Work Text:
Дверь захлопнулась с оглушительным грохотом, этот звук звучал для всех слегка содрогнуться и облокотиться или друг на друга, или на стену, покрытые едкими выделениями чего-то странного. Особые ослабленные люди, тощие конечности, которые были как кости, с обтянутой кожей, спотыкались о трупах других людей, которые еще несколько часов назад были живы. Все в этой секции ждали одну и ту же долю: медленную смерть от ядовитого газа на фоне полного истощения. Он кажется стоны и кашель, он как и они хотят есть и пить. Из глаз людей льются слезы, за пределами камеры разносятся адские крики, но трое нацистов продолжают молча стоять у дверей и что-то говорить на родном языке. Для израильско-немецкого языка стало просто гавканьем собак, они так напыщенно и самодовольно произносят самые обычные слова и так высоко и часто задирают, смотря на соседей по соседству, как будто иногда их не понимают.
Он долгое время не был страной, просто олицетворение людей, которое чуть ли не весь мир, даже не считает за полноценную нацию и всё только потому, что когда-то давно его просто в очередной раз прогнали с родной земли потому, что он другой. Не лучше и не хуже, просто немного другой. Ему нет места в Европе, нет места ни в северной, ни в южной Америке, его желают прогнать отовсюду, обвинить во всех смертных грехах и всё только потому, что его люди по словам кого-то там поддержали распятия Иисуса. Он долго не мог видеть ни в одном христианине действительно верующего человека, все хорошо относившиеся к евреям люди долгое время были песчинками в пустыне беспросветной ненависти и бурь. И слышится в вое ветра не название страны, не его человеческое имя, а просто наглое «жид». Песок из злости и неприязни как яд врезается в его кожу, прорывает тоннели в плоти еврея с помощью сильного ветра. Израиль всё не перестаёт ударяться о скалы, буря тащит его крошечное по меркам пустыни тело в след за собой. Он привык к этой пыли в своём организме, но всё равно продолжает страдать от гнили, вызванной этим мусором, и думает иногда: «Может быть они правы?».
Плачущая девушка в тряпках, которые нельзя назвать одеждой, спотыкается о его тело, к которому приросли разлагающиеся трупы. В душном помещении невероятно воняло, лёгкие Израиля снова начали наполняться смертельно опасным газом, его щёки были впалыми, глаза красными от слёз и яда. Тела погрязли в своей крови и остатках одежды, гнилые куски мяса и застывшей густой крови располагались на его теле, но олицетворение всё ещё было живо. Он поднимает руку и начинает вставать, словно воскресший мертвец. Треск от корок биомусора неслышно совсем, кто-то стучался в стены, чьё-то лицо, изуродованное рабским трудом и нечеловеческим страхом, видит мужчина в форме нацисткой Германии, но ни один мускул не дрогнул на лице этого психопата. Израиль хватает за ногу ребёнка, который перестаёт кричать всего лишь на секунду при виде странного мужчины со звездой Давида на лице. Это продлилось всего секунду, после она снова начала кричать и плакать.
Девочка начала хвататься за голову от боли и страха, веки её глаз как будто отсутствовали, настолько широко она раскрыла глаза. Она рвёт на себе волосы, одежду, хватается за своё тело, лишь бы немного облегчить свои муки, но это не помогает и глаза невинного ребёнка становятся всё более красными из-за яда и слёз. Израиль, не в силах смотреть на её страх, продолжает подползать к ней, хватать её за остатки одежды, пока в конечном итоге не кладёт свою грязную руку на её волосы. Ребёнок начинает цепляться за мужчину, она со всей силы сжимает его одежду и утыкается носом в грудь, чтобы хоть как-то уменьшить попадание химикатов в организм. Израилю не привыкать к такому, сердце без конца ноет от боли и боится всего на свете, от истощающего страха он отчётливо ощущает свои внутренние органы и каждую клеточку своего тела.
