Work Text:
Отто неуравновешен. Отто легко поддаётся соблазну в употреблении психоактивных веществ и чужому влиянию. Отто злопамятен, брезглив и одержим скандинавской мифологией и эзотерикой. Отто находит на одном из заданий странную круглую окаменелость и, пока остальные в отряде тихо-тихо (чтобы не получить ножом в живот или пулей в лоб) посмеиваются, что скорее всего это просто чье-то изрядно засохшее дерьмо, Отто лишь бормочет себе под нос: “Gott in himmel” и зачем-то укутывает окаменелость в порванную тряпку, которая всего полчаса назад была его тактической майкой. Из восточноафриканских джунглей на базу возвращается только Отто, да еще Призрак, который должен был камня на камне (хотя тут скорее корня на корне) не оставить от этих проклятых джунглей, если бы никто из отряда не вернулся на точку сборки в означенное время. Если Призрак и замечает жесткую ухмылку, спрятанную под маской, ненормально расширенные зрачки и присохшую кровь на зазубренном ноже, то он не задает вопросов. Раз Вёльсунг вернулся один — значит так и надо.
– Здесь всё? - хрипло спрашивает Призрак, замотанный в свои непонятные то ли просто грязные, то ли выцветшие до гнилого оливкового тряпки.
– Всё, - Отто кивает, похлопывает рукой по сумке, привязанной к кровоточащему бедру, – поджигай и уходим.
Призрак хрипло, лающе смеется, но запаливает чертов бикфордов шнур так, будто это тонюсенькая ниточка. Отто зажимает ноздри, чтобы не отравиться парами фосфора, керосина и черт знает чего еще, из чего Призрак делает свою взрывчатку.
– Чувствуешь? Дышится легче, - радостно скалится Призрак, когда мерзкие джунгли занимаются огнём будто самый сухой хворост.
Отто согласно ухмыляется в ответ, на несколько секунд приподнимается верхняя губа, и Призрак не хочет знать, что на его зубах: кровь или алые отсветы пожара. Они разделяются на границе: Призрак сразу же уходит на другое задание, Отто возвращается на базу.
Усталость накрывает с головой стоит ему добраться до комнаты, но Отто привычно игнорирует её, закидываясь стимуляторами, наскоро ополаскивается в душевой - он буквально чувствует магнетизм той окаменелости, что лежит в грязной, заскорузлой от крови, песка и пыли, сумке на постели, поэтому торопится, поэтому не удосуживается даже одеться, просто наматывает полотенце вокруг бедер. Окаменелость он достаёт очень и очень аккуратно, руки трясутся, поэтому он делает это над матрасом, опасаясь расколотить драгоценную вещь (о том, что в его сумке находится воларум - гораздо более ценная добыча задания, он вообще не думает). Прежде, чем отбросить тряпку на пол, он протирает ею окаменелость и из-под слоев сухой, мерзкой, налипшей гадости его глазам является нечто очень гладкое, черное с синими искрами и белыми пятнами, похожее на яйцо. Оно гораздо больше, чем страусиное, скорлупа неимоверно толстая, пробить такую будет нелегко, да Отто и сомневается, что ему это нужно. Он прижимается ухом к скорлупе, легонько стучит подушечками пальцев по ней, но ничего не слышит (невнятное бурчание он относит на счет своего голодного желудка). Отто аккуратно кладёт яйцо на подушку, прямо под падающие жаркие лучи солнца, и уходит в столовую.
На целый месяц он выпадает из привычной рутины, засиживаясь в “библиотеке” на базе (слишком громкое слово для комнаты чуть больше, чем их спальни, где учебные пособия по боевым искусствам, пыткам, взрывам и первой помощи, собраны вперемешку с затертыми порно-журналами, томами Ницше и сборниками сказок), выцарапывая из поисков в интернете информацию по крупицам, отметая все сомнения скептиков и истеричные призывы отринуть магическое мышление. Расскажите о том, что магии не существует тому, кто не видел своими глазами, как под лунным светом меняются люди, являя свою звериную сущность; тому, кто не видел, как на глазах затягиваются раны обычной старухи с клюкой и в мерзком черном плаще с тысячью глаз; тому, кто… Мысли Отто постоянно фокусируются только на яйце, по-прежнему лежащем на его подушке под палящим солнцем, и иногда ему кажется, что скорлупа потихоньку становится тоньше, как будто то, что внутри стремится к нему. Обычно он нетерпелив, но тут его выдержке можно только позавидовать - он ждёт, ждёт так верно и необратимо, как будто всю жизнь стремился именно к этому. Когда на базу возвращается Призрак, Отто только ему показывает яйцо, абсолютно уверенный в том, что уж кто, кто, а Призрак его поймет как никто.
