Archive of Our Own

Если бы Гаара умел испытывать ужас, то именно эта эмоция его сейчас и захлестнула бы.

Но Гаара ужасаться не умеет, поэтому он стоит посреди своего рабочего кабинета и тяжёлым взглядом сверлит роскошный букет алых роз, лежащий на столе.

На его. Рабочем. Столе.

Гааре не знакомо чувство страха, а вот с желанием (вылететь из кабинета, здания, деревни, добежать до какого-нибудь отдалённого бархана, воткнуть в него голову и наконец-то уже заорать от захлёстывающей паники) взять отпуск и попутешествовать он справляется сейчас с трудом.

Ему настолько сильно хочется сбежать, что у него горят пятки, и он одним лишь усилием воли удерживает себя на месте. Закрыв глаза, он представляет, как зарывается головой в песок посреди пустыни и лежит, не двигаясь, и никого и ничего вокруг нет. Особенно цветов. Эта картина умиротворяет, дарит ощущение покоя и защищённости. Он делает глубокий вдох и чувствует, что приступ истеричной паники постепенно сходит на нет.

Пустыня… Песок… Полное восхитительное одиночество… Как же хорошо…

— О, сегодня уже розы! А твой воздыхатель становится всё решительнее! Ещё недавно это были всего лишь фиалки! — громкий весёлый возглас Темари, вошедшей в кабинет, разбивает идиллическую фантазию вдребезги.

— Это отвратительно, — признаётся Гаара сестре, потирая переносицу двумя пальцами.

Темари подходит к цветам, трогает их в восхищении.

— А по-моему, это просто прекрасно, — вздыхает она, и её взгляд становится мечтательным. — Вот если бы мне подарили розы…

— Ты бы их засунула в глотку подарившему, — подхватывает Канкуро прямо с порога, но, заметив букет, добавляет с ехидцей:

— Гаара, видимо, самый красивый ребенок в нашей семье — какие сильные эмоции он в ком-то…

Договорить ему не даёт увесистая папка, метко брошенная ему в нос — у Темари отличный прицел. Канкуро тихо шипит, потирая пострадавший участок тела, Темари удовлетворённо улыбается, а Гаара делает ещё один глубокий вдох.

— Успокойтесь, — как можно более ровно произносит он, стараясь подавить в себе порыв оторвать всем присутствующим (и себе заодно) головы. — И выкиньте цветы.

— Гаара! — возмущённо восклицает сестра.

— Выкиньте. У меня тут не оранжерея, — твёрдо говорит Гаара и выходит из комнаты.

Его таинственный поклонник допекает его уже третью неделю, и сначала это были действительно фиалки — не претензия, а лишь скромное признание в своих чистых и искренних чувствах (как пояснила Темари… женщины ведь в таких тонкостях разбираются лучше), но сегодня на столе появились розы — а это уже уверенное заявление о решительном намерении отстаивать свои права. Та же Темари и объясняла на прошлой неделе значение тех или иных букетов, и Гаара, на свою беду, запомнил, оттого и впал в истерику — никаких посягательств на его личную свободу он не терпит, но и резко отталкивать от себя людей нынче опасается, поэтому он и дышит слишком глубоко — что делать? И (оторвать бы всё, что болтается) внушить бы этому безумцу, что такие действия неуместны, вот только он неуловим: скорее всего, у него какие-то пособники из охраны, иначе его бы давно уже раскрыли.

Гаара в очередной раз тяжело вздыхает. Не было печали, но, ко всему прочему, с сегодняшнего дня в Суне будет не протолкнуться: завтра здесь начнётся экзамен на джонина, а это значит, что теперь в родной деревне будут находиться опытные шиноби, прекрасно ориентирующиеся не только в местности и техниках, но и в человеческой психологии. А Казекаге, лицо принимающей стороны, морально раздавлен.

— Гаара, привет! — раздаётся на весь коридор восторженно-оживлённое, отвлекая от тяжёлых мыслей.

