Chapter Text
— Важно держать ухо востро, — сказал Ян, словно продолжая прерванную беседу. — Мало добраться в целости до Святой земли — там, помимо сарацин, полно других подонков. Прямо как на крестном ходу в Сазаве, только в сто раз хуже. Представь, какое там вороньё, — так и целит напасть на пилигрима и всучить ему какие-нибудь засратые щепки под видом креста Господня… Или выдать клок пакли за волосы из бороды святой Либераты[].
Индржих перекусил нить, затянул узелок и покосился на Яна.
— Ты ничего не спутал? Может, борода Спасителя и крест святой… Ну.
Ян только отмахнулся.
— Нет разницы. По крайней мере, для этих христопродавцев, а дураки глядят им в рот, верят и развязывают мошну.
Замолчав, Ян легко пнул торчащий из земли сосновый корень, как если бы это был хитрый торговец реликвиями.
— Знаю я такие дела. Можно сказать, сам приложил руку к почитанию святого Прокопия[], — пробормотал Индржих, внимательно изучая прореху на рукаве.
Ян вскинул брови, но Индржих не стал развивать тему, вместо этого заключив:
— Хорошо, значит, вовсе денег не иметь в Святой земле.
— Пожалуй.
— Может, просадим всё в корчме? Примем затем обеты нестяжания наново и пойдём в одних портках до Иерусалима. Думаю, что за это причитается больше благодати.
Ян осклабился, но ничего не ответил. Его вдруг заинтересовали смолистые натёки на стволе сосны — он даже сделал шаг в сторону, чтобы не мешать солнечным лучам проходить сквозь них. В одну из вязких капель попал муравей, и для него вся мирская суета уже окончилась, хотя ни одному из его маленьких собратьев, снующих вверх и вниз, не было до этого дела. Смоляной саван сверкал, как драгоценность, и Ян почувствовал, что этот образ рождает у него некую пронзительную и тоскливую мысль, которую, возможно, он облечёт в стихи, — и, если выйдет, даже на латыни.
Ворчание Индржиха вернуло Яна к реальности.
— …я думаю, ты и так без штанов останешься ещё до переправы, Ян. Швы все гнилые, и материя в пальцах расходится — с какого мертвяка ты это снял?.. Его, поди, в этой рубахе повесили, закопали, выкопали и тебе всучили. Я говорил тебе дурака не валять и не браться самому за сборы, упрямый ты… Я человек неприхотливый, в жизни всякое бывало, но в дальнюю дорогу так не собираются…
— Езус-Мария, Индро!
— Ну что?.. Если мне придётся каждый день заниматься штопкой, на нитки и иглы уйдёт всё твоё наследство, поди, ещё и пару за́мков заложим, не выбравшись из Богемии. Не говоря о том, что до места доберёмся ко второму пришествию.
В доказательство своих слов Индржих слегка растянул подол рубахи и посмотрел сквозь него сначала на солнце, а затем на Яна — ткань разъезжалась на глазах.
— Ну и ладно, второе пришествие там и встретим. Посмотрим, как подымаются святые из гробов, — это ли не развлечение? И не ворчи, ты так говоришь, словно не я тебе поручил сборы. Я только нарядился сообразно этому обету, и слово моё крепко.
— Крепко, крепко, это я не спорю.
— Да, крепко. А ты, брат мой во Христе, не понимаешь сути рыцарских обетов[], уж прости меня.
— Куда уж мне.
Ян сел рядом с ним на траву и щелчком сбил с колена Индржиха зелёного клопа.
— Послушай вот. Один рыцарь из Анжу принёс обет Деве Марии никогда не пользоваться правой рукой, пока он не дойдёт до храма Гроба Господня и не приложится к камню помазания[].
— А что, зад он тоже левой подтирал? Или ему на то был дан оруженосец?
Хмыкнув, Ян оставил вопрос неотвеченным и продолжил:
— Рыцарь дал обет, примотал правую руку к груди и так ушёл в паломничество. Говорят, то был человек большого благочестия. По дороге на него напали сарацины[], а так как левой рукой он драться был не обучен, да и меч привешивал слева, то его порубили на куски и сбросили в овраг.
— А если бы он взял с собой оруженосца…
Ян подпихнул Индржиха в бок.