– А ты не пробовал опустить его в костёр? - сразу же спрашивает Призрак, избавившись от своих тряпок. У него в черной свалявшейся бородище видны первые седые волоски, и он безжалостно срезает её прямо ножом у зеркала, - в “Гарри Поттере” вроде так делали.
– А если это повредит ему? - Отто хмурится, бережно поглаживая яйцо пальцами, обнимая ладонями, хрипло мыча что-то похожее на колыбельную.
– Не попробуешь - не узнаешь, - Призрак ухмыляется, - по крайней мере это расколет скорлупу раньше, чем тебя отправят на очередное задание, - он сметает обрезанные волосы в мусорку, спиртовыми салфетками протирает раздраженную своеобразным бритьём кожу, - я слышал начальство недовольно твоим самовольством в Танзании.
– Своё недовольство могут засунуть себе в… - Отто косится на яйцо, - в портмоне.
– Настолько серьёзно? - подначивает Призрак, захватывая полотенце, - Вёльс, тебя не узнать, ещё чуть-чуть и начнешь гнездиться, как самка-переросток.
– Захлопнись, Фенрир, - Отто миролюбиво показывает ему средний палец, откладывает яйцо на подушку, и поднимается со своего места, - в душ и без меня?
Призрак ржёт как безумный, закатывая глаза, но в душевую они идут вместе, обгоняя новобранцев и захлопывают дверь прямо перед их носом, Отто для верности еще и кулачищем своим грозит. Иногда он забывает, что они не ровесники, не земляки и вообще ни разу ни друзья, в Отряде не привязываются, не дружат и не влюбляются, в этом попросту нет смысла, они всего лишь наёмники. Но когда Призрак тянется к нему, мокрыми скользкими руками охватывая шею, Отто чувствует что-то близкое к очень сильной симпатии. Он зовет его Фенриром, потому что Призрак и правда похож на мифологического скандинавского зверя, угрожающего Апокалипсисом всему этому прогнившему миру, и еще потому, что он не знает его настоящего имени, хотя своего никогда не скрывал. Но Призрак из другого поколения, из тех новобранцев, что раз и навсегда перешагивали через прошлое, принимая метку, отрицая даже собственное имя. Иногда Отто задумывается, а Призрак вообще помнит кем он был когда-то? Их близость всегда похожа на продолжение боя, спарринга, драки и задания на взаимное уничтожение, они не щадят ни плечи, ни спины друг друга, кусаясь, царапаясь, ругаясь на смеси языков, сминая губы друг друга в попытке перекрыть кислород. Они оба просто копят в себе адреналин и не умеют сбрасывать его по-другому, никакой любви здесь нет и не было никогда.
Вечером Призрак разводит костер во внутреннем дворе: слишком яркий и пылающий, чтобы не подозревать, что скорее всего в основание положено что-то уж очень горючее, но Отто ему доверяет. Спалить базу (пока) в их планы не входит. Баюкая яйцо в ладонях, он осторожно укладывает его между брёвнами, кусками каких-то паллет и листами железа. Призрак усмехается, передавая ему бутылку с коньяком - слишком горьким и терпким, чтобы туда что-то не было подмешано, - усаживается рядом на сваленные в беспорядке отслужившие своё покрышки. После душа и секса они оба выглядят моложе своих лет, по заострившимся скулам и хищному взгляду понятно, что Призрак - на самом деле еще мальчишка, начисто переломанный и отбитый, но всё же мальчишка.
– Вёльс, хотел спросить, - Призрак косится на огонь, делит с ним один глоток на двоих, - если тварь, что вылупится, решит тебя сожрать, что ты сделаешь?
– Приручу, - без колебаний отрезает Отто, вглядываясь в огонь и дым до рези в глазах.
Скорлупа трескается ближе к утру, щелкают остывающие угли, они не успевают промерзнуть, потому что пустынное солнце щедро заливает их ярким, обжигающим светом ровнехонько с тем, как огонь перестает плясать на обгоревших “дровах”. Отто косится на Призрака с уважением: это же какие мозги надо иметь, чтобы так точно рассчитать время горения? Отто тянет руки к яйцу, не боясь обжечься, оно распадается на две половинки прямо у него в ладонях.
