Work Text:
Поленья мерно трещали в костре, разрезая пространство убаюканного ночной прохладой леса, взметая ввысь брызги-искры — танцующие, тлеющие, гаснущие, умирающие, едва только успевшие родиться из чрева пожара. Юра любовался ими — пламенеющими бабочками-однодневками с горящими крыльями, чья жизнь равна миллисекунде, пока они не посыпятся пеплом к его ногам, оставляя серые, кривые, однообразные точки-печати на его походных кроссовках. Ему это знакомо было до скрежета зубов: Юра и сам такие печати ставит в ежедневных протоколах допроса, старательно марая бумагу. Нравилось ему наблюдать за переливами крон, за мелкой рябью убегающей от легкого ветерка поверхности воды, что застилала лоснящимся сатином все озеро, слышать шепотки проснувшихся листьев на незнакомом для него языке. Юре становилось так до странного легко, тепло, свободно, и жизнь вдруг казалась до смешного простой, понятной, даже желанной, беспокойно текущей мимо, пока он сам застрял где-то на границе событий, умиротворенно прикрывая глаза, спрятав за вмиг отяжелевшими веками-занавесами все свои проблемы, переживания и страхи, пока атмосфера продолжала чарующе убаюкивать.
Миша отвлек, аккуратно закопошившись рядышком, наклоняясь к струящемуся ввысь огню, добавляя несколько сухих, изломанных, крючковатых веток, что вмиг рассыпались в черные руины, источающие густой, клубящийся дым, а затем вновь откинулся на брезент, который они расстелили прямо поверх прохладной, остывшей от дневной духоты земли, и выдохнул, глядя на пламя, что мерцало и покачивалось в бешеной пляске.
– Давно пора было, – низко, гортанно пробубнил Миша, беря свою железную кружку с травы, что в этой непролазной темноте почти не имела цвета, неловко бряцнув ею и звук пробежался вдаль по глади озера и растворился в верхушках деревьев и стволах густой чащи на противоположном берегу.
– Что давно пора было? – отринулся от своего бездумного созерцания природы Юра, переводя на Мишу потерянный за мягкими волнами расслабления взгляд, в привычном жесте приподнимая одну бровь, полусонно моргая.
– Уехать подальше от этого всего, – коротко и даже немного неприязненно-злостно произносит Миша, стискивая челюсти — Юра видит это в грубых границах теней, отброшенных на его скулы.
Это вдруг пробуждает Юру от плавной, мутной полудремы и изучающий взгляд привычно фиксирует детали: тот сидит упершись локтями в колени, покрытые тканью тонкого, но прочного не продуваемого материала, расписанного камуфляжным узором и смотрит куда-то вдаль, в ту самую темную, непролазную мглу, что высасывает глаза, что втягивает в себя черной дырой.
Юра понимает, что кроется за этим, знает, что Миша по-настоящему имеет ввиду, но его сил хватает лишь на обречённый вздох. В голову тут же впериваются картинки с места преступления крайнего дела: литры вязкой крови, расписывающие паркет уродливыми мазками, изувеченные безжизненные тела со стеклянными взорами, сломанными куклами разбросанные внутри этой безумной композиции, сотворенной очередным маньяком, допрашивать которого значило рисковать собственной психологической стабильностью. Тогда-то Миша и, фактически, заставил Юру выбить отпуск, который и без того сдвинулся на несколько месяцев, а сам набрал отгулов, дабы они могли вот так вот сбежать от всего в неизвестном направлении, оставить шумный город, отвлечься, забыться, просто исчезнуть, пропасть без вести на пару дней.
Это вдруг гулко отозвалось приятно-тянущим ощущением заботы, настоящего родного дома. Юра подумал, что это по-юношески наивно, даже романтически идеализировано, мыслить, что его дом рядом с Мишей и при этом сама локация иронично не важна.
Глупым показался и тот факт, что Юре мгновенно стало томительно-хорошо, когда Миша, якобы случайно, невзначай, сдвинулся ближе так, что их бедра деликатно соприкасались, будто Мише было важно создать дополнительный источник тепла для Брагина, помимо профессионально наспех разведенного костра и любезно одолженной маршрутной куртки-ветровки.
