Work Text:
— А если я цветочки захочу?
— Цветочки ей…
— Ты обещал цветочки, если я захочу, — притворно надувается Нова, врезаясь взглядом в мужчину.
— И я их посадил на минуточку, — Шен лёгко дёргает бровью в сторону.
Ловчая позволяет себе отвлечься от настойчивых уговоров и взглянуть вбок. Садовые качели, на которых они лениво покачивались в обнимку, утопали в ярко-розовых кустах камелии. В Китае этот цветок был символом любви и преданности. Нова никогда бы не догадалась искать потаённые смыслы, потому что думала, что Шен хочет лишь сделать сад уголком, напоминающим о родных местах в Китае. Если бы Оникс с привычной ему ухмылкой не посоветовал поискать значение этих цветов, когда Нова хвасталась перед друзьями первым цветением камелий в их с Шеном саду. Иногда у ловчей до сих пор в памяти всплывают строчки из статей: «Камелия — знак привязанности, что переживает даже зиму. И верности — лепестки опадают разом, будто отказываясь увядать поодиночке». Как будто напоминание о том, что они вместе пережили. Начиная от прощения, которое Шен подарил Нове, обманувшей весь Союз Сожжения, заканчивая всем невероятно трудным путём, подарившим Другим свободу и равные права. Конечно, ещё многое нужно было сделать, чтобы убрать уже призрачную черту недоверия к магическим, но этим уже занималась Веспер, изредка привлекая кого-то ещё из старого доброго Союза Сожжения.
Шен и Нова сошли с колеи революции сразу, как только условная победа была достигнута и можно было не бояться, что Магистериум накопит силы и ударит в самое сердце сопротивления. Отдельные провокации особо воцерковлённых людей, продолжавших считать, что Другие — дети Сатаны, а случившаяся революция — предвестник апокалипсиса, всё равно случались, но с этим справлялись особые подразделения, предотвращавшие притеснения. Идея Люсьена. Так что у одних конкретно взятых чернокнижника и ловчей времени наконец появилась возможность залечить раны и перевести дух после постоянной гонки наперегонки с церковью.
Но пришла пора сделать шаг вперёд. Пустующая комната, насчёт которой они долго спорили, то ли сделать вторую гостевую для периодически заходящих друзей, то ли комнату для некоторых магических артефактов, которые Веспер время от времени просила приберечь, нашла своё закономерное предназначение. Детская. Для их не то чтобы планируемого, но точно желанного ребёнка. Казалось, и Шена, и саму Нову это обрадовало даже больше, чем успешное течение революции.
— Они будут цвести каждую зиму, — вдруг говорит чернокнижник, крепко обнимая её и прижимаясь ещё ближе. — Напоминать, что мы… смогли и что ещё сможем.
Голос Шена теряет привычную иронию, становясь мягким. На эти слова Нова поворачивается к нему, замечая, как в глубине его глаз притаилась та самая упрямая нежность, которую мужчина всегда прятал за ворчливостью. В ответ ловчая улыбается так искренне и так нежно, что Шен притягивает её ближе, заботливо укутывая в колючий плед и свои тёплые руки. Несмотря на их и так зимнюю одежду, чернокнижник себе просто не простит, если Нову сейчас просквозит ветром.
— Обязательно сможем, — рассеянно говорит она, неизвестно что конкретно имея в виду.
Держа одной рукой планшет, второй ладонью Нова расслабленно поглаживает заметно округлившийся живот. Крепкая рука Шена оказывается тут как тут, ложится сверху и сильнее прижимает. Ловчая не может перестать улыбаться, наконец-то чувствуя себя на своём месте и такой любимой, какой не была, наверное, никогда до того, как встретила Шена и весь Союз. Стоит Нове бросить взгляд на мужчину, она понимает, что тот глубоко в своих мыслях, судя по задумчивым складкам на лбу.
А Шен мысленно возвращается к тому дню, когда он сажал первые ростки камелии в этом саду. Тогда он шептал корням в земле: «Растите, даже если нам придётся снова сражаться со всем миром». Тогда казалось, что перед ним и Новой открыт весь мир и столько чудесных возможностей, что не хватит всей жизни, чтобы перепробовать всё. Нить колючей проволоки была срезана с крыльев всех Других и оставалась лишь воспоминанием о прежнем гнёте. Но сейчас мир Шена сузился до улыбки Новы, дрожи розовых лепестков на ветру и крошечной ладони, что однажды сожмётся вокруг его пальца.