– Фенрир, - зовёт он, едва владея голосом, и когда Призрак наклоняется над его плечом, Отто кивает на свои ладони, - смотри, их двое.
Две мелкие, покрытые липкой слизью, твари, больше похожие на личинки поясохвостов тянут мелкие, будто крысиные лапы, пытаются встряхнуться, пытаются открыть глаза, затянутые пленкой под фальшивым кожистым веком. Призрак тянет что-то матерное на родном языке, Отто может только дышать с присвистом. Вера окупается сторицей. Отто переводит взгляд на Призрака и впервые видит его таким… восторженным что ли. Он тянется пальцами к одной из половин скорлупы, касается без омерзения мелкой тварюшки, позволяет крысиным лапкам обхватить свой палец весь в заусенцах и мелких красных точках ожогов.
– Почему они такие маленькие? - тихо спрашивает Призрак, наблюдая как в подушечку пальца впиваются мелкие коготки и из маленькой пасти наружу лезет раздвоенный язык.
– Наверное, слишком долго спали, - Отто пожимает плечами и осторожно поднимается на ноги, - Фенрир…
– Да? - Призрак поднимает на него дикие глаза с расширенными зрачками.
– Если он решит тебя сожрать, что ты сделаешь? - с ухмылкой возвращает ему вопрос Отто и Призрак хрипло лающе смеется.
Драконята растут даже не по часам, а по минутам. Проснувшись на следующее утро, Отто видит, что его добыча уже открыла мелкие вредные глаза, что уже его попытались укусить, что он уже размером с небольшую летучую мышь и между несколькими костяными наростами на спине натянута кожистая перепонка. Он слышит, не поворачиваясь, что Призрак что-то тихо и ласково бурчит своему дракончику, в комнате пахнет паленым мясом. Отто трет глаза, протягивает к зверюшке ладонь, но та лишь пронзительно что-то пищит, а вслед за ним пищит и тот, что достался Призраку.
– Он такой красивый, - хрипло говорит Призрак вместо “доброе утро”, - и у меня ласковый, а у тебя?
– А у меня - злобный, - хмыкает Отто, - интересно, как сильно они вырастут?
Увы, они не вырастают большими и мощными драконами, видимо все-таки сказывается и срок заточения в яйце, и возможно общее уменьшение веры в магию, Отто в этом не особо разобрался, но все-таки до размеров неплохой такой собаки они дотягивают. Когда Призрак ложится спать, его белёсая, с зелеными разводами на чешуе, зверюшка может вытянуться во весь рост у него под боком на постели, да еще и крыльями в придачу накрыть. Отто везет меньше: его переросток упрямо сворачивается в единый клубок когтей и хвоста и спит только на его подушке, из-за чего Отто привыкает спать то на локте, то вообще просто лицом в матрас, но по крайней мере он даёт себя гладить вдоль позвоночника, мягко урча во сне. Он старается не думать о том, что будет дальше, как они будут жить, их жизнь и так одна сплошная неопределенность, забивать себе голову еще и непонятным будущим? Нет, спасибо, это не для него.
В одно далеко не прекрасное утро, открывая глаза, Отто видит вместо уже привычной шипастой чешуйчатой спины перед собой незнакомое лицо. Он моргает несколько раз, трет глаза пальцами, щиплет себя за локоть, но ни лицо, ни тело под боком никуда не деваются. Приехали. Отто как можно осторожнее поднимается с кровати, оглядывается по сторонам, но в комнате только он и ни единого намека на дракона. Призрак несколькими днями раньше свалил на очередное задание, прихватив с собой свою зверюшку, и даже спросить: “Слушай, это меня глючит или у тебя то же самое?” ему не у кого. Отто выходит из комнаты, запирает её на ключ, пытается дописаться до Призрака во время завтрака, но конспиративный номер не отвечает, почта в даркнете тоже молчит, значит у него там действительно что-то серьёзное, раз не выходит на связь. Банки с консервами и фляга с молоком привычно оттягивают ему руки, когда он возвращается, долго возится с замком, а потом застывает на пороге, едва успев захлопнуть за собой дверь. Тело с кровати никуда не девается, на него смотрят два злобных черных глаза из-под неровных угольных прядей, закрывающих острые скулы и горбинку на носу.
– Привет? - тихо говорит Отто, стараясь не спугнуть. - Ты кто и как сюда попал?