Миша плавно втягивал аромат клубов лёгкого дыма, который переплетался с шлейфом влажного бриза и головокружительным призвуком хвои и смолы что источали частые, высокие сосенки, и, словно вновь почувствовав на ином уровне, улыбнулся уголками тонких губ, в одно движение допивая из кружки остатки водки, лихо ее опрокидывая.
– Не думай, Юр... – мурлыкнул шелестяще Миша.
Брагин криво отзеркалил эту улыбку и вперил взгляд в землю, лениво скользя сначала по песку возле берега, а потом плавно переходя на темные стволы деревьев, оглядывая вьющиеся в безумной экспрессии ветки и, наконец, цепляясь за иссине-черное небо, где, при желании, можно было разглядеть редкие, хаотично рассыпанные звезды, отблески близлежащих планет и спутников.
Юру грела мысль, что там их тысячи, миллионы, в бескрайней, безграничной, вечно расширяющейся, неизведанной вселенной, покрытой слоем космической, замудрено-перетекающей пены, пусть сейчас, с их маленького безмятежного островка и видится лишь парочка.
Миша пристально наблюдал как Юра, кажется, отдавался этому спокойствию, слушаясь его мягкой просьбы, как менялось в этом уединении и почти детском восторге от созерцания туманного неба его лицо: расправлялись редкие морщинки под глазами, серебрились единичные проклюнувшиеся седые прядки, угольные ресницы теперь казались ещё более длинными, пушистыми и выразительными, а тонкие, острые, скульптурные черты смягчались нежным светом костра. Юра магически гипнотизировал одним своим присутствием и что-то предательски дрогнуло между ребрами, сковало каким-то необъяснимым чувством, словно неведомая сила тянула Мишу ближе к поразительному, пленительному откровению.
Что-то неотвратимо и ощутимо менялось в атмосфере; нет, она не накалялась, она лишь становилась гуще, плотнее, воздух стал топким, когда Миша сосредоточился на глубине глаз напротив, инстинктивно прослеживая панегирический, упоенный взор, направленный ввысь, и последовал ему.
Луна. Яркая, эффектная, притягательная красавица, да только прячется лихо за пылью редких облачков. Глядишь, щербатая завистница? Зубоскалишься? Подсматриваешь одним глазком? Любуешься? Нечего, коли ты так далеко, что тебе только и остается фарфоровую Юркину кожу эфемерно голубым светом ласкать, брезжать гладью и отблесками в его шелковистых волнах-локанах да спускаться вниз по шее, очертив четко линию подбородка ласковыми перемигиваниями. Нечего зариться, потому что Миша все равно ближе, потому что Миша этот путь сотни раз и пальцами, и губами прослеживал и вовсе не иллюзорно, а вполне себе тактильно ощутимо. Так что у Миши в этой гонке преимущество значительное, неоспоримое и он ухмыляется своим шальным, разгулявшимся мыслям. И когда только в поэты-песенники, что оды под окнами слагают и дифирамбы выписывают заделался? Наверно, с самой первой секунды как на Юру добрый взгляд сияющих глаз бросил.
Пламя крупными языками лизало кожу, залечивало мишины маленькие воинские шрамы, рассыпанные по всему лицу — скромные медали за отвагу, доблесть и героизм. Огниво разгоралось, но их с Юрой не обжигало, грело только умилительно уютно, как мамины руки, к себе прижимающие в порыве уберечь от всех тяжб и невзгод — Миша это помнил, хоть и призрачно-отдаленно.
Еще раз мысленно подмигнув сплетнице луне, (мол, гляди свысока, глупышка, мне не жалко совсем, но только помни, кому единственному дозволено настояще касаться) Миша осторожно свою увесистую ладонь на юрино плечо уложил да поманил к себе как умел — дернул сильным, основательным рывком.
Брагин рухнул на него почти по инерции, от неожиданности впечатываясь щекой в прочное плечо напротив и хватаясь рукой за чужое бедро чуть выше колена, в попытке удержаться и не навалиться всем телом, пока Миша по-свойски прижимал к себе во внезапном порыве. Юра испуганно-непонимающе распахнул глаза, быстро отстраняясь, уставившись на Шибанова, что позволил себе так бесцеремонно вырвать его из размеренных мечтаний и переливающихся вьюгой возвышенных теорий и идей.
Но Миша ведь вовсе не это имел ввиду. Миша желал, чтобы Юра перестал думать совсем, а не только об их изматывающей работе.