Гаара снова вздыхает — теперь уже обречённо: Рок Ли не вовремя тут появился, совершенно не в тот момент, когда хочется (можется) контактировать с людьми. Пятый Казекаге смиренно готовится к долгим, пышным вступительным речам своего друга, но тот, замерев на расстоянии шага, лишь выдыхает, неловко пряча взгляд:

— Гаара… Давно не виделись, а ты всё хорошеешь.

Гаара медленно моргает, пытаясь мысленно перевести для себя неоднозначное приветствие, но не успевает переварить реплику Ли, как в пределах видимости возникает Неджи.

— Казекаге-сама, доброе утро, — с неизменным достоинством приветствует гений клана Хьюга, тоже почему-то избегая смотреть ему в лицо.

Гаара бегло осматривает себя, потому что ощущение, что он выглядит как-то неприлично, его не покидает. Но всё нормально: брюки, кофта, жилет — всё на нём, всё на месте. Так почему же коноховцы не смотрят ему в глаза, почему они избегают его взгляда?

— Всё в порядке? — слетает с его губ даже раньше, чем он успевает это осознать.

— Да!!! — восклицают оба с готовностью и одновременно. Краснея. Тоже одновременно.

И Гаара мучается ощущением, что он что-то упускает.

— Тоже на экзамен? — говорит он дежурно-бессмысленное.

— Ага! — так же хором откликаются Ли и Неджи, по-прежнему рассматривая пол, потолок, стены — всё, кроме Гаары.

Воцарившуюся неловкую паузу прерывает Темари. Открывая дверь, она успокаивающе воркует:

— Гаара, мы всё убрали! — и демонстрирует красный веник в своей руке.

Гааре почему-то чудится, что коноховцы выглядят разочарованными. С чего бы это?

— Спасибо, — выдавливает из себя он, проходя (наконец-то!) в свой собственный кабинет.

Представители Деревни Скрытого Листа следуют за ним, хоть он их и не звал. Надеялся побыть в одиночестве, но — не сложилось. «Ну и ладно… — думает он, с облегчением усаживаясь в свое кресло, — главное, что гербариев здесь нет»

Неджи молча замирает у окна, Ли (очевидно, чтобы не терять время даром) начинает делать приседания, и Гааре кажется, что на его рабочем месте почему-то возник то ли цирк, то ли отделение больницы, где держат помешанных.

Настоящее безумие.

— Гаара, привет, — заглядывает в кабинет Шикамару, — можно я тоже у тебя спрячусь, чтобы бремя организационных вопросов не легло на меня?

— Да, конечно, — кивает Казекаге, мысленно проклиная все скрытые деревни, все экзамены и всех шиноби мира.

— Спасибо, — мимолётно улыбнувшись, Нара проходит в кабинет и расслабленно растекается по стулу, прикрыв глаза.

Гааре дурно. От обилия посторонних в его личном пространстве. От шума, создаваемого Ли, ведущим подсчёт упражнений вслух (двести двадцать три, двести двадцать четыре…), от бросаемого украдкой внимательного взгляда Хьюги (он и без Бьякугана, кажется, в саму душу заглянуть может).

И всё плохо.

Но всегда может быть хуже.

Потому что дверь распахивается, и один из шиноби из личной охраны Казекаге заходит в комнату с большой белой коробкой в руках:

— Казекаге-сама, вам тут… Посылка.

Парень тушуется, когда ставит свою ношу на стол перед Гаарой и добавляет:

— Она безопасна… Мы пр… проверили.

И вылетает из кабинета, словно за ним все Биджу гонятся.

«Только не это», — безнадёжно стонет про себя Гаара, внутри него поднимается волна настоящего… ужаса. Да, совершенно определённо, это уже ужас. Потому что он догадывается о причинах поспешного бегства подчинённого: в таких белых коробках почтальоны всегда приносят что-то специфическое и при этом крайне… недвусмысленное.

