Chapter Text
В Припяти было совсем глухо. Ни души. Мертвые осколки трагедии глубоко вонзались в землю, скорбя и молясь, умоляя, абы Боженька смиловался и дал минуту на оду хриплых. Но он не слышал их. Был занят чем угодно, но не помощью безнадежным. Под его натиском смирения оседали здания, молчали леса, а улицы Чернобыля сгорали от беспомощности.
Невозможно представить страну без глаз, но пейзаж Украины меланхолично отображался в моей голове именно так: беспомощная, слепая, отчужденная. Пока её сердце в Киеве функционировало, мозг слепо верил в лучшую жизнь. Такова судьба. Таков приказ свыше. Такова воля Бога.
С момента трагедии прошло около десяти лет. Припять медленно реабилитируется, зализывает глубокую рану и забивает ту медицинскими тампонами; зажимает порез и не дает сочиться крови, лишь тихо шипя от соленых слез, скатывающихся на обрамленную кровью землю. Бедная, бедная страна.. Храни, Боже, этот смиренный народ. Храни и береги. Они молятся, ты слышишь? Плачут, кричат, молчат и спят в молитвах к тебе. Неужели тебя нет, если позволяешь бедным людям унижаться? Какой ты им Бог, когда они умирают за своё будущее.. Был бы ты на этой земле – не было бы здесь нас. Но ты снова дал добро на осквернение этого маленького мирка со своими болями. Миссия твоя, но душа рвется у меня.
Нам отбили.. отвоевали.. выделили небольшой участок земли здесь, пока не пройдет сделка. Сложно спать в доме, где некогда жила семья Поводкиных. О них мы узнали из семейного альбома, который чудом уцелел после событий прошлого. А побродив по архивам от скуки, смогли узнать, что Поводкин - инженер и оператор ночной смены, который работал на энергоблоке в ту злополучную ночь.. Не думал, что Вова заинтересуется тем, чьей душе суждено покоиться в адски холодных землях. Он с нескрываемым интересом копался в бумагах, изучал каждую и потешно читал строки на украинском.
Сбегали мы после полудня, в без десяти семь. Недостаточно поздно, но и сомнительно рано (боялись, что словят). Сидели в архиве при свете тусклой советской лампы, листали дела и говорили о безбожном бреде, который интересовал лишь нас.
Готов поклясться, я видел блеск счастья в глазах Макарова. Он неиронично долго говорил о Припяти, грел нос и сёрбал из моего термоса (который он всегда считал ненужным), изредка устанавливая со мной зрительный контакт, чтоб задать незатейливое «ты меня слушаешь хоть?». Я смеялся и молчал, молчал и смеялся, улыбался и смотрел. Моей Припятью был он. Холодной, злой, бессмертной и амбициозной; той, которую надо спасти.
Я был пленником его трагичных глаз, горько блестящих под лучами желтой лампы. Он не был жив, да и мёртвым не являлся. Искал покой в каждой секунде, но лишь смиренно и оценивающе оглядывал горизонт и растворялся в своём горе. Больше всего это выражалось в архиве, когда он молча подошел к столу ближе, вновь смотря на меня своим неустоявшимся взглядом, подбирая слова для дальнейшего монолога. Но он молчал. Бродил соколиным взглядом по лицу, отчего стало совсем некомфортно и мерзко. Он не ежился, не злился, не печалился и не смеялся. Передо мной стоял труп сенатора.
Помню, как на мой вопрос: «всё хорошо?», он словно переключился с затаенных мыслей на реальность, дважды моргая и кивая, продолжая свой монотонный рассказ, но уже ближе. Слишком близко, чтоб не удержаться взглядом на его лице.
Я старался. Господи, я столько старался не смотреть на него так глупо. Совсем беспомощен и безоружен, как домашняя псина, верно боготворящая хозяина, речь которого даже не понимает, но точно знает каждую команду. Я выглядел в его глазах именно так, уверен. Наш диалог был..
Легче схематично изобразить.