Вместо ответа мальчишка издает какой-то возмущенный охренительно знакомый клекот, указывая сначала на еду в руках Отто, а потом на себя. Твою ж мать... Отто подступает ближе, протягивает флягу с молоком, а потом открывает банку с консервами и садится на постель. Кормить приходится с рук, потому что пользоваться худыми руками-веточками мальчишка явно не умеет, спасибо, что хоть на ноги опирается уверенно. Что теперь делать с этаким подарочком судьбы он вообще не понимает, одно дело полумифическая зверюга, всё же это более или менее понятно, а вот полумифическая зверюга, ставшая внезапно человеком — это проблема. Это, блядь, очень серьезная проблема.
– Я - Отто, - мальчишка вскидывает на него настороженные глаза, скалит зубы, жмется к подушке, - я не причиню тебе зла, - выходит, если честно, очень плохо, мальчишка ему явно не верит и Отто очень даже обидно, - эй, это вообще-то я дал тебе выбраться из яйца! Это я тебе пел колыбельные и старался не ругаться при тебе, еще когда ты не вылупился!
– Ot…to.. - хриплый голос с нечеловеческим акцентом тянет два слога его имени, а потом губы растягиваются в странном подобии улыбки, - Otto! Otto! Otto!
Он кивает, и мальчишка затыкается, с опаской прислушиваясь к чему-то, разглядывает его руки, забитые татуировками, недоверчиво нюхает воздух. Отто протягивает к нему ладонь, касается его пальцев своими и говорит:
– Смотри, у тебя такие же, - он подносит ладонь мальчишки к его лицу вместе со своей и тот долго-долго рассматривает их, пробуя шевельнуть пальцами.
Освоение тела приводит мальчишку в беспорядочный восторг: он касается то своего лица, то ног, то рук, то живота, а вот Отто это приводит к раскалывающейся голове. Что делать с этим непонятным новым человеком он не представляет, он, блин, не нанимался в няньки и уж тем более не хотел становиться родителем! Отто учит его одеваться, учит ходить по комнате, учит брать в руки предметы, учит… да всему на свете, параллельно с этим открывая для себя как на самом деле сложно устроен их человеческий организм. Призрак выходит на связь долгие три дня спустя и на все вопросы Отто реагирует лаконичным: “Да, у меня то же самое, я вообще не вдупляю что делать” и фоткой: он со своим подопечным сидит в каком-то номере гостиницы, его мальчишка весь белобрысый, глаза зеленые, но он жмется к Призраку с таким обожанием, что становится еще обиднее. Его подопечный только шипит и иногда зовет по имени, и всё еще смотрит так, будто готов откусить не только палец, но и всю руку, а то и голову.
К концу недели, просыпаясь в очередной день, Отто находит на подушке рядом с собой не человека, а опять зверюшку, и малодушно радуется этому: может он больше не будет становиться человеком? Ну или по крайней мере не так часто?
Отбывая на очередное задание, Отто берет его с собой, едва не потеряв несколько пальцев и заработав нехилый такой ожог, при попытке засунуть дракончика в переноску. Вообще-то, когда дракончик сворачивается в клубок, он достаточно компактен, похож на древний символ уробороса, особенно если прижать крылья к спине, но тут он шипит, клекочет, плюется слабым, но все-таки огнём, протестуя против переноски.
– Ты же не умеешь летать, - не сдерживаясь, кричит Отто, указывая на его крылья, - а я не могу тебя тут оставить!
Приходится пойти на хитрость и растворить в молоке снотворное, и только после этого дракончик сворачивается на подушке, которую Отто вместе с ним запихивает в переноску. Ну и жизнь! Зверюшка превращается в постоянную головную боль: в самолеты с ним нельзя, не во всех поездах удается выкупить отдельное купе, тем более Отто каждый раз боится, что посреди ночи переноска к чертовой матери треснет и на месте зверюшки снова окажется человек. В конце концов, после очередного задания Отто плюёт на всё, и возвращается домой, в Норвегию. Накопленных денег ему хватит, чтобы прожить с десяток лет спокойно, а там, может быть, он и с драконом разберется. Иногда к нему приезжает Призрак со своим драконом, и Отто искренне завидует тому, как у них всё хорошо: к Призраку дракончик жмется, что в зверином облике, что в человеческом, смотрит с обожанием в глазах, слушается беспрекословно, говорит мало, но всегда по делу. Чудо, а не создание.
