Work Text:
merry christmas, loverkittens
ricky m., 'this december':
…i’m alright if you’re alright
and i’m okay if you’re okay
it’s this state in this state i’m living in.
₊‧°𐐪♡𐑂°‧₊
бомгю бежал за звёздами.
глаза жутко чесались. как будто в них брызнули соком цветка, предварительно проткнув купидоновой стрелой. кожаная сумка звенела, болталась на бедре, и книжка с подписью питер пэн на корешке всё норовила выпасть в снег. дыхание сбивалось, а звёзды были по-прежнему далеко.
они, звёзды-подружки, точно хихикали над ним. иначе он никак не мог объяснить это их свечение — дразнящее мерцанием, такое насмешливое. бомгю готов был поклясться, что слышал звон крошечного смеха (гигантского, на самом деле).
бомгю бежал, а дело было в том, что в его сердце нервно поблёскивал кратер. сверкающая лужа, прекрасная уродливая дыра, вмятина от колеса, рождественская звезда, любовь — что-то такое, но что именно — не скажешь. кажется, кто-то под именем чхве ёнджун случайно запустил игрушечную ракету — а попал настоящим метеоритом. теперь метеорит в его, бомгю, груди, рассыпался на метастазы, камни-сладости и железки-тревоги.
конечно, он искал ёнджуна. бомгю, наверное, искал ёнджуна на протяжении всей своей жизни, пока однажды всё-таки не нашёл.
это было больничное знакомство со вкусом клубничной ванили и запахом хлорамина. такое отвратное сочетание, но нежное до боли!
бомгю бежал, и холод опалял щёки совсем не по-рождественски. снежинки царапались, залетали в уши и нос, сражались за существование, но безуспешно: чхве бомгю был слишком нетерпеливым и слишком влюблённым.
когда стрелки наручных часов важно объявили 20:00, бомгю задумался, можно ли считать ёнджуна пропавшим без вести, и ещё задумался о том, что он чувствует по этому поводу. повздыхал, но поплёлся обратно к ёлке, огибая садовые пристройки. он не собирался пропускать праздничный ужин из-за какого-то там чхве ёнджуна. в конце концов, великолепный шоколадный пудинг не виноват в том, что грустное существование бомгю игнорировалось весь день.
раньше мама рассказывала, что в рождество на землю спускаются добрые ангелы (чтобы погладить хороших детей по голове и согреть незримыми объятиями) — но бомгю никак не ожидал, что звёзды приведут его к одному из них — в открытой теплице, полной снега, красных ягод и ветра.
когда он увидел ёнджуна, лежащего в белой вьюге, то подумал, что ёнджун успел умереть без него. страшно обиделся и чудовищно испугался, но потом ёнджун зашевелился. через несколько секунд у него получилось приподняться на локтях, проморгаться, чихнуть и взглянуть на бомгю.
— привет, — зевнул он без должного удивления и поднялся на ноги, отряхивая пуховик. снег с грустью посыпался на землю.
бомгю тут же рассердился:
— я тебя весь день искал!
ёнджун (под его ресницами застряли остатки сна) смущённо пожал плечами. поэтично пробормотал:
— а я спал в саду.
— в снегу? — переспросил бомгю, стаскивая с ушей побелевшую шапку.
— в саду, — ёнджун покачал головой, затем растерянно добавил: — и в снегу тоже. привет ещё раз. у тебя сейчас упадёт из сумки… а что это? книга?
бомгю насупился и вытащил драгоценного питера пэна из сумки. его раскрасневшиеся ладони немного тряслись.
— это тебе, — он очень недовольно шмыгнул носом. — подарок.
ёнджун заулыбался, и на его щеках заблестела марципановая посыпка:
— у меня день рождения?
— у тебя рождество. бери уже, руки до смерти замёрзли.
ёнджун полистал книгу, разглядел пару акварельных иллюстраций, обвёл пальцем кривую подпись от бомгю — для ёнджуна, счастливого рождества.
