Work Text:
And I don't know, know, I don't know what I can do for you
You make my heart beat, beat a beat like a drum for you
Everyday it's closer
Don't take it back, no, no, sir
I'll play my favorite part for you
I'm in a strange position
Come on and join where I am at
I'll keep the door wide open for you
This is the part we both love, we cover our skin cause it's so cold
How did I find myself here with you?
Granted you play your cards right, baby I swear I won't fight
I like this game we're playing, do you?
___
Это было тяжело.
Он был повсюду.
Каждый новый день был таким же.
В голове было непривычно.
На душе было странно.
Сердцу было сладко.
Оскару было ничего не понятно.
Будучи человеком расчетливым, он натурально не знал, как с этим работать: попытаться разложить по полочкам, как проблему, или противостоять всеми силами происходящему внутри. При этом также было ясно, что структурировать чувства - это абсурд, неподвластный здравому смыслу. Будет верно сказать, что он буквально мучался. Внутренние битвы были не свойственны Оскару, и если происходило что-то негативное, он принимал это и работал с ситуацией, ведь как раз сражение и непринятие порождают суету, тревогу, хаос, лишние переживания. Здесь принимать не хотелось. Ему было просто нельзя. Нельзя, никак нельзя.
Нельзя испытывать симпатию более, чем дружеского характера, к своему напарнику.
___
Эту кашу заварил тот перелет, посреди которого Оскар нашёл себя с Ландо крепко обнимающимися во сне. Этот образ так въелся в память, что ему казалось, будто он - гипсовая форма для той позы, готовая повторить каждую складку той ночи на своей толстовке и каждый завиток волос друга меж своих пальцев, рисующих этот чудный момент. Он соврал бы, сказав, что не вспоминает об этом каждый день. Каждый грёбаный день. Порой это становится настолько тягостно и странно, что он уже не верит. Такое происходит, когда повторяешь одно и слово много раз подряд, и в результате начинаешь сомневаться в его существовании, кажется, что это просто не имеющая смысла последовательность звуков, которую ты сейчас сам придумал себе в голове. Так и Оскару чудилось, что раз он застал ту ситуацию во сне, это и был, ну... сон..? Или под влиянием чувств его мозг сам "сочинил" её, чтобы потешить жаждущую любви душу...
Какой нонсенс.
Хорошо, если уж это и было правдой... то это было восхитительно. Они не были далеки и немало взаимодействовали тактильно, но ТЕ объятия были другими. Не отчаянными, но очень близкими к чувству нужды в прикосновении, в то же время очень безопасными и правильными, а ещё.. переходящими границы, но с идеальной разумностью, как допустимая погрешность в превышении скорости.
Оскар хотел бы почувствовать это снова.
Итак, один за другим, его будни стали идентичными. Сам того не замечая, он стал мягко цеплять свой взор у загривка Ландо, оставляя следовать за тем повсюду. Однажды он отчётливо увидел, как смуглая кожа на шее покрылась мурашками, что чуть не заставило его облизнуться - готов был поспорить, британец почувствовал взгляд глубоких глаз на себе, а физической реакции, выдавшей его, было невозможно противостоять. Или это от холодного ветерка, пробежавшего по красивым плечам? Захотелось положить теплую ладонь на участок оголённой кожи, прикоснувшись кончиками пальцев к непослушным прядям на затылке. Интересно, что он подумал. Интересно, было ли ему приятно ощутить и узнать, что на него смотрят...