— Погоди! Не перебивай меня хоть минуту, пожалуйста. Так вот, сарацины изрубили его на куски и выбросили их, но, поскольку он даже перед страхом смерти не нарушил обета, Дева Мария явила своё чудо. Куски рыцаря сложились сами собой, срослись, будто его и не рубил никто, и рыцарь ожил, чтобы продолжить паломничество. Правда, говорят, что уши его успела стащить лисица и он остался безухим.
— Хорошо, что не яйца, — серьёзно сказал Индржих, снова возвращаясь к штопке.
— Хорошо, что не яйца, — кивнул Ян и, не выдержав, рассмеялся. — А может, и яйца… Есть разные трактовки, знаешь.
Индржих усмехнулся в усы.
— Выходит, с обетами всё просто. Ты поклялся перед святым Прокопием, что дойдёшь до гроба Господня в скромности. Не потребив ни капли вина, кроме как на причастии. Не просадив лошадь в кости… С одной дыркой в кармане на двоих, на себя и верного оруженосца…
— Не переживай, мой юный друг, — перебил его Ян, сдерживая улыбку. — Уж поверь мне: как святой Мартин[] отдал Христу часть плаща, так и я разделю с тобой любую дыру, хоть в кармане, хоть не в кармане.
— Нет, вот насчёт дыр я как раз спокоен. Меня волнует другое: значит, если тебя порубят сарацины и лисы растащат по косточкам где-нибудь под кустом, то?.. То тебя всё равно составят по частям, хоть без ушей, хоть без яиц, и пустят скакать до Иерусалима, лишь бы ты дотащился? Коль скоро ты дал обет…
Пожав плечами, Ян подтянул колени к груди и обхватил их.
Он, собственно, и сам был рад скакать до Иерусалима хоть десять лет подряд, пока не развалится на куски без всякой посторонней помощи. До Иерусалима, до страны пресвитера Иоанна[], до края земли — куда угодно, чтобы быть в пути и не возвращаться.
Как неприкаянный дух, как Вечный жид[], но всегда быть в пути, потому что лишь так он может принадлежать самому себе. Без гроша в кармане, в расползшейся по швам рубахе, завшивленный, как последний бродяга, но свободный… Впрочем, вши, пожалуй, лишнее, да и с грошами всё же преувеличение — Индро зашил в подклад куртки порядочно серебра. Переправиться через море в Палестину — удовольствие не из дешёвых, никакой венецианец или пизанец не выдаст им корабль и припасы просто так.
Мысли Яна ускакали вперёд. Он смотрел на жёлтую хвою у ног и видел морскую пену — он знал, что она должна быть кипенно-белой, как выбеленные холсты, хоть никогда и не был на море. Индржих боится воды и так и не выучился плавать, поэтому его, верно, придётся затаскивать на палубу, как быка, за кольцо в носу, и привязать, будто Одиссея, к мачте. Ян плавает как рыба, поэтому Индро нечего бояться, нет. Если вдруг корабль попадёт в бурю и разобьётся в щепки, Ян вытащит своего оруженосца из пучины и дотянет до берега, сколько бы ему ни пришлось его волочь.
Интересно, правда ли морская вода такая солёная, как говорят, и правда ли в Святой земле один песок. Чудны творения Твои, Господи, вот уж правда — от малого муравья до такой громадной рыбы, как кит, всё сотворено Твоей рукой. Может, удастся увидеть этих китов — хорошо бы они не проглотили их с Индро, как пророка Иону, а то, пожалуй, в китовых кишках Ян будет чувствовать себя не лучшим образом.
Впрочем, они ещё не покинули пределов империи — больше того, вокруг толком не кончилась Богемия.
— Завтра встанем до свету, там вроде как должно быть монастырское село, — сказал Индржих, старательно закрепляя узел на ткани. — Купим тебе чего-нибудь подходящего. Скромную такую, нестяжательную одёжку, и крепкую, чтобы я себе не исколол все пальцы. Найдём палки потолще. Вырежем по пилигримскому посоху. Ох, лучше бы ты дал обет, я не знаю, не есть собачатины…
С этими словами Индржих вколол иглу в отворот шапки и бережно, словно пурпурную мантию, положил заштопанную рубаху на колени Яну. Ян поймал его за руку, быстро поцеловав тыльную сторону ладони, и тут же отпустил.
— Обещаю вспороть любого сарацина, что к тебе сунется.
Индржих посмотрел на свою ладонь так, как будто видел её впервые.
— Крепко твоё слово, пан? — спросил он тихо, дотронувшись до щеки Яна.
— Как посох пилигрима, — ответил Ян и зажмурился от вечернего солнца.