— Что это? — оживляется Шикамару, беззастенчиво распаковывая коробку.

«Нет!» — вопит в Гааре все его естество, но можно ли остановить Нару, если он неожиданно выныривает из спячки?

— Ого! — восклицает Шикамару, вытаскивая что-то чёрное и шёлковое.

Он ничтоже сумняшеся разворачивает ткань — и это оказывается кимоно. Гаара едва заметно выдыхает с облегчением: ещё не самое страшное, что могло быть — например, месяц назад ему прислали (о боги) приторно очаровательный кошачий хвостик, который закреплялся в… Он закашливается, вспоминая, как его потом несколько дней искоса разглядывали все подчинённые (и кто бы научил личную охрану держать язык за зубами?). Ну как же, Пятому Казекаге дарят анальные пробки, и он всё ещё не разорвал на молекулы человека, осмелившегося на такой поступок.

— «Я представляю тебя в нём, абсолютно обнажённого — под», — запнувшись на предпоследнем слове, неуверенно читает Неджи записку, выпавшую из кимоно.

«Обнажённого — под…»

Гаара знает, чьи бесстыдные сексуальные фантазии только что были озвучены Хьюгой, зардевшимся от смущения. И всё же, кимоно и записка — это терпимо, до хвостика, кажется, была…

— Кто это? — внезапно звенящим голосом вопрошает Ли, сбивая с мысли.

Гаара не помнит ни одного случая, чтобы тот выглядел настолько угрожающе-мрачно. Как не помнит и того, чтобы Хьюга казался таким оскорблённым.

— Кто это? — настойчиво повторяет вопрос Ли.

Шикамару многозначительно хмыкает, доставая из коробки ещё один подарок. Небольшой сувенир, который мгновенно приковывает к себе взгляды всех присутствующих, и Гаара чувствует, как его щёки затапливает краска стыда.

Белая фигурка — и в ней слишком явно угадываются черты, которые он видит каждый день. В зеркале.

Миниатюрный Пятый Казекаге, одетый в свободное кимоно, спадающее с одного плеча, стоит, в сладострастном порыве чуть запрокинув голову и скользнув одной рукой под свою одежду, ласкает себя… Фигурка не раскрашена, но Гааре кажется, что зрачки у неё огромные, чёрные, а губы ярко-алые, зацелованные. Откровенная, развратная картина на грани пошлости.

Настоящий, — в реальную величину, — живой Пятый Казекаге густо краснеет, чувствуя себя нагим — а ведь он полностью одет: статуэтка слишком реалистично передает все его черты, каждый изгиб его тела. И даже несмотря на наличие кимоно, она выглядит очень… голой.

— Талантливая работа, — бормочет Шикамару, передавая в аристократически длинные пальцы Неджи подарок, адресованный Гааре.

Это произведение действительно искусно — Гаара не спорит, потому что даже ему чудится, как развеваются от каждого движения воздуха полы кимоно, открывая всё, что он не готов был бы продемонстрировать окружающим.

Слишком хорошая работа, до нервного кашля.

— Это глина, — сдавленно констатирует факт Ли и поднимает взгляд на Гаару, впервые за всё это время. — Это тот Акацуки, которого мы видели, когда спасали вас, Казекаге-сама? Разве он жив?

Дейдара жив. Что ему станется… И он прислал очередной подарок, ведомый своим неудержимым желанием дразнить Казекаге. Дейдаре доставляет удовольствие ставить его в неудобное положение, подрывник находит это забавным. И бороться с этим бесполезно.

— Да, — неловко подтверждает он догадку Рока.

Чёртов Дейдара, когда он уже угомонится?

— И вы, Казекаге-сама, позволяете ему так вести себя? — в явном осуждении поднимает свои тонкие брови Хьюга.

Гааре парировать нечем. Попробуй заставить Дейдару делать то, что ему не нравится, попробуй вынудить его сдержаться…

— Если вы думаете, что его так легко словить, то вы ошибаетесь, — говорит он с неожиданно вспыхнувшим раздражением. — Допрашивать посыльных бессмысленно — Акацуки нигде не задерживаются.