— она потрясающая, но ты не должен был… — наконец пробормотал он, заглядывая в глаза и, может, ещё чуточку в душу-сердце. виновато пояснил: — а у меня для тебя ничего нет.
ты можешь продолжить смотреть на меня так, как смотришь сейчас, и это будет самым замечательным подарком из всех возможных, подумал бомгю.
— ничего, — всего-навсего ответил он. — подарок — это не обмен. лучше объясни, почему ты спал… здесь. тебя чуть не замело!
— я просто… — ёнджун замялся и прижал книгу к сердцу. — пришёл сюда с утра, чтобы санитарки не докопались. ну, ты знаешь… таблетки, сбалансированный завтрак, анализы. никак не вяжется с настоящим рождественским утром. я не хочу, чтобы этот день превратился в копию всех остальных.
— и… поэтому ты решил полежать в теплице? оригинально.
— я так хотел спать! — взвыл ёнджун. — сначала я разглядывал растения, но, видимо, не заметил, как уснул. прости, что заставил тебя беспокоиться.
бомгю фыркнул:
— не беспокойся, я не беспокоился.
— это тавтология, бомгю.
— какая разница! — он скрестил руки на груди, и ёнджун прыснул. довольно объявил:
— ты беспокоился.
— нет.
ёнджун улыбнулся:
— нет?
к сожалению, каждая попытка противостояния его улыбке выходила у бомгю совершенно фатальной.
— ну… может быть. немного. совсем немного. перестань ухмыляться, иначе я передумаю!
— уговорил.
— пойдём лучше, у меня замечательная идея.
— звучит уже небезопасно.
— это будет кража века! — воскликнул бомгю и понёсся к выходу из теплицы, и ёнджуну не оставалось ничего, кроме как рвануть следом.
и он только сейчас заметил, как выглядит мир: праздничные блестяшки зажглись вместе с волшебством; цветные и белые гирлянды прилипли к голым ветками деревьев; в снегу отражались звёзды. они затаптывались мальчишечьими ботинками, но на небе ещё держались, пусть и пугающе пошатывались.
бомгю бежал за звёздами. ёнджун бежал за бомгю и пытался найти его руку в этой сверкающей темноте. поистине звёздный баланс.
ёнджун, наверное, искал руку бомгю на протяжении всей своей жизни, пока однажды не нашёл. вот прямо сейчас — он ухватился за ладонь, прикосновением вдохнул в неё тепло, послал в спину тихую улыбку.
иногда, подумал ёнджун, любить — это очень просто. принимать чужую любовь — вот это в разы сложнее. особенно если знаешь, что в конечном итоге всё закончится грустно и плохо.
они стащили с рождественского стола всего понемногу: миндальную пасту, эклеры, профитроли, тёртое какао, баварский крем, парфе, карамельный пудинг и пломбир (и чуть не пороняли свечи на ковёр). карманы могут быть бездонными, если правильно ими пользоваться.
большая-большая ёлка во дворе тепло улыбалась им зубами щелкунчика и кругленькими золотыми шарами. ёлка была страшно зелёная — её обнимал бестелесный купол, защищающий от снега и морозностей. на иголочной макушке напевала колыбельную пластиковая звездочка.
бомгю плюхнулся на старое-доброе снежное одеяло, вытряхнул из карманов сладости. ёнджун опустился рядышком, прижимаясь плечом к плечу. пралине таяло в снегу, и они жевали конфеты ледяные, но распластавшиеся — особый вид лакомства.
бомгю задрал голову, вытирая шоколад с подбородка:
— звезда на ёлке совсем не похожа на те, что падают с неба.
в праздничной суматохе, звучащей со всех углов, про двух мальчиков, чьи головы были набиты конфетами и звёздами, все позабыли. но это было им на руку: совсем не хотелось возвращаться на общий ужин и рассматривать грустные детские лица, мёртвую индейку и белоснежных медсестёр. конфеты и звёзды сразу испарялись, и голова пустела.