Оскар выбрал для себя идеальную тактику - он не признавал своего влечения, так как не мог себе его логически объяснить, но удовлетворял тихое и требовательное желание тем, что неотрывно наблюдал. Он пытался спросить себя, как так получилось, что его наполняет энергичность и экспрессивность Ландо, его терпкая искренняя эмоциональность высекает искры из сердца, уязвимая смелость привлекает внимание, горячий темперамент заставляет потянуться ближе, уверенная креативность вызывает улыбку... но ответ дать не мог. Чтобы объяснить себе чувства, надо было с ними согласиться. К такому Оскар был не готов. И он предпочёл позволить себе малое, предпочёл просто смотреть. Пусть навязчиво, пусть неотрывно, пусть очевидно... но он был убеждён, что это самое невинное, что он мог делать. Разве можно судить за взгляд, предъявить обвинения за него? Будто кто-то способен запретить ему такую вольность, как естественный процесс созерцания. Ничего незаконного, ничего неправильного, только лёгкое ощущение безнаказанности, которое позволило Оскару игриво оставлять свой взор на напарнике везде и всегда. На брифинге, на тренировке, в зоне отдыха, в отеле, на медиа-ивенте, в перелете, на площадке для падела, в машине. На затылке, на пальцах, на икрах, на ресницах, на лопатках, на коленях.
На губах.
Ему было все равно, что все давно заметили. Что они сделают? Ландо нельзя спрятать.
Оскар благодарил свою эмоциональную непроницаемость. Он почти не краснел, и внешне никто не мог увидеть, как бьется его сердце, когда Ландо делал что-то ОСОБЕННОЕ. Прикусывал губу, лениво потягивался, смеялся, поправлял волосы, аккуратно устраивал бёдра удобнее на сиденье. Именно поэтому он не хотел отрывать глаз - чтобы не упустить эти детали, являющиеся целым шоу в честь привлекательности Норриса. В такие моменты ему казалось, что буквально слышит это барабанное соло у себя внутри. Как хорошо, что спортивная подготовка позволяла контролировать дыхание и не давать ему учащаться. Иногда он оглядывался, чтобы убедиться, что никто не заметил, как он судорожно сглотнул, чуть не выдав себя, но и это удавалось скрыть.
А вот лихорадочное сердцебиение никак не усмирить. Возможно, однажды придется принять его как аргумент и свидетельство наличия чувств. К счастью, пока можно просто продолжать смотреть.
К счастью, пока можно не замечать, что Ландо тоже смотрит.
Ему иногда просто чудилось, что когда он поднимает взгляд, то ловит на секунду тот момент, когда напарник спешно отводит глаза от него самого.
Да. Наверное, просто чудилось.
___
Оскар позволил себе прогнать сквозь себя это ощущение. Оно было интересным, хорошим, распаляло интерес к жизни. Предвкушение мероприятия. Такого большого, масштабного, как дебютный новогодний бал для девицы на выданье в девятнадцатом веке. Он знал, что это торжество толком ничего не меняет и на самом деле не является по-настоящему важным, а ценность имеет действительную только для медиа и общественности, но трепет внутри все равно подогревался. Это должно было быть ярко, интересно, красиво. Пусть и такая помпезность не в его скромном стиле, все равно было любопытно почувствовать себя кем-то вроде рок-звезды.
F1-75.
Как у школьника перед выпускным или дискотекой в последний день лагеря, в голове было стойкое ощущение того, что этот-то вечер уж точно перевернет всю жизнь с ног на голову. Случится тот самый долгожданыый медляк, в полумраке кулис раскроется чья-то интрига, под разноцветными огнями танцпола мелькнет робкий поцелуй, свежесть летней ночи и приглушенной музыки подарит первое признание. Предвкушение заставляет тугой узел в животе завязаться под ритм гулкого стука сердца. Суета в преддверии громкой презентации наполняла команду и витала в каждом уголке, казалось, любого помещения, где Оскару приходилось оказаться. Ему нравилось видеть людей в спешке с высоты своего спокойствия, разбавляемого лишь трепетом в душе перед блеском торжества. Он, не прекращая, тепло улыбался, выдавая этим то, что и его забавляет и радует происходящее, и легко следуя за указниям тех, чьим искусством была эта подготовка. Удивительные люди. Вот у кого точно вся жизнь - праздник. Он с интересом наблюдал за их работой, не сопротивляясь и размышляя о том, что он - профессионал на гоночном треке, а они - в закулисье любого праздества, в костюмерных, в гримёрках...