Никто не реагирует на реплику — все три взгляда вновь обращены к сувениру. Ли закусывает нижнюю губу, Шикамару хмурится, что-то усердно обдумывая, а Неджи трогает полы кимоно, словно проверяет, не раскроются ли они.

Это уже чересчур.

Гаара резко выхватывает фигурку из рук Хьюги и, не глядя, швыряет её в ящик своего стола — ещё к нескольким глиняным творениям неуёмного Акацуки, таким же несдержанно пошлым и детальным. Подрывник невыносим, но с его специфическим чувством юмора и наклонностями Гаара уже смирился, а вот то, как ведут себя его старые знакомые — друзья! — не лезет ни в какие ворота!

— Мне нужно работать, — невежливо, с очень прозрачным намеком, заявляет он гостям.

Коноховцы вздрагивают, словно выныривая из-под гипноза, и поднимают головы. Взгляд у Нары проницательный, острый, а вот у Ли и Неджи — остановившийся, тяжёлый. Гаара непроизвольно ёжится, на него вновь нахлынывает желание (подать в отставку, убежать на край земли и тихо там умереть) взять отпуск.

И попутешествовать.

И не видеть всех этих людей лет десять. А лучше — вечность.

— Нам пора, Казекаге-сама, спасибо, что уделили нам время, — бесцветным голосом произносит Неджи, разворачиваясь в сторону двери.

Потемневший лицом, нахохлившийся Ли и глубоко задумавшийся Шикамару молча выходят следом.

Он стоит около лабиринта, в котором будет проходить один из этапов экзамена, и размышляет о том, что некоторые ходы вышли слишком примитивными. Следовало бы, конечно, уделить этому вопросу больше внимания, но теперь, наверно, уже и не успеют всё перестроить.

Сзади раздаётся грохот, и кто-то едва не впечатывается в Гаару, но его останавливает песок — возможно, не слишком бережно, вот только неизвестный сам виноват: не стоит пытаться подобраться к Казекаге со спины, это чревато травмами. Оглянувшись через плечо, Гаара замечает, что нарушителем его уединения является всего лишь Рок Ли, который лежит сейчас на земле, судорожно глотая воздух, и в его больших круглых глазах плещется почти благоговейный ужас. Песчинки с лёгким шелестом скрываются в сосуде, а Гаара возвращается к созерцанию лабиринта.

А что, если…

— Гаара, — громко перебивает его мысли Ли, шумно отряхивая свою одежду. — Я хотел бы с тобой поговорить, ты свободен?

Казекаге вновь бросает взгляд назад: коноховец слегка покраснел, волосы у него растрепаны, но весь его вид непривычно решительный. К Року Ли он, в общем-то, относится неплохо, вот только сегодня, с самого утра, с того самого момента, как увидел на своём столе вульгарно дорогой веник, он находится не в духе и больше всего на свете желает сейчас, чтобы его оставили в покое.

— Гаара, — твёрдо повторяет Ли, — давай прогуляемся.

Тот медлит, придумывая относительно вежливую формулировку, чтобы отказаться от предложения, но Ли тихо добавляет:

— Пожалуйста…

И Гаара, горько вздохнув (в очередной раз!), послушно кивает.

Они идут по пыльной улице Сунагакуре, и прохожие перед ними расступаются. Коноховец молчит, Казекаге тоже не стремится завязать разговор, в голове у него тяжело перекатываются мысли о грядущем экзамене и, почему-то, о чёрном кимоно: визуально оно выглядит очень мягким, а шёлк, должно быть, приятно холодит кожу в жаркие ночи в родном климате…

— Гаара, — внезапно прерывает тишину Ли, повернув к нему голову, — скажи мне, ты не любишь цветы?