— Ты знал, что в Припяти.. Юр? – он колеблется, когда остается без внимания на импровизированной сцене. Ему нужен интерес, который я уделяю его лицу. Только не губам. Нетнетнетнетнет, не губам.
— Да? – снова нечего сказать. Меня спасает лишь мой умоляющий небесный взгляд - Рай для его эго.
— Ты совсем поник, друг мой. Расскажи о своих печалях, – он обходит мой стул и становится сзади, чтоб не смущать проницательным взглядом. Кладет бережно руку на плечо, слабо сжимая то в подбадривающем жесте. Он ломает мои кости одним незамысловатым словосочетанием, вынуждая бесцельно бегать глазами по комнате в поисках спасения. «Друг мой». Сколько в этих словах было тоски, ласки, заботы и любви. Или всё же жалости? Что он чувствует?
— Меня беспокоит Припять. Мне с трудом дается каждый шаг на этой земле вечной смерти. Здесь сложно спать, сложно есть, сложно думать. Неужели ты этого не чувствуешь? - я осмеливаюсь оглянуться на него, но не был готов столкнуться с его печалью – его лицо не выражало эмоций, но в глазах читалось ветхое согласие.
— Чувствую, Юра, но я об этом не думаю. Тебе тоже стоит не думать об этом, - вижу, как он врёт. Совсем неумело, словно в первый раз. Ждёт, что его поймут. И я его понимаю. Коряво, неграмотно, совсем по-детски, но понимаю. Аккуратно снимаю его руку с плеча и беру в свои, накрывая покрытые тканью костяшки своими обледеневшими пальцами. Он молчит – оценивает то, что ему предлагают. Взвешивает все «за» и «против» этакой сделки, в которой он – главный товар.
— Ты думаешь об этом. Каждую ночь, каждый день и каждое утро. Я вижу это по твоим глазам, Вова, - осторожно отвечаю ему я, бережно поглаживая руку в перчатках. Он неловко усмехается, отмахиваясь незамысловатым «брось», но пути назад нет.
— По глазам? Здешние провидицы научили тебя глупостям. Глаза врут. Им нет веры, - с его губ срывается смешок, а я снова глупо пялюсь на него. Глупоглупоглупоглупо.
— Глаза говорят больше, чем тело. У тебя чешутся руки делать что угодно, лишь бы не оставаться наедине со своими мыслями. Неужели я не прав? - с трудом встречаемся взглядами. Он тоже смотрел на меня? Рассматривал? Он тоже умеет глупо пялиться?
Вижу, как он начинает нервно дышать и слабо сжимать мою руку. Попал. В сердце, совсем безбожно залез в его душу, запятнав руки девственными чувствами, в чьи покои строго-настрого запрещено вторгаться кому-либо. Он не готов обнажиться. Ни сегодня. Ни завтра. Никогда. Но сейчас он позволил зайти дальше выставленных границ рассудка. Зачем?
— Возможно, самую малость, - его силуэт слегка отшатывается из-за мигания старой диодной лампы, что вынуждает меня в оберегающем жесте принять его душевную непорочность, выражая трепетные чувства в легком поглаживании его пальцев.
Макаров держит золотую клетку эмоций под замком, пока его персона озаряется озабоченным светом, но стоит на мгновение оторвать его от внешнего мира, как хрупкая оболочка начинает вырываться через бесстрастие его мыслей. Его эмоции – символизм готических вампиров, бьющихся в конвульсиях при попадании лучей беспощадного отца ультрафиолета. Тёмный гроб – лучшее место для уединения таких, как он.
Я осмеливаюсь отключить питание лампы, погружая архив в кромешную тьму. Это поможет задеть струны души Владимира; это поможет ему показать свои слабости.