К слову о гримерках. Это было настолько непривычно, что он уж наверняка ощущал себя оперной дивой или солистом музыкальной группы, сидя в своей собственной первой гримёрке. Да уж, все это дело требовало выглядеть идеально - выступление с презентацией, красная доржка... Красная дорожка. И все-таки современная формула-1 - это виртуозный шоу-бизнес! Он усмехнулся. Немного комично, но все-таки он считал, что залужил подобные отблески помпезности, поэтому в тайне наслаждался этой игрой в суперзвезду. Оскар ухмыльнулся своей роли в этом маскараде, дописывая одной рукой пост в твиттере, пока на второй стилист подкалывала булавками рукав пиджака, который сейчас окончательно подгоняли под его мерки, прежде чем оставить на высокой вешалке. Ему нравилось, как о нем и его образе заботились, ведь наряжаться и прихорашиваться он не привык. Это было приятно.
Приятной стала и внезапная пустота комнаты, когда шумная толпа наконец оставила его одного. До выхода под всплески вспышек, аплодисментов и голосов оставалось совсем немного, и окончательно собраться и подготовиться ему предстояло самому. В несколько широких шагов Оскар пересек комнату, и, распахивая окна, позволил свежести сырого британского воздуха обволакивать собственное тело, лишенное прикрывающей его ткани. Белоснежная выглаженная рубашка висела рядом с пиджаком, и он тянул время, желая как можно дольше почувствовать туманную прохладу на оголённой светлой коже. Обхватив плечи руками, он подумал о Ландо. Непривычно много людей в его физическом и моральном личном пространстве сегодня заставляли его ощущать, будто те способны прочитать его мысли. Поэтому он намеренно избегал образа напарника в своей голове весь день, но сейчас было наконец можно. Можно представить, как естественно будет вести себя Норрис в этом потоке гламурной и веселой суеты под софитами. Как искренне будет улыбаться, как филигранно станет использовать фирменно кокетливые фразы, как прекрасно впишется в эту картину мира обожаемых знаменитостей.
Как красиво он будет выглядеть.
Оскар не предполагал, что такие шоу будут частью его работы, в которой он просто сидит за рулем быстрой машины. Но у этого были и свои плюсы, и Ландо, однозначно, являлся одним из них. Они виделись в этой суматохе только мельком, и ему не терпелось разглядеть копну идеальных кудрей снова, уже при полном параде. Улыбаясь, он запрокинул голову в потоке ветерка, пройдясь теплыми ладонями по своей шее. Приятные мысли, приятный вечер, приятные чувства. Кажется, была пора собираться, и Оскар набросил на плечи рубашку, сосредотачиваясь на хрустящей ткани и упрямости новеньких пуговиц под его аккуратными пальцами. Он не стал закрывать окна, потому что ему нужен был охладитель для разгоряченного предвкушения в душе, и, обернувшись, поймал свое отражение в зеркале. Следовало признать, мастера поработали на славу. Он считал себя привлекательным, но сейчас эта нейтральная красота была особенно отчетлива благодаря профессионализму правильных людей. Задумавшись, он сел за туалетный столик, разглядывая себя теперь еще ближе. Старательно уложенные немного непривычно для стиля "провести один раз всей пятерней" волосы, мягкая кожа, густые брови, добрые глаза...
Интересно, Ландо видит его таким же?
Оскар потянулся рукой к плотному воротнику рубашки, расстёгивая верхнюю пуговицу, которую он, задумавшись, забыл оставить свободной - это всегда было слишком туго для его шеи, когда услышал щелчок двери за своей спиной. Продолжая сохранять зрительный контакт со своим отражением, он заметил за спиной движение, тающее в волне развевающейся шторы. Задорный знакомый голос с местным акцентом, прерывающийся звуком лопания надутого от жвачки пузыря.
- У тебя холодно.