Ли кусает губы, заламывает руки — это удивляет, ведь, как правило, этот парень всегда полон энтузиазма и оптимизма и не умеет отчаиваться. Но сейчас он кажется подавленным, неуверенным и очень, очень сильно нервничающим.

— Цветы дарят девушкам, — мгновенно раздражаясь, отвечает Гаара, уже не обращая внимания на необычно ведущего себя друга. — А я, как мне верится, всё-таки не девушка.

— Цветы — это же лучший способ рассказать о своих чувствах, не важно, кому! — резко возражает Ли, уже, видимо, справившийся со своей мгновенной слабостью. — Они так многогранны и полны смысла! Неужели ты не понимаешь?!

Казекаге, впечатлённый жаром, с которым коноховец выпалил свою речь, удивлённо косится на него. На щеках Ли выступил румянец, его кулаки сжимаются, а в глазах сверкает какая-то сильная эмоция.

Почему он так разошёлся из-за такой мелочи?

— Что я должен понимать? — ровно уточняет Гаара, на всякий случай отходя подальше от слишком оживившегося коноховца.

Но тот порывисто берёт его за руку и притягивает обратно к себе — и даже ближе, чем прежде. Непростительно близко. Так близко, что теперь они едва не касаются друг друга кончиками носов.

— Что я предлагаю тебе своё сердце и готов бороться за твоё, — неожиданно понизив тон до шёпота, произносит Ли, неотрывно глядя в глаза. — Я могу дарить что-нибудь другое, раз цветы пришлись тебе не по душе. Мы можем сходить сегодня на свидание?

Казекаге медленно прикрывает веки. Должно быть, его хватил солнечный удар, и сейчас он мучается бредом, а на самом деле он лежит в своей кровати, над ним хлопочут медики, а Ли рядом вообще нет — не мог же он и правда городить такую ерунду про сердца и цветы.

Когда он так же медленно распахивает глаза, картина вокруг, к его глубочайшему сожалению, не меняется: он по-прежнему стоит посреди пыльной улицы родной деревни, и напротив него по-прежнему вплотную застыл Рок Ли, и по его лбу стекает струйка пота. Очень странный солнечный удар, очень странный, продолжительный горячечный бред.

Гаара мягко отталкивает от себя образ, вызванный так невовремя случившимся недомоганием, и отходит на два шага назад.

— Мне нужно вылечиться, — спокойно говорит он иллюзии, почти дружелюбно улыбаясь ей. — Мне голову припекло, я скоро проснусь, всё хорошо, Ли, всё будет хорошо.

— Думаешь, я тебе снюсь? — растерянно переспрашивает тот, тоже машинально отходя дальше.

— Ну конечно, иначе и быть не может, — кивает Гаара, радуясь, что больной кошмар всё же поддается контролю, и что мираж готов к нормальному диалогу.

Значит, ещё не всё потеряно. Но какой же всё-таки неприятный сон, у него и так не слишком много друзей, а теперь коварное подсознание пытается разорвать одну из тонких ниточек, связывающих его с человечеством… Это несправедливо.

Разворачиваясь в сторону дома, он вежливо добавляет:

— Ты приходи потом, когда мне станет лучше. Может, сходим поужинаем, поговорим, мы же с тобою друзья.

— Мы не друзья! — Рок Ли едва не подпрыгивает от возмущения и в пару широких скачков вновь оказывается рядом, вновь хватает за руку.

Пальцы у Ли сухие, жёсткие, а на ладони мозоли, и Гаара тут же вспоминает, что этому парню поддаётся лишь тайдзюцу, что предполагает неимоверно насыщенные физические тренировки — когда так чётко ощущаешь прикосновения, начинает казаться, что это и вправду не сон.

— Я не хочу дружить с тобой, Гаара, мне мало этого, — горячо выпаливает коноховец, взволнованно хлопая длинными редкими ресницами. — Тебе это не снится, я правда сказал то, что сказал.