И я остаюсь прав. Со стороны моего падшего ангела доносится тихий, наполненный страхом, вздох, прежде чем его высокомерная осанка падает ниц под тяжестью грехов, глаза прячутся в моё плечо, а руки обхватывают моё тело так, словно боясь потерять грань реальности в своём мимолетном горе. Голос остается морозным – это в стиле Макарова, однако его характер впредь порочно назвать бессердечным:
— Это место душит меня. Я не могу уснуть из-за них. Каждый раз я подрываюсь в холодном поту из-за ощущения их взгляда на себе. Это граничит с паранойей и бредом, понимаешь? Мне видятся призраки! Они смотрят на меня своими бездушными пустыми зеницами, шепча молитвы и, возможно, проклёны. Они ненавидят меня. Они бы убили меня давно, если бы не моя физическая оболочка, - его голос сохраняет свою ровную фигуру, однако в глубинах его тона слышен ужас, - неужели это настолько заметно? Неужели ты видишь мой скованный страх?
Готов поклясться, что я слышал его судорожный вздох, когда он предпочел поглубже спрятать свои глаза в воротнике моего бушлата, обхватывая тело своими крепкими ветвистыми руками, вжимаясь всем туловищем. Я аккуратно поднимаюсь со своего места, боясь потревожить и без того отчаянного Владимира, дабы прижать друга крепче, придерживая его за спину и успокаивающе гладя ту, спокойным голосом говоря утешительные слова, абы не тревожить его внутренних бесов.
— Всё хорошо, Володь, всё хорошо.. Я с тобой, а значит, тебе не стоит беспокоиться. Ты молодец, Вова, а теперь вдохни. Дыши. Не поддавайся панике и сделай глубокий вдох, а после - длинный выдох, - он недоверчиво хмурит брови, но подчиняется, перед этим процеживая сквозь зубы ядовито-болезненное «дыши со мной». Кто я такой, мой павший ангел, чтоб перечить тебе?
Вдох. Выдох.
Ещё раз.
Тихий всхлип.
Его сердце трепещет в тесной клетке, беспомощное в своих бедах. Макаров это понимает. Понимает лучше всех, ведь это он виноват в страданиях души; он виноват в своём безрассудном горе, которому нет места в Припяти. Знает, да боится одиноких страданий, однако выбора не осталось.
Так же он знает, что Припять повернута к нему спиной: она лишь безмолвно слушает каждый удар его сердца, прикованный к нарочитым немым слезам. Клюет его тонкую душевную организацию, душит по ночам и шепчет о громком: о смерти, о любви, о грехах и страхах – для него это одно целое. Сказав о смерти, в его бесовской голове тот час ненароком всплывет образ любви: окрыленной, но не менее кровавой; белой, да по шею погрязшей в погребальной земле.
Сейчас было аналогично. Тщетные попытки увековечить свои чувства стали последней шестерней рецидива, запустив до безумства сложный механизм его природы – слёзы.
Горячие, до абсурда ребяческие, но громче тысячи выстрелов «Градов». Уверен, столь пристрастного плача не было видано даже на похоронах в Голливуде, что уж говорить о Макарове и его бесконечных терзаниях, воля которым – мука небесная.
«Распятый на могильных крестах чернокрылый ангел в терновом венке революции»; то, каким он остается для меня по сей день. Тот день.. Возможно, стал одной из перемен и ключом к его душе. Я могу ошибаться, но он стал откровеннее отвечать на вопросы, для которых обычно была выведена лишь одна формула ответов. Но.. возможно, самую малость, я мечтал в глубине души утешить его чем-то большим, чем простым «всё будет хорошо, мы вытянем это».
НЕТНЕТНЕТНЕТЯНЕИЗЭТИХ
Всего лишь один п.. одну пачку дорогих папирос на двоих, а на фоне – красочная, процветающая Припять, не знающая бед аварии. Где-то там, вдалеке – Россия-матушка, будущее которой мы вершим сегодня..
А сейчас отбой.
Володя всё вертится в спальнике: не может уснуть без разговоров «о великом». Утром нас явно ждет выговор за то, что используем газовые свечи не по предназначению, но это будет уже завтра.
Зима, 1996 год, Припять.