Work Text:
«Дорогая Лисбон», — так начинается каждое его письмо. Доставая новый лист бумаги, Джейн машинально выводит эти два слова и это самое быстрое из всего, что он пишет.
Ему требуется меньше недели, чтобы поймать себя на том, что он представляет улыбку Лисбон, если бы она услышала о его недавней забавной неудавшейся коммуникации на испанском, и как бы ее глаза стали полны мечтательного блеска, описывай он синеву воды и переливающиеся золото заката. Если честно, то Джейну хватает всего пять дней, чтобы купить в магазинчике неподалеку стопку бумаги и ручку.
Когда он впервые садится за стол, нависая той самой ручкой над бумагой, в голове яркой картинкой проносится удивление Лисбон, впервые получившей его письмо, как брови с каждой строчкой приподнимаются, а затем, где-то ближе к середине, мягкая улыбка касается губ.
Возможно, ФБР будет гораздо проще отследить его, начни он постоянно писать, — а Джейн, определенно, собирается, — но, во-первых, он в Венесуэле, а во-вторых, улыбка Лисбон стоит всех рисков.
Однако же на деле, все оказывается немного сложнее.
Он пишет обо всем: о волнах, о погоде, о рыбаках, о растущем манго вдоль дорог, но между строк везде она. И это сложнее всего — не сбавлять тон, не удариться в тоску, не в простое: «я скучаю» в конце, а во что-то гораздо глубже, затаившееся, крючком цепляющееся за сердце каждый раз, когда он выводит: «дорогая Лисбон».
Иногда это происходит случайно.
«Дорогая Лисбон,
В прошлый раз я составил список того, во что бы ты непременно влюбилась, побывай ты здесь хотя бы день. Сегодня же решил составить список того, что бы тут ненавидела.
1. Комары.
2. Случайный песок в еде, если бы заказала еду рядом с пляжем.
3. Меня, когда я назвал бы это «экзотическим опытом».
4. Отсутствие твоего любимого кофе.
5. Меня (вновь), потому что я бы сказал, что чай здесь делают гораздо лучше.
6. То, как я бы смотрел на тебя и улыбался, когда ты хмуришься на мои слова.
Кажется, этот список стал совсем не о том, что бы ты тут ненавидела. Я хочу написать что-то, что вызовет у тебя улыбку после унылого рабочего дня, но почему-то все сводится к тебе. Похоже, я действительно скучаю».
Джейн смотрит на смятую кипу бумаги в углу стола. Из окна доносится соленый запах моря, где-то дальше по улице играет музыка, и он мог бы рассказать ей об этом. Вообще-то, он и собирался. Джейн выдыхает, сминает еще один черновик и отправляет его к остальным. Ему стоит наконец-то их выкинуть.
«Дорогая Лисбон,
Сегодня здесь был день мертвых. Улицы в цветах и свечах, дети с раскрашенными лицами, кто-то играл на флейте. Все вспоминают тех, кого потеряли с радостью, не с грустью». Педложения далее зачеркнуты, изрисованы горизонтальными линиями так, что прочитать сквозь них невозможно, но переводя взгляд от окна вновь на лист бумаги, слова четко всплывают перед глазами: «Я так не умею. Наверное, и никогда не смогу научиться. Но я вспомнил о тебе. Улыбающейся и закатывающей глаза на мою шутку. Это немного спасло день».
Джейн качает головой, прежде чем откинуться на спинку стула и превратить письмо в помятое нечто.
Иногда все гораздо легче — буквы сами вырисовываются из-под ручки, и Джейн почти не чувствует скребущую когтями тоску, письма выходят такими, какими он их представляет — легкими, немного о прошедшей неделе, немного интересных фактов, совсем чуть-чуть шуток, потому что Джейн догадывается, как скучно ей живется без его юмора. В них он вроде как счастлив. Должен быть, во всяком случае.
«Дорогая Лисбон,
Здесь много вещей, которые я хочу тебе показать. Например, местного попугая, который ругается так, что рыбаки краснеют. Или мужчину, который продает сок из папайи и рассказывает каждому покупателю свою историю любви. Его зовут Рауль и он говорит, что самое сложное, что он сделал — это отпустил ее. Что самым сложным было это принять, и как-то с этим жить. О, кажется, это было лишним.
Я обещал себе, что не буду писать глупостей. Что будет простое, хорошее письмо.
Просто «привет». Просто «я жив». Просто «тебе бы понравился попугай и сок из папайи». Похоже, придется начинать заново».
