстве его невозможно не заметить. Он поет себе под нос, почти шепотом и лично. Джисон катапультируется в реальность только после того, как Минхо прочищает горло.

После звука Джисон становится чрезмерно осведомленным о себе и своем теле. То же давление снова давило на него. Минхо снова посмотрел, несомненно, с любопытством, с приподнятой бровью и намеком на улыбку на лице.

— Ты все еще поешь все время, – заявляет он, не оставляя места для споров. Это был факт, настолько очевидный, насколько это вообще возможно.

Только тогда Джисон догадался о том, что происходило. Он почувствовал, как его щеки вспыхнули, и опустились немного ниже. Его сердце тоже забилось. Это был первый раз, когда Минхо прямо признал, что помнит, что они были знакомы раньше, устно. До сих пор он общался только враждебными взглядами и окольными намеками. И эти слова не были злобными и обидными. Они были почти ностальгическими, покрытыми слоем нежности. Джисон качает головой. Он не может позволить себе так думать. Он не может позволить себе быть бредовым.

— Ты делал это на всех наших тусовках с другими тоже. И в клубе.

Джисон моргает, прям как сова. Он даже не заметил, что он это делает. Но Минхо заметил? Наблюдал ли он за ним на их встречах? Это не может быть правдой. Зачем Минхо сейчас тратить время на то, чтобы вспоминать подробности о нем, когда у него есть другие, на которых можно сосредоточиться? Кроме как смотреть на него, Минхо не должен был уделять ему внимания. Это была такая незначительная деталь, возможно, Джисону не стоило придавать этому такое большое значение, но он не мог остановить то, как его сердце колотилось и переворачивалось в груди. Становилось все труднее дышать. Он сглотнул и попытался отрегулировать свое дыхание ради Минхо. Он больше не должен был иметь с ним дело, когда он был таким, прежде всего.

— Разве? – Он попытался произнести это так, как будто это было неважно, как будто признание Минхо снова не сбило его мир с оси.

— Да, – смеется Минхо себе под нос. Совсем слегка, но это было. — Ты никогда не мог перестать петь, даже на секунду.

Воздух становится тоньше, если это вообще возможно.

— Ты все еще кричишь, когда волнуешься. – Замечание срывается с его губ без особого такта или планирования. После этого Джисон захлопывает губы, но Минхо просто приподнимает одну сторону рта в крошечной улыбке. Джисон думает, что он может просто вспыхнуть. Он не может не замечать и размышлять обо всех знакомых манерах Минхо за то время, что они провели вместе. Он все еще выдает самые необдуманные вещи, он все еще сухой, но хихикает, когда ему становится неловко, и он все еще спокоен и собран в отношении большинства происходящих вещей. Он не позволяет себе слишком многого. Это лишь свидетельство того, как сильно его ранил уход Джисона, что он все еще старается напоминать ему об этом маленькими способами с тех пор, как они воссоединились. Как будто он когда-нибудь сможет забыть.

Машина достигает окраины деревни и начинает свой обратный путь через города. Снаружи автомобиля начинают светить огни, постоянные и яркие, освещая улицы вокруг них. Минхо напевает. Джисон предполагает, что это была запоздалая реакция на его признание его крика. Джисон посасывает нижнюю губу, потому что ему нужно было что-то делать, и теперь он осознавал свое пение.

Но Минхо не слушал.

— Да ладно тебе. Радио само по себе скучное.

Джисон хихикает, но все равно подчиняется. Сложнее петь с ухмылкой на лице, но он справляется. Потому что Минхо хотел его услышать. После всего этого времени, по крайней мере, он думает, что его голос чего-то стоит. Если он сможет принести Минхо немного развлечения и утешения на оставшуюся часть пути обратно, это кажется меньшим, что он мог сделать. Пение в целом всегда приносило ему покой, а пение для Минхо всегда расслабляло его. Если бы на тридцать маленьких минут он мог вернуть это место комфорта, он мог бы быть эгоистичным. Особенно когда по какой-то причине это заставило Минхо расслабить плечи и тоже опуститься на сиденье.

Однако, когда они приближались к своему городу, Минхо снова прочистил горло. Заметка Джисона отфильтровалась, и остаток куплета был украден приглушенным певцом по радио.

— Можешь дать мне свой адрес, чтобы я знал, куда я сейчас еду?

А затем Джисон напрягся и вздрогнул от шока. Он так долго переживал из-за того, что ему придется сидеть в машине с Минхо, что даже не думал о пункте назначения. Он не предвидел, какой стыд будет ползти по его позвоночнику, когда он бормотал свой адрес Минхо, опуская глаза на колени после того, как закончил, заламывая руки. Он был уверен, что его щеки покрылись густым румянцем, но, к счастью, в машине было слишком темно, чтобы это увидеть.