Он тихо шепчет тёплые слова в сторону девочки, но она всё продолжает и продолжает плакать и жаться в мужчине сильнее и сильнее, просто молясь, чтобы это всё закончилось и смерть перестала томить с кончиной. Израиль отчётливо ощущает, как ребёнок цепляется за его кожу, как душа выпрыгивает из грудной клетки от острой боли. Во всём теле теперь уже не просто песок, но ещё и тончайшие острые иглы с осколками стекла. Что-то обильно согревает его впалый живот и выпирающие рёбра, по телу бегут тёплые струи прямиком из места, где расположено сердце. Оно более не болит, не колотиться, Израиль с ужасом смотрит вниз и видит, что девочка, которая стала больше походить на хищное уродливое животное с обезображенной, но человекоподобной мордой, с аппетитом ест его сердце, давясь от жадности артериями.
— Нет! — он пугает людей, заполонивших вагон поезда в поздний час. Олицетворение евреев с ужасом схватилась за свою грудную клетку, ища шрамы, напоминающие дыры, всё было чисто. Кожа, которая по прежнему ощущалась натянутой, была ровной, все шрамы зажили благодаря нечеловеческой регенерации. Он постарался как можно скорее скрыть своё лицо за платком, как и тело за длинными слоями одежды, но уловил на себе взгляд человека, сидевшего рядом. Тот в свою очередь, тоже заметил рядом с собой будущую страну.
— Вы в порядке? — спросил человек по-немецки, — У вас странная кожа.
— Всё нормально, — Израиль действительно попытался создать видимость того, что он хорошо себя чувствует, но никак не мог выпрямиться, плечи его немного дрожали от годами привитого страха. Вся боль как будто была не несколько дней назад, не во сне, а прямо здесь и сейчас.
— Вы не пили несколько дней?
Такое беспокойство, да ещё и на европейском языке отталкивало Израиля, но стоило ему хотя бы на секунду посмотреть на лицо этого человека, полное доброты и сострадания, и он уже не мог сопротивляться. Любое подобное беспокойство стало ощущаться как обязательный нож в спину в будущем, но он всё равно не мог выкинуть из головы добрых и понимающих европейцев. Да, пускай их было немного и это вообще никак не помогало его моральному состоянию, но всё равно на душе становилось хотя бы немного спокойнее.
— Да, но сейчас не до этого.
— У меня есть вода, — незнакомец принялся доставать из огромной кожаной сумки с неподходящим куском ткани, что закрывал дыру, флягу, наполненную холодной водой, — Вот, попейте.
Израиль протянул руку и всё таки решил показать ему своё лицо в полной мере в знак своеобразной благодарности.
— Спасибо, — сказал он, изогнув свои губы в улыбке. Человек внимательно смотрел на то, как странный мужчина снимает платок и убирает его в огромный внешний карман дешёвого пальто, оголяя шею. Израиль принялся пить, лицо его не было скрыто тенью, грязь, надолго застрявшую в складках кожи пальцев, можно было долго разглядывать, но он ни капли не горел этим, потому что прекрасно знает, как именно эта грязь попала туда. По подбородку текла пара охлаждающих капель, намочивших его несколько неряшливую отросшую бороду.
Двое людей слева и справа зачарованно смотрели на него, пока один из них, тот, что всё это время молчал, не произнёс:
— Это вы?
Израиль прекратил пить воду и посмотрел на мужчину, задавшего этот вопрос. На лице его было детское восхищение и удивление, он даже показал на него пальцем, но это не был жест, направленный на унижение за внешний вид и вероисповедание, нет. Просто в человеке как будто проснулся добрый пятилетний малыш.
— Вы? — ещё раз повторил человек, — Авраам?! — каждое слово всё сильнее повышало тон его голоса, пока мужчина не схватился за его грудки, прижав к себе.
— Ну, если вы про того самого из Ура, то нет, — уже более спокойно и уверенно в себе говорит Израиль, пытаясь аккуратно намекнуть ему, что пора бы отцепиться. Он положил свою руку на руку человека и начал медленно отталкивать его от себя.
— Ой, прошу прощения, я слишком невежлив с вами.
— Ничего страшного, просто говори тише, чтобы все могли поспать и тогда ты точно будешь вежлив.
В поезде приглушённо горели лампы, стены были тёмными, выкрашенными в старый дубовый цвет, от чего только больше хотелось спать. Практически весь вагон с наслаждением спал на самых обычных сиденьях без самой мягкой обивки, без подушек, кто-то уже никогда не увидится со своим любимым мёртвым человеком, а кому-то повезло увидеться с родителями спустя долгое время разлуки. Те, что не спали, смотрели на небо, чьё-то плечо служило для человека рядом подушкой. Здесь никто не осудит, не назовёт жидом или убийцей младенцев, которого интересуют только деньги, здесь все друг друга понимают без слов. Для Израиля нет чувства лучше на свете, чем счастье его людей.
