Work Text:
Скрипнул ключ в замочной скважине. Лёгкий сквозняк. Хлопок. Шорох одежды.
В доме тепло. Пахнет чем-то родным, вечным, неизменным.
Кадзуха разувается и, шелестя пакетом с едой на вынос, проходит в зал. Там, на подушках вокруг котацу в невероятных позах развалилось три кошки. Рядом с одной из них сидит Томо, прочесывая густую шерсть.
— С возвращением. — Нежно смотрит тот. — Успел до дождя, не промок?
Кадзуха улыбается. Сколько бы раз он ни возвращался в их общий дом, сколько бы ни проводил совместных вечеров, каждый раз, наблюдая такую умиротворенную картину, где-то в глубине ёкает сердце.
Другая кошка зевает, распахивая зубастый рот, потягивается, и направляется к новоприбывшему. Трётся о ноги, преданно заглядывает в лицо своими пронзительными голубыми глазами, требует ласки.
Кадзуха делает шаг к котацу, ставит на его поверхность пакет и наклоняется для приветственного поцелуя. Мягко клюёт сначала в лоб, а потом в сами губы. Они у Томо всегда обветренные, колючие, но оттого не менее желанные.
— Успел аккурат перед первыми каплями. — Снова клевок, Томо ластится как четвертый кот, тянется за каждой крупицей, которую может урвать. — Я взял нам на ужин немного якисобы.
Один из котов уже запрыгнул на стол и лапой бесцеремонно лез внутрь. Кадзуха аккуратно снимает его с поверхности и укладывает себе на колени.
Томо грустно гнёт брови:
— А данго?
Снова поцелуй.
— И данго.
По карнизам начинает барабанить дождь, быстро набирая обороты. В приоткрытое окно дует уже не столько свежий, сколько пронизывающий ледяной ветер. К стеклу прилипло несколько ярко-красных кленовых листьев.
У Кадзухи тяжелеет в животе. Отчего-то он, сколько себя помнил, терпеть не мог дождь. Он бы даже сказал, ненавидел. С первыми каплями всегда приходило то самое тревожное чувство, тяжестью оседающее в каждой клеточке тела тёмной золой. Как бы ты ни старался, её не вымыть. Она могла растворяться, утекать, но фантомные ощущения, зуд, всегда были с ним.
В вязкой темноте за окном, плохо рассеянной холодным светом уличного фонаря, сверкает первая молния, разрезая небо пополам.
Кадзуха дёргается. Побеспокоенная кошка на его коленях недовольно щурится и меняет бок.
Томо кидает на своего парня короткий взгляд, ободряюще мажет ладонью по чужой пояснице, и поднимается, чтобы захлопнуть окно. А после задернуть его тяжёлыми шторами.
Он знает, как Кадзуха реагирует на грозу. Как не может спокойно слышать раскаты грома, наблюдать вспышки рассекающие горизонт.
Сколько они знакомы, кажется, это было всегда. И хотел бы Томо избавить свою любовь от любых страданий, но всё, что в его силах — это лишь накинуть отрез ткани на золотую клетку.
Томо тяжело вздыхает и садится подле Кадзухи, прижимаясь плечом к плечу, согревает чужие ладони своим теплом. Перебирает пальцами, массирует кожу в холодном поту.
— Хочешь, переберемся к нам в комнату?
Кадзуха кладет голову на гостеприимно подставленное плечо и закрывает глаза. Пытается сосредоточиться на бушующих чувствах внутри, что яростно мечутся, то склеиваясь в склизкое месиво, то разрываясь на мелкие кусочки.
— Не стоит. — Кадзуха поворачивает голову и утыкается в мягкую шею. От неё так пахнет домом, что щемит сердце. — Давай лучше поужинаем, пока соба окончательно не остыла.
Томо еле заметно кивает и, прежде чем встать, дарит короткий поцелуй в белую макушку.
Перед уходом, не спрашивая, всё-таки включает небольшой телевизор и оставляет первую попавшуюся музыкальную программу на низкой громкости. Кадзуха рассеянно чешет кота на своих коленях. Два других незаметно перебрались ближе и теперь огораживают мальчика со всех сторон. Их маленькие драгоценности.
Кадзуха закрывает глаза и делает глубокий вдох, проталкивает подступающую панику глубже, обратно, туда, откуда она пришла. Всё хорошо. Всё хорошо.
Томо сейчас вернётся. Он не далеко. С ним все в порядке.
Где-то у мозжечка зудит беспокойство. Паранойя визгливо кричит, что всё не так, что это ложь. Что в их квартире никого кроме него самого нет. Что он один. Что он всегда был один.
С лёгким стуком перед ним ставится тарелка.
Кадзуха открывает глаза, невзначай окидывает обстановку вокруг взглядом. Всё на прежних местах. Ничего не изменилось. Всё в порядке.
Томо заводит разговор о недавно нашумевшем популярном сериале. Ясно, что пытается отвлечь, тонкими пальцами вытащить из удушающего беспокойства.
За окном снова разносится гул грома. Светильник мигает.
Секунда. Но её хватает, чтобы всё вокруг окрасилось в бордовые цвета. На его руках бездыханное холодное тело. На щеках гаснет румянец, на губах нет улыбки, в глазах — света. И больше не будет ни-ког-да.
Вдох.
— Хэй, ты как, любовь?
Кадзуха моргает. Лицо перед ним обеспокоенно хмурится. Но самое главное, оно — теплое, оно — живое.
— В норме. — Очевидно, ему не верят. Томо всегда было тяжело обмануть. Кадзуха выталкивает из себя улыбку. Естественной не получается, спектакль одного актёра на грани фиаско. — Не переживай, всё правда хорошо.
Пальцы судорожно сжимают деревянные палочки крепче. На фоне шум телевизора, под боком мурчание о насущном, за окном непогода, а в голове будто бы выжженная на обратной стороне сетчатки глаз леденящая кровь сцена. Безразличный взгляд, взмах меча, удар молнии, глухое падение тела.
Собственная беспомощность.
Кадзуха пытается сделать вдох. Больше не получается. В ушах оглушающе шумит кровь.
Почему это ощущается воспоминанием?