Его откровение было встречено тишиной. Слишком скоро зудящее любопытство взяло верх, и он должен был увидеть реакцию Минхо. Когда он повернул голову назад, глаза Минхо были широко раскрыты и смотрели на него. Джисон сжался под их силой, еще больше сжавшись в себе. В выражении лица Минхо смешались шок, замешательство и беспокойство, и все это было слишком для Джисона прямо сейчас. Он не мог смириться с тем, что его жизнь расчленяют, чтобы все его ошибки были выставлены перед ним напоказ. Только не сейчас. Пожалуйста, только не сейчас.

— Ты все еще там живешь? С ним?

Джисон пытается что-то сказать. Он заикается, фыркает и вынужден выпалить первое приемлемое, что приходит в голову.

— Мой отец все еще нуждается во мне.

Это жалко, даже для его собственных ушей. Тот факт, что он все еще живет в доме своего отца – теперь и с мачехой – не был тем, о чем он часто говорил. О своей домашней жизни в целом он вообще не был тем, о чем он часто говорил. Раньше он говорил, для Минхо, и он все еще был человеком, который, вероятно, знал об этом больше всех. Феликс немного знал, но это не выходило за рамки того, что у него не было людей вокруг и он не был самым счастливым в своем собственном доме.

Было неловко поднимать эту тему, когда большинство его друзей переехали и у них были свои собственные места, где они могли свободно бегать. Как бы сильно он там ни задыхался, Джисон не мог заставить себя уйти. Это было похоже на предательство всего; и его отец действительно нуждался в нем. Он не мог платить по счетам там самостоятельно. Доход Джисона был жизненно важен для него, чтобы сохранить место, где он жил с тех пор, как Джисону было два года. Не то чтобы он не мог позволить себе собственное жилье, но что-то вроде извращенного чувства долга удерживало его там, где он был. И, возможно, люди были правы, осуждая его за это.

Брови Минхо все еще нахмурены, когда он поворачивается обратно на дорогу, и Джисон время от времени чувствует на себе тяжесть его взгляда на протяжении всей оставшейся поездки обратно. Он хотел бы знать, что Минхо думает об этом. Он предположил, что рассчитывает на свою счастливую звезду, что он больше не замешан в своих проблемах и драме, и, возможно, понимает, что Джисон даже слабее, чем он когда-либо думал. Он больше не хотел петь. Он не мог заставить себя. Даже ради Минхо.

К счастью, оставшаяся часть поездки не заняла слишком много времени, особенно с Джисоном, погруженным в свои мысли. Прежде чем он это осознал, Минхо уже подъезжал к подъездной дорожке перед своим домом. Строение стояло там, нависая над ними, окутанное тенью. Оно было обрушено само по себе, сдержанное и уединенное. Минхо облизнул губы, а Джисон отстегнул ремень безопасности. Они продолжали смотреть друг на друга некоторое время, слишком много эмоций плавало в огромном океане между ними. Джисон не мог выловить ни одной, но в одиночку различал их все. Что бы ни было между ним и Минхо, это было подавляющим. И Джисон знал, что не имеет права так думать. Минхо больше не его. Скоро он будет принадлежать кому-то другому. Что бы ни лежало между ними, ему нужно было, чтобы это остыло. Последнее, чего он хотел, это чтобы Минхо или Феликс страдали. Не из-за него. Больше не из-за него.

— Спасибо за поездку, – прошептал он, потому что ему казалось неправильным говорить громче.

— Это пустяк, – отмахнулся от него Минхо.

С этими словами Джисон воспринимает это как сигнал выпрыгнуть из машины. Он не хочет задерживать Минхо дольше, чем нужно. Он тянется к дверной ручке и в спешке чуть не вываливается из машины. Его ноги особенно неустойчивы, когда он пытается собраться, чтобы справиться с тем, как сильно у него все еще кружится голова.

— Джисон, – голос Минхо заставляет мир замереть. Просто услышав свое имя с его губ, он испытывает дрожь по рукам. — Береги себя, ладно?

Разум Джисона опустел. Он кивает, затем кивает снова и снова. Это было слишком. Его беспокойство было слишком сильным. Джисон улыбается в ответ, прекрасно понимая, как шатко она, должно быть, выглядела, а затем ныряет внутрь. Он тяжело дышит, прислонившись спиной к своей прочной двери, бросая сумки к ногам. Он слышит, как двигатель в машине Минхо снова заводится, а затем она уносится прочь, становясь все тише и тише, пока исчезает на улице. Но звон в ушах Джисона не стихает. Ни на секунду.