Поэтому тот не позволил Брагину озвучить ни единого вопроса из тех, что настойчивым, жужжащим роем вертелись в черепушке, стремительно приникая губами к чужим — теплым, сухим, но мягким. Когда Миша плавно переместил ладонь с плеча, для удобства останавливаясь на граненной юриной скуле, бережно рисуя крошечные линии на щеке большим пальцем, эти губы уже приветливо разомкнулись в приглашающем жесте, и было бы великим прегрешением не воспользоваться этой степенной услужливостью.
Миша целовал упоенно, вдумчиво, сосредоточенно, глубоко толкаясь языком, чутко улавливая каждый тяжелый, шумный юрин вздох и несдержанный полустон, что стабильно вплавливался под кожу каждый раз, и едва ли Шибанов когда-то смог бы привыкнуть к такой реакции своего тела на Брагина — когда объемной, сладкой, клейкой массой по сердцу и потоками свинцовой вулканической магмы к животу и куда ниже. Миша слегка наклонил голову, чтобы в ту же секунду вжаться сильнее, вытягиваясь, субтильно удерживая под челюстью и сминая юрины губы в наступательном, почти агрессивном в своей взыскивающей требовательности, жесте. Так было удобнее, так было правильнее скользить внутрь влажного, гладкого и пылающего, так жгучее ощущались частые сплетения языками и столкновения участливых губ в поступательных движениях. Юре оставалось только послушно отвечать, принимать и подчиняться несдержанному, внезапному и яростному, вытравляющему любые сомнения. В этом и был весь Шибанов, Юра уже почти привык к такой спонтанности и вольности, в ответ хватаясь пальцами за шею, обнимая, лаская подушечками колючий ежик волос на затылке, подставляясь под мишино желание мокро, развязно целоваться и шумно сопел, задыхаясь, понимая, что Миша даже не думал отстраняться, вжимаясь основательно.
Да, пожалуй, сейчас так можно было, потому что они далеко от суеты, далеко от обязанностей, далеко от показательной сдержанности и здесь совершенно другой, покрытый дымкой интимности и единения, крохотный, нерушимый мир на двоих.
Они оторвались друг от друга лишь когда легкие начало нещадно жечь, когда Миша планомерно вытащил из Юры кусачими поцелуями не только все сумбурные мысли, не дающие покоя, но, кажется, и остатки самосознания, потому что у Юры конечности потяжелели так, словно к ним привязали многотонные гири, а голова начала идти кругом то ли от чистого, свежего воздуха, то ли от водки, то ли от самого Миши.
Близость была столь обворожительной и ошеломляющей, что Юра, облизав собственные припухшие, карминные губы, в бессмысленной попытке сорвать с них остатки иллюзорного мишиного вкуса, патетично ухватился длинными пальцами за его предплечье, удерживаясь, чтобы в следующее мгновение благодарно и признательно ткнуться тому в плечо, поддаваясь секундному наваждению, медленно плавясь, как воск свечи, от такой вседозволенности и единению. Юра потерся кончиком носа о мишину жилетку, что насквозь пропахла приятным запахом костра и свежестью природы, и одними губами озвучить смятенное, скомканное:
– Спасибо, Миш...
Многогранное спасибо, всеохватывающее, глубинное, безграничное, за то, что вытащил сюда, за то, что рядом, и просто за то, что Миша существует.
Юра лишь шепнул, почти застенчиво топя безбрежное слово в грубой ткани, но Мише показалось это столь раскатистым, словно это интимное, обличенное в слова, не смели слышать ни кудрявые, покатые березки, ни проказница луна. А та, будто добро хихикнув над Мишей, освободилась из оков пепельных облаков-странников и погладила его по щеке алебастровым светом, наблюдая, как в его темных глазах плясали бесовские огоньки — отражения всколыхов пламени, наблюдая, как их двоих тянуло незримыми нитями, как интригующе переплетало. Миша ощущал, как сердце колотится где-то в горле отсчитывающими ударами метронома от этой трогательности, от откровенного признания, и, словно в трансе, пронизывающим его тело насквозь, как тысячи шальных пуль-рикошетов, прошедших навылет, наклонился еще ближе, осторожно прижимая Юру, оборачивая всем собой, и заботливо, целомудренно целуя в макушку, ведя губами по спутанным от частого ветерка волосам, закрывая их двоих от случайных любопытных взоров