— Разрешите спросить? — начал человек, давший Аврааму флягу воды, — Вы какая-то известная человекоподобная личность? Ну, знаете, как эти страно-люди, или живые политические партии, я прав?
— Да, можно и так сказать, — ответил ему Израиль, — Вы слышали о создании еврейского государства? Можно сказать, что оно в моём обличии уже перед вами.
— Тогда при чём тут имя Авраам?
Вместо ответа человек слева выглянул из-за плеча Израиля, в презрении изогнув свои брови. Многочисленные тени и мрак вагона ввиду слабого освещения только усиливали непонимание и усмешливое отвращение на лице его.
— Эм... Что-то не так?
— Ты точно еврей? Как можно не знать того, что сидит прямо рядом с тобой? — мужчина говорил это слишком громко, от чего Израиль не постеснялся приложить к губам набожного человека палец, зная, что одного этого жеста хватит, чтобы его послушались.
— Я всю жизнь прожил в Германии, но я еврей, мой отец работал в своей лавке и даже одно время учил меня ивриту. Правда потом нашу витрину разбили, а нас в открытую ограбили... Но не будем о плохом. Мою семью, видимо не особо интересовал иудаизм, раз я знаю только некоторые даты национальных праздников. Извините за это, клянусь, я буду учить иврит на новом месте жительства и углубляюсь в нашу религию, — чем дольше он говорил, тем сильнее прижимал кулак к груди и тем больше походил на оправдывающегося грешника. Как будто ещё чуть-чуть и он виновато поклониться, а после пересядет в другой вагон.
— Чего же ты так распереживался? Это не делает тебя лучше или хуже других. Можешь продолжить рассказ?
Мужчина и не знал как реагировать на такую доброту. Авраам чем-то напомнил ему отца. Он не был похож на кого-то из родителей или других родственников, скорее просто вселял доверие своим усталым лицом и спокойным тоном голоса. Возможно, будь он человеком, у него были бы не только лёгкие носогубные складки.
— Что именно вы хотите услышать? О! Я вспомнил кое-что. Эту флягу с водой мно подарили немцы. Дело в том, что... — он нервно взялся за шею, которая немного вспотели сзади, — Я одно время прятался в подвале у одной немецкой семьи. Они никак не издевались надо мной, они наоборот спасли меня и ребёнок из этой семьи был моим другом и подарил мне воду. Много чего мне подарил.
Израиль медленно положил свою руку на чужую, от чело человек немного вздрогнул, но не стал сопротивляться. Кадык мужчины перестал дёргаться, он просто принял тот факт, что его кто-то трогает не с целью ударить или избить, а с целью успокоить и поддержать. Руки обоих были шершавыми, холодными, было приятно от того что хоть кто-то, похожий на размытую фигуру родителя, гладит большим пальцем тыльную сторону ладони.
— Это значит немецкая вода? Вода убийца?
Что-то в словах набожного откликнулось в центре Израиля, как будто он откусил заражённую часть яблок, прекрасно понимая, что виноваты насекомые, а не яблоки.
— Вода везде, вода, — сказал Израиль, — и даже если мы будем делить воду, как на национальных территориях, то не стоит забывать, что эта вода утолила мою жажду и что это подарок маленькому ребенку. Такой хороший рост не может быть убийцей.
В ответ на это человек тихо сказал: «Извините», чего после уставился в пол. Они ехали в тишине, оба пассажира засыпали, а плечи Авраама стали для них подушками. Израиль смотрел в окно, пока тучи рассеялись, и спустя некоторое время он смог увидеть новые звёзды, потому что последние звёзды, которые он видел, это мерцание перед глазами от устойчивой физической силы и ударов о твёрдую поверхность Земли. Переодически его всё ещё подташнивало из-за резких подъёмов.
— Мне лучше есть и заняться собой, чтобы у меня были нормальные плечи, на которых можно хорошо отдохнуть, — тихо прошептал еврей, старый не заснул и не наклонился слишком низко.