— конечно. она же искусственная, — кивнул ёнджун. — и ёлка тоже. иголки фальшивые, чтобы никого не поранить.
— я бы хотел украсить настоящую ёлку настоящими звёздами, — мечтательно вздохнул бомгю.
ёнджун взглянул на него, как на самое чудесное чудо из всех возможных; как на шерстяного котёнка в корзинке; как на ярчайшую в мире звезду-путеводницу; как на шоколадно-ореховые конфеты, обнаруженные рано утром под подушкой. и счастливо рассмеялся:
— звёзды же огромные, дурачок.
— тогда мне понадобится огромная ёлка. как думаешь, Иисус мог бы мне помочь? у него сегодня все-таки день рождения.
— вот именно, у него сегодня день рождения. с чего бы ему тебе помогать?
— я себя замечательно вёл весь год!
— ты сейчас путаешь Иисуса и Санта-Клауса? серьёзно?
— уф, значит я попрошу огромную ёлку у Санты, важно не это. вот что важно — какого размера должна быть ёлка, чтобы хоть парочка звёзд поместилась, не знаешь? а ты сам, кстати, что попросишь?
ёнджун перестал верить в Санта-Клауса, когда ему было семь, и он увидел маму, прячущую под ель разноцветные свёртки. в любом случае, заново ёнджун поверил в чудеса в семнадцать, когда в его жизни появилась одна такая чудесность — с разлохмаченными волосами и глазами, полными шоколадных крошек — у чудесности в медицинской карточке было написано чхве бомгю, 16 лет (а в сердце выцарапано чхве ёнджун).
— машину? — хмыкнул ёнджун и привалился головой к чужому плечу. в горле застряла сливочная пряность. — или хотя бы велосипед с коляской. уедем отсюда куда-нибудь. может, к морю?
чхве бомгю — выгравировано на ёнджуновом сердце в ответ глубокими сладкими рубцами. это немножко больно, но ничего страшного. лучше так, чем совсем-совсем без любви.
— к морю — это хорошо. только чур в коляске поедешь ты, а я буду крутить педали.
— но ты не умеешь кататься на велике.
бомгю закатил глаза. он почти не шевелился, как будто к нему приткнулся не ёнджун, а кошка, которую спугнёт малейшее движение.
— ну и что? синяки — это не самое страшное, что мы повидали, — он осторожно прижался головой к волосам ёнджуна, щурясь от ёлочного сияния. нехотя заметил: — пора, наверное, идти. скоро отбой. они увидят, что мы пропали.
— я та-ак не хочу возвращаться, — ёнджун надул щёки. — сегодня же рождество. давай ещё чуть-чуть посидим.
бомгю улыбнулся краешком рта, чтобы ёнджун не заметил.
— тогда… может, почитаешь мне?
— конечно, — он немного помолчал. — бомгю? ты… спасибо тебе.
— ты уже говорил.
— я имею в виду не подарок.
— о. ну… пожалуйста, — смутился бомгю и решил чихнуть для вида. он прочистил горло: — ты читать будешь или нет?
— да, — ёнджун спрятал звёздную улыбку за книгой. — я начинаю.
и он принялся читать:
Звезды вообще-то красивые. Но они не могут ни во что вмешиваться. Они могут только смотреть. Кажется, это для них наказание за что-то. А за что, ни одна звезда уже не в силах вспомнить. Сказать, чтобы они уж очень любили Питера, — не скажешь. Он ведь проказник. И иногда дует на них, пытаясь погасить. Но и они не прочь позабавиться, и поэтому в тот вечер они были на стороне Питера, и им очень хотелось, чтобы взрослые поскорее ушли. Так что, когда дверь в доме 27 захлопнулась, в небе началось некоторое волнение, а самая маленькая звездочка крикнула тоненьким голосом:
— Питер, пора!