Джейн вертит ручку с такой же ловкостью, будто это монетка, смотрит на лист, который окажется рядом с такими же тоскливыми, совсем не пригодными к тому, чтобы вызвать на ее лице улыбку, письмами. Но он все равно дописывает эти три слова: «Скучаю по тебе».
Джейн предпочитает не задумываться лишний раз над клочками бумаги в углу стола — там не только неудавшиеся письма, там и огрызки того, что даже не успело ими стать, какие-то мысли, что должны были начинаться спокойствием волн, затем медленно переходить к долгому дождю и последующей за ним полоске радуги, однако предложения в них застывали, разбиваясь и превращаясь в осколки, которые никак не собирались в единое целое.
«<…>Сегодня ничего особенного. Просто день. Просто люди. Просто мысли. Просто отсутствие тебя».
Стоит больше времени проводить на улице. Возможно, писать ей разноцветных рыб и рассказать, каких еще удивительных существ здесь можно встретить. Она заслуживает чего-то хорошего, а не строчки о его тоске и душевных терзаниях.
«<…> увидел сегодня женщину с коричневыми волосами и в черной рубашке. На секунду подумал, что это ты. Сердце пропустило удар. Или наоборот, ударило дважды. Конечно, это была не ты. Я хотел бы, чтобы это была» — последнее слово даже не дописано. Глупо. Джейн смотрит на исчерканное линиями предложение и все равно видит, что должно быть в конце. Он качает головой и берет новый лист.
«Дорогая Лисбон,
Я не писал несколько дней. Пытался. Каждый раз начинал так, как всегда — «Дорогая Лисбон», но все заканчивалось тишиной. Впрочем, тебе не нужно этого знать. Тебе нужно, чтобы я был в порядке. Так что — я в порядке. Ладно, это никуда не годится. Возьму новый лист и напишу о том, как увидел с берега дельфинов. Может быть, завтра произойдет что-то интересное, заслуживающее быть прочитанным тобой. Меня уже спрашивают, куда трачу столько бумаги, неужели пишу книгу. Знали бы они, на что действительно она уходит...».
И вправду, думает Джейн, столько листов, потраченных зря. Он ведь ни один из них так и не выкинул. Пылятся в углу, раздражают взгляд и мысли.
«Дорогая Лисбон,
Иногда мне кажется, что я все еще слышу, как ты произносишь мое имя. Это странно — я так далеко, а ты все равно где-то рядом. Думаю, ты бы посмеялась надо мной сегодня. Я потратил сорок минут, выбирая между двумя вкусами мороженого, потому что один из них был ванильный. Почему-то из всего разнообразия тебе нравится именно ванильный. Так что я взял его. Напомнило, как мы ели его тогда вдвоем. Вроде другая страна, другие люди, а я продолжаю думать о тебе. Слишком часто. Мне кажется гораздо чаще, чем должен.
Здесь очень красиво, Лисбон. Правда. И я стараюсь. Стараюсь продолжать жить. Стараюсь быть… Счастливым. Достойным того, чтобы жить. Стараюсь быть. Это, наверное, уже немало.
Сегодня закат особенно красив. Я бы хотел, чтобы ты это видела. Я хотел бы, чтобы ты была здесь».
Он держит письмо в руках немного дольше, чем нужно. Бумага еще чуть теплая от ладоней. Джейн проводит пальцем по зачеркнутой строчке, затем аккуратно складывает лист. Один сгиб. Второй. Точно по центру. Сегодня он возвращается в США.
На столе лежит стопка других — скомканных, зачеркнутых, исписанных сбивчивыми фразами и оборванными мыслями.
Джейн кладет новое письмо поверх, ровно, без спешки. Смотрит на них, словно на что-то бесконечно хрупкое.
Глубоко вдыхает. Выдыхает.
Он не может позволить себе их просто выкинуть, сжечь — другое дело.
Джейн поднимается, берет письма и выходит из дома. Пахнет морем и арепой, слышатся громкие разговоры и смех. Лисбон наверняка пожаловалась бы на невыносимую жару, но потом все равно улыбнулась бы, когда он показал бы ей закат, акварелью размытый по небу. Джейн чувствует, как от ожидания скорой встречи счастье наполняет его больше, чем за все время пребывания здесь.
Он не знает, что скажет первым. Может быть, без каких-либо слов обнимет. Впрочем, это не имеет значения. Джейн точно знает одно — он наконец-то сможет увидеть ее и этого, пока что, достаточно.