Прохожие недоуменно косятся на них, и Ли, быстро оглядев улицу, затаскивает Казекаге, уже начавшего сомневаться в иллюзорности происходящего, в маленький тупик между домами.

— Гаара, — пылко говорит Ли, опускаясь на одно колено и по-прежнему крепко сжимая руку, — давай совместим наши Силы Юности, вместе мы затмим сиянием весь мир. Наша любовь станет солнцем, которое будет всегда освещать наш путь.

Гааре отчаянно хочется проснуться, но железная хватка сильных пальцев неотвратимо приводит к одному выводу. —

Это не бред. Всё по-настоящему. Рок Ли из Конохагакуре действительно замер сейчас в неуместно торжественной позе, пытливо всматриваясь в его лицо.

И ждёт ответ.

— Прости, моё сердце уже давно и безнадёжно занято, — торопливо выдаёт Казекаге первое, что приходит в голову, аккуратно высвобождая свою руку из тисков сжавшихся пальцев. — Я очень люблю этого человека, не могу без него жить. Прости меня, Ли.

Коноховец каменеет от горького разочарования и даже не поворачивает голову, когда Гаара вылетает из тупика.

Гаара несётся между домами, боясь оглянуться и увидеть погоню. Он сказал Року Ли, что любит другого! Не придумал ничего лучше, чем обидеть человека наиболее болезненно — заявив, что есть кто-то важнее!

Обогнув один из домов на повороте, он не успевает притормозить и с размаху впечатывается лицом в чью-то крепкую грудь.

— Казекаге-сама, что-то случилось? — обеспокоенно произносит знакомый голос, и чужие руки заботливо подхватывают его, не позволяя упасть.

— Всё нормально, — отзывается Гаара, выпрямляясь и отталкивая от себя поддержку, которая ему уже не требуется.

В огромных светлых глазах парня, стоящего напротив него, мелькает слабая тень сожаления. Неджи Хьюга, как всегда собранный и полный собственного достоинства, сейчас окидывает Гаару цепким, внимательным взглядом, и от этого становится немного не по себе. В голове вихрем проносятся воспоминания о событиях сегодняшнего дня: Ли и Неджи стараются не смотреть в глаза, мрачнеют, когда видят подарки Дейдары, недовольные не слишком радушным приемом, выходят из кабинета… Ну, конечно! Наверно, Хьюга, как близкий для Рока человек, знает о его… чувствах к Гааре, и огорчился за него. И теперь разглядывает так пристально, очевидно, тоже потому, что понял, от кого спасается позорным бегством Пятый Казекаге.

— Вы отклонили предложение Ли? — без обиняков спрашивает Неджи, тем самым подтверждая догадку.

Гаара тоже не видит смысла скрывать уже известное и коротко кивает, тщательно поправляя сбившийся жилет и пытаясь прийти в себя. Казекаге… Бежал от собственного дру… хорошего знакомого, который сказал совершенно не то, что хотелось бы услышать. Растерялся под неожиданным напором, показал себя в самом неприглядном свете, никакой выдержки.

Хьюга терпеливо молчит, и Гаара чувствует, как напряжение, сковавшее шею и плечи, постепенно уходит, возвращая привычное спокойствие и невозмутимость. Рок Ли вряд ли предпримет ещё одну попытку добиться расположения Казекаге, он неглупый парень и поймёт, что насилу мил не будешь.

Жизнь начинает казаться вполне сносной, и Гаара, забыв о присутствии другого человека, погружается в размышления о необходимости усложнить лабиринт в кратчайшие сроки, как вдруг Неджи подходит вплотную и вежливо осведомляется:

— Казекаге-сама, раз Ли оказался не в вашем вкусе, как насчёт того, чтобы поужинать сегодня со мной?

Гаара несётся по коридору в сторону своего кабинета. Сердце стучит так быстро и гулко, что, кажется, сейчас выпрыгнет из груди, от ужаса и беспомощности к горлу подкатывает тошнота: он за полчаса отверг двух людей, которых ещё утром считал своими друзьями, пусть и не лучшими.