бомгю затаил дыхание. всё вокруг почему-то становилось волшебным: снег — зеркало; воздух — подледеневшая драгоценность; ёнджун — отважный питер пэн. так ощущается самая настоящая рождественская магия.
ёнджун продолжал читать, и когда бомгю коснулся его ладоней своими, то обнаружил, что те до ужаса холодные.
Она села с ним рядышком на краю кровати.
— Я даже подарю тебе поцелуй.
Питер не знал, что это такое. Он протянул руку ладошкой вверх.
— Подари.
— Ты знаешь, что такое поцелуй?
— Подаришь, так буду знать.
Венди не хотела его смущать. Она протянула ему наперсток.
— Хочешь, я тебе тоже подарю поцелуй? — сказал Питер.
Венди слегка наклонилась к нему:
— Если ты хочешь…
Питер оторвал от своей курточки желудь, который служил ему пуговицей, и протянул Венди.
— Спасибо. Я буду носить твой поцелуй на цепочке.
— это так нелепо, — прервал его бомгю, посмеиваясь. передразнивая голос венди, он спросил: — хочешь, я подарю тебе поцелуй?
ёнджун молчал. его скулы нежно порозовели. рождественская ель побледнела — всё сияние досталось ёнджуновым глазам.
он всегда забирал всё самое лучшее и, наверное, поэтому забрал себе сладкое сердце чхве бомгю тоже.
их ладони грелись друг о друга, как о свечи с убийственным пламенем: в конце концов кожу содрёт теплом, а честная нежность и трепет мгновения умрут от обжигающего снега.
— подари, — негромко отозвался ёнджун.
бомгю прекратил хрустеть пальцами. неуверенно протянул:
— это ты… читать продолжил?
он только сейчас рассмотрел, что губы ёнджуна блестят от сахара.
— нет, — ёнджун взглянул на него зачарованно. ресницы смущённо покрылись инеем. — если хочешь.
бомгю зачаровался в ответ. он чуть подался вперёд, пока сотни звёздных гирлянд ослепляли его глаза и рассудок.
лицо ёнджуна ещё никогда не было к нему так близко.
— вообще-то, — сказал бомгю вдруг, отшатываясь на сантиметр назад. — это ты должен дарить. потому что я уже подарил тебе книгу, а ты…
он замолк, потому что улыбка ёнджуна растаяла. она исчезла ровно в тот миг, когда ёнджун наклонился сам и припечатался к его губам своими — пухлыми и тёплыми. бомгю в тот же миг подумал, что его сердце такое же — ох, его тёплое-тёплое сердце, распухшее от чувств — оно вот-вот треснет от нежности.
поцелуй вышел липким из-за шоколадных помадок и снега. бомгю показалось, что они целовались пару бесконечных вечностей как минимум, но всё равно как-то быстро. нечестно сладко и до сумасшествия нежно, согревающе и ужасающе правильно.
но это так похоже на прощание.
— с рождеством, бомгю.
— с рождеством, ёнджун.
бомгю не хотелось думать, что это их последнее рождество. оно ощущалось как первое и единственное: вот-вот родится Иисус, а два мальчика умрут, сцепившись за руки.
— мы ведь не доживём до весны, да? — тихонько спросил он. пугался звука слов — а они всё равно равнодушно прогремели в погибающей тишине.
с каждой секундой он чувствовал, как маленький праздничный фейерверк из пороха и раковых клеток взрывается в его груди всё ярче и ярче: смертельная фантасмагория, фееричная летальность.
ёнджун встретился с ним взглядом — немного грустным, немного счастливым. никак не мог отпустить его руку. а ещё до смерти хотел целовать — до жизни, до самого её конца.
— не доживём.
и добавил, сверкая слабой туберкулёзной улыбкой:
— но я буду рад не дожить до весны вместе с тобой.