– Марш, принеси, пожалуйста, воды, - кричит Призрак, когда они в очередной за первый год свободной жизни гостят у него и помогают расчистить участок от наросших диких кустов, и его мальчишка тут же откладывает книгу, сует ноги в белые шлепанцы, мелькает своей зеленой рубашкой, расписанной какими-то древесными мотивами.
– Как ты его назвал? - Отто смеется в отросшую (уже седую) бороду, вытягивая из земли особо кряжистый корень.
– Марш, полностью - Маршалл, - Призрак пожимает плечами, - подожди, а ты своего никак не назвал что ли?
– А надо? - Отто чувствует себя дураком, кидая взгляд на чердак. Его дракон обосновался там, устроил себе то ли логово, то ли гнездо, и по утрам будит его сердитым горловым клёкотом, - я как-то не задумывался…
– Вёльс, ты прикалываешься что ли? - Призрак смеется, принимая из рук своего мальчишки стакан с прохладной водой, - а как вы вообще до этого общались? Он же человек, ты же можешь с ним поговорить.
– Захлопнись, - с досадой говорит Отто, - я правда не подумал.
Поднимаясь на чердак Отто пытается успокоить бешено бьющееся сердце. Какой же он идиот, ну правда, видимо поэтому его дракон его так терпеть и не может. Больше года вместе и Отто только сейчас сообразил, что нужно дать ему имя. Отто одновременно и стыдно, и злобно на самого себя, и на дракона тоже - мог бы и знак какой подать! “А он ведь подавал”, вдруг пронзает голову мысль, “каждый раз, когда превращался в человека и звал его: Otto, Otto, Otto, Otto”. Он открывает дверь на чердак и вместо шипастой и чешуйчатой тушки в гнезде из старых мешковатых тряпок и одежды Отто, видит сгорбленную спину, поникшие плечи, длинные волосы, отросшие до лопаток, и тонкие пальцы, тоскливо гладящие слепое окошко. Отто чувствует себя мало того, что дураком - так еще и мучителем. Запер в четырех стенах свалившееся с небес чудо, а о том, что оно не для земли, а для неба предназначено вообще не подумал. Он нарочно громко топает, но мальчишка от окна не отлипает и вообще вид делает, что его здесь нет. Видимо ожидает, что как обычно, он поставит тарелку с едой, может посидит, попробует поговорить с ним, а потом раздосадованный уйдет, не добившись ни звука в ответ.
– Как тебя зовут? - тихо спрашивает Отто и мальчишка разворачивается к нему так стремительно, что хлещет волосами по его щеке, клекочет возмущенно и бьет в плечо, повторяя: “Otto, Otto, Otto, Otto!” - Да не меня, а тебя, ты… я должен дать тебе имя, да? - возмущенное фырканье и попытка цапнуть его за плечо зубами засчитываются как ответ. - Тогда будешь м… будешь… ну не знаю, - Отто лихорадочно перебирает все знакомые имена в голове, но все кажутся ему неподходящими: ни Кайзер или Чезаре, как аллюзия на великого Цезаря, ни Кай или Арман, как символ потерянного для мира взрослых фантастического мальчика, всё не то, всё не так, - ты будешь… Август, - говорит он наконец.
– Август, - спокойно подтверждает мальчишка, голос становится грудным, густым, в глазах мерцает что-то странное, - я - Август. Как Октавиан?
– Наверное, да, - отвечает сбитый с толку Отто, отмечая, что взгляд напротив становится как-то взрослее что ли, - он был великим правителем.
– Я тоже буду, - Август улыбается хищно, лениво, - Otto, - имя из его уст всё еще звучит с каким-то странным акцентом, но по крайней мере он больше не пытается его укусить.
Никто не обещал, что будет легко, но, когда Август вдруг порывисто его обнимает, Отто понимает, что все сложности — это просто чушь, они через всё пройдут, главное больше так сильно не тупить. Под его ладонью вздрагивают бледные плечи и позвоночник, скрытый очередной футболкой Отто, похож на нить крупных жемчужин, и чужое (наконец-то!) доверие накрывает, как гребанным штормом, и они стоят как два дурака на пыльном чердаке, хотя уже можно спуститься обратно и, например, пообедать, да еще попробовать еще расспросить Призрака о том, почему и как у него так всё легко получилось, но Август цепляется пальцами за его плечи и Отто стоит на месте, как приклеенный пока ему не надоест. Потому что вот это - оно только между ними, и даже Призраку, несмотря на все их бывшие привилегии в отношениях, он это увидеть не позволит.