Гений клана Хьюга был неизменно учтив, но свою позицию обозначил сразу, чётко и твёрдо. У Гаары зубы ломит от того, как упорно он пытается сдержать в себе отчаянный крик «Да вы все с ума посходили!», потому что в голове всё ещё звучит признание Неджи: «Вы мне нравитесь». И ему вновь пришлось сбежать, воспользовавшись уже давшим результат оправданием «Извини, до смерти люблю другого». Гаара понимал, что такая формулировка — худшая из всех возможных, но язык без труда смолол уже засевшую в сознании фразу, и вернуться в прошлое, чтобы исправить всё, возможным не представляется.

Выбегая из-за поворота, он с размаху впечатывается в чью-то крепкую грудь. Ему хочется застонать от ощущения дежавю — и от неизбежности разговора, потому что его подхватывают сильные руки, а над ухом раздаётся знакомый голос:

— Гаара, так вот ты где, а я всюду тебя ищу.

— Зачем? — осторожно уточняет Гаара, принимая вертикальное положение и поправляя сбившийся жилет.

Он попал в какой-то цикл событий, и если Шикамару Нара, стоящий сейчас перед ним, скажет что-нибудь о свиданиях, то он взвоет.

— Да я тут… — внезапно мнётся всегда уравновешенный Шикамару, засовывая руки в карманы.

Казекаге с подозрением оглядывает его с ног до головы: коноховец волнуется, прячет взгляд, беспокойно перекатывается с пятки на носок. И Гаара тоже начинает нервничать.

Если он только попробует сейчас…

— На свидание пригласить хотел… — выдавливает из себя Нара, крайне внимательно рассматривая собственную обувь.

У Гаары дёргается правое веко, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки — песок из сосуда медленно начинает собираться в непроницаемую стену за его спиной. Как хорошо, что в любой момент можно спрятаться в песчаную сферу и никого не видеть!

Казекаге планирует именно так (некрасиво и смешно) уйти от неприятного диалога, но Шикамару заканчивает своё предложение по-другому:

— … Темари. И мне нужен твой совет.

— Какой? — выдыхает Гаара с облегчением, расслабляя судорожно сжавшиеся пальцы.

Слава всем богам, хотя бы Шикамару оказался нормальным!

— Что ей нравится? Я хочу что-нибудь подарить, а в голову ничего не идёт, но ты же её брат, ты точно знаешь, что она хотела бы получить, — частит Нара, краснея, и Гааре неожиданно хочется рассмеяться от того, как сейчас переживает этот обычно хладнокровный человек.

— Купи ей букет алых роз, она от них без ума, — с трудом сдерживая улыбку, говорит Казекаге и аккуратно огибает Шикамару, чтобы пройти в кабинет.

— Алые розы? — переспрашивает тот с лёгким беспокойством в голосе. — Это ведь что-то серьёзное значит, да? Я к серьёзному не готов!

Гаара не собирается отвечать — ему бы самому прийти в себя, а уж узнать детали Шикамару может и у Ино. Невыносимо хочется запереть за собой дверь и усесться в любимое кресло. И подождать, пока дрожь в руках пройдёт, а мысли в голове перестанут скакать, словно суетливые блохи.

В нескольких метрах от заветной цели ему преграждает путь Азуми, молодая куноичи, на время экзамена выполняющая роль его помощницы. Исполнительная, предвосхищающая его задания, ответственная работница, вот только почему-то всегда краснеет и смотрит в пол, когда его видит…

Ох, неужели и она?..

Азуми робко улыбается, прикасаясь к его плечу:

— Казекаге-сама, вы сейчас свободны? На сви…

На роковых, страшных, осточертевших звуках Гаару наконец-то накрывает волна уже неконтролируемой паники. Этот безумный день со свиданиями, на которые он не хочет, никогда не закончится, что ли?!