Казалось, он хотел сказать что-то еще, быть может, привычный подкол о том, что он обогнал напарника даже в сборах на мероприятие, но в тихой пустоте комнаты, прореженной обволакивающим светом от ламп зеркала, повисли любые слова. Они были ненужными и нелепыми, а гармонично вписывалось лишь молчание. Как же он все-таки прекрасен. Ландо встал подле Оскара, положив руки ему на плечи и изучая самого себя напротив. Удивительно, как меняются доступные для взглядов возможности с появлением зеркала. Они оба могут смотреть в глаза Ландо, при этом не располагаясь визави. Зачем он пришел? Поторопить? Нет. Зачем стоит так близко, заставляя воздух наполняться электрическими разрядами того самого ожидания блестящей кульминации? Оскар тщетно пытался разглядеть ответы в зелено-голубых радужках, бесстыдно растворяясь в них под аккомпанемент стука своего сердца, уже пустившегося в пляс. Вдруг на нем сверкнула улыбка, что сначала отразилась в завитках ресниц, а после растеклась по очертаниям игривой верхней губы, и британец перевел взор на напарника, не отрываясь от зеркала. В помещении стало совсем тихо, и оба перестали дышать, как будто своим взаимным взглядом, пронизанным сквозь зеркало, они открыли путь в другое измерение. Эта связь существовала только там, в отражении их мира, и от того контакт казался на грани магии и настоящего.
Как-то нарочито медленно кудрявая голова опустилась к пойманному в ловушку пальцев плечу, и теперь их лица были совсем рядом, глаза на одном уровне, между щеками искрящееся ощущение. Пиастри теперь мог смотреть снова на самого себя, отчетливо видя при этом каждую тень эмоции на том, зеркальном Ландо, а еще чувствуя на своей коже не менее освежающий, чем лондонский ночной воздух, аромат ледяной мяты. Это дополняло дереализацию - Оскар отчетливо помнил из своих постоянных наблюдений, что тот предпочитал какую-то цитрусовую жвачку, чей солнечный запах очень ему подходил и иногда даже тянулся за парнем невесомой лентой.
А тут - мята...
Почему-то всерьез задумавшись именно об этом, он неожиданно резко отметил закрутившийся в животе приятный водоворот, подобный сладкому предчувствию, и, очнувшись от мыслей, затуманивших глаза, увидел, как Ландо поворачивается в его сторону с очень медленным взмахом ресниц, а после плавно прижимается губами к усыпанной родинками щеке.
Этот уверенный и совершенно внезапный поцелуй расплывается на коже Оскара, как соскользнувшая с кончика кисти в каплю воды акварель, заливая краской лицо, душу, сердце, взрываясь внутри пёстрым фейерверком. Он распахивает глаза от удивления и с тихим звуком немного приоткрывает губы, замечая, как Норрис, не разрывая теплый контакт, устремляет взгляд из-под прикрытых прежде век прямо на него самого. В голове все переворачивается, и это просто сумасшествие - они смотрят друг на друга сквозь зеркало, обнажая все, казалось бы, неотразимые, но в эту минуту доступные именно лишь в отражении чувства, пока прикосновение нежных губ отпечатывается на потрясенном лице.
Замедленное пространство обрывается вместе с тем, как Ландо мажет кончиком носа по чужой щеке, и, оставив воздушные следы контакта на его плечах, отстраняется и спешно уходит.
Оскар поднимается как в тумане, накидывая пиджак и продолжая пялиться в зеркало - что, черт возьми, он только что там видел?.. Он тряхнул головой. Сейчас нужно очень постараться собраться с мыслями и выйти туда, к вспышкам огней и шумной толпе, не оплошать перед публикой, оставить о себе хорошее впечатление, не подвести имидж команды, ответить на вопросы журналистов...
Он прикоснулся подушечками пальцев к собственной щеке.
...но разве можно быть спокойным, когда на коже остался перманентный отпечаток совершенно настоящего мятного поцелуя?