— Нет! — с трудом не сорвавшись на истеричный крик, резко отвечает он, пятясь в другой конец коридора — к выходу из здания.

— Что «нет»? — искренне изумляется помощница, но неумолимо идёт за ним, протягивая руки.

— Всё «нет»! — всё же вопит Гаара и, едва не споткнувшись об порог, вылетает за дверь, не чуя под собой ног.

— Нара-сан, что-то случилось с Казекаге-сама? — растерянно смотрит Азуми на Шикамару.

Но тот, погружённый в собственные мысли, выдаёт лишь:

— День неудачный у него.

— Жаль, — тихо вздыхает девушка и бредёт обратно в сторону своего кабинета. — Я хотела обратить его внимание на то, что на свитках с картами для экзамена я обнаружила ошибку. Можем ведь и не успеть исправить…

В душе он включает воду погорячее, чтобы смыть с себя впечатления этого безумного дня. Всё встало с ног на голову, он обидел двух своих хороших знакомых (не друзей, жаль, не друзей), и это при том, что сам экзамен ещё даже не начался. И Азуми, наверно, испытывает дискомфорт от того, что он впал в истерику и накричал на неё. Может, она всё же имела в виду что-то другое? Надо бы завтра извиниться.

Сейчас, заперевшись в своём доме, он почти успокоился, но чувствует себя совершенно разбитым, не готовым к завтрашнему дню.

Ну и жизнь…

Выйдя из душа, он надевает чёрное шёлковое кимоно.

«Обнажённого — под…»

Он усмехается, вспомнив глиняную фигурку, и приспускает кимоно с одного плеча. Из зеркала на него устало смотрит бледный худой парень, с торчащими ключицами и острым оголённым плечом — этот парень ни капли не томный, не сексуальный.

Но Дейдаре он всё равно нравится.

Гаара идёт в спальню и со вздохом облегчения садится на кровать. Двигаться решительно не хочется, и он просто сидит, уставившись в одну точку на стене, и старается ни о чём не думать.

Он не знает, сколько времени проходит в блаженном ничегонеделании, когда чувствует лёгкое движение воздуха от колыхания занавесок на окне. Песок тут же блокирует дверь в комнату и окно — не для того, чтобы запереть здесь человека, пришедшего посреди ночи, а для того, чтобы защитить его от остальных.

Тёплые руки обхватывают Гаару со спины, прячут в кольцо объятий. Сухие губы проходятся по его обнажённому плечу дорожкой поцелуев.

— Я же говорил, что оно подойдёт тебе, — слышит он шёпот в самое ухо и закрывает глаза, чтобы обострить ощущения от прикосновений. — Я же знаю, что тебе нравится всё, что я дарю…

Сильные пальцы проскальзывают под кимоно, сразу к бедрам — и да, Гааре это нравится. Ему до искр под веками нравится всё, что делает Дейдара. И хвостик пошлый тоже безумно нравился, а уж подрывник был в таком восторге, что плюнул на работу и остался с ним ещё на сутки в той маленькой гостинице в соседней стране — это всего стоило, даже осуждающих взглядов подчинённых (и это они ведь считают, что Казекаге всего лишь получает такие подарки, а что было бы с ними, если бы они увидели своего начальника с кошачьим хвостом в объятиях нукенина?..).

— Ты пришел в Суну в неудачное время, Дейдара, здесь сейчас слишком много опытных шиноби, — тоже очень тихо произносит Гаара, уже немного задыхаясь.

— Люблю сложные задачи, это бодрит, м, — насмешливо откликается подрывник.

Гаара откидывает голову назад, подставляя шею под неторопливые поцелуи.

Этот безумный день, наполненный признаниями людей, которые ему не нужны, закончился.

А впереди — безумная ночь, наполненная ласками Дейдары, человека, который никогда не признается, что скучал, который придумает сотню глупых оправданий тому, что приходит сюда из месяца в месяц.

Человека, который действительно нужен Гааре.

И которому нужен он.