Из трепетных воспоминаний его вытаскивает сама Нова, ёрзающая в объятиях и снова листающая в планшете каталог обоев. С сожалением она сбегает со вкладки цветастых обоев в общий список, разглядывая разноцветные квадратики примеров. Шен медленно опускает голову на покатое плечо ловчей, позволяя отдельным длинным прядям волос щекотать её щёку, и тоже разглядывает варианты рисунков. Однако интерес Новы вновь привлекает цветастый узор, который она разглядывает неожиданно долго, словно тогда в лесу и не шутила вовсе.
— Цветочки в саду. Цветочки на стенах. Скоро и в супе будут, — с наигранным недовольством бормочет Шен.
— Обязательно передам твои пожелания Хорхе, — смеётся Нова, прижимаясь к нему, словно он был теплее, чем плед, накинутый на них обоих и свисавший с качель. — Ты же всё равно поклеишь цветочки?
— Ладно, горе, радость приносящее, — чернокнижник делает вид, что сдаётся, но тут же капризно тыкает пальцем в экран. — Только если ты выберешь узор без этих ужасных бантиков.
Ловчая фыркает, но сердце глупо ёкает на этот беззлобный подкол. Шен всегда умел превращать её упрямство в нечто… трогательное. На долю секунды качели замирают, а камелии, будто подслушав, роняют лепестки им на колени. Символы — странная штука. Но когда губы Новы находят его щетинистую щеку, Шен решает, что бантики в детской он переживёт. В крайнем случае, подаст ребёнку вандальную идею закрасить их чем-нибудь несмываемым.
— Но если родится сын, он сам переклеит, — заговорщически шепчет чернокнижник, хитро усмехнувшись. — В космические корабли или машинки.
— Дочка, — поправляет она и закрывает глаза, наслаждаясь ароматом цветов, растворившемся в зимнем воздухе от очередного дуновения ветерка.
Будто защищая крошечное существо от отцовского ворчания, Нова мягко сжимает руку на животе — там, под ладонью, шевелится жизнь, которая однажды задаст ей вопрос: «А какая я, мама?». Ловчая позволяет себе на мгновение закрыть глаза, представив, как здесь будет бегать маленькая тень с её круглым личиком и хитрым прищуром Шена. Девочка. Нова чувствует.
— Ты… уверена? — Шен отстраняется настолько, чтобы разглядеть её лицо, словно ища подтверждения. Пальцы непроизвольно сжимают край пледа, пока в голове уже мелькают образы: маленькая девочка с косичками, упрямо задирающая подбородок, как Нова, но с его привычкой поджимать губу, когда что-то не нравится. Неожиданно ясно. Слишком ясно.
— Не уверена, — признаётся ловчая, и он резко оборачивается, встревоженный. — Но… чувствую. Как тогда, когда знала, что меня больше не ждут в церкви, но ждут в Союзе.
Пальцы Шена сжимаются вокруг её руки сильнее, почти до боли, но Нова не отстраняется. Так чернокнижник всегда напоминал ей — они оба выжили, потому что цеплялись друг за друга, даже когда земля уходила из-под ног.
— Значит, будет принцесса, — вдруг заявляет Шен, и в его голосе снова появляется знакомая едва уловимая насмешка. — С бантиками, цветочками и… чёртовым плюшевым единорогом. Потом вырастет и назовёт меня старым ворчуном. Как ты.
— Потому что ты ворчун! — Нова легко бьёт его кулаком по плечу, но смеётся.
В ответ чернокнижник фыркает, но уголки губ предательски поднимаются.
Нова отворачивается к их дому. Ей снова мерещится холодный кабинет отца: пыльные фолианты, запах ладана и бесконечный трепет перед Богом. Где она, семилетняя, ждала, пока отец закончит молитву и хоть раз обнимет её. «А если я стану такой же?» — мысль обжигает сильнее клейма на руке. Отец никогда не знал, когда ловчая искренне радовалась и из-за чего безудержно рыдала в подушку. Не заметил, как Нова в десять лет сама вырвала молочный зуб, испугавшись, что кардинал назовет боль «дьявольским наваждением». Все воспоминания о детстве сводились к мраморным полам собора, где эхо её шагов растворялось в холодной тишине, к взгляду отца, скользящему мимо, как будто сама Нова — всего лишь ещё одна неудачная фреска на стене. «Не стану такой, как он», — мысленно клянётся она, чувствуя, как Шен прижимается губами к её виску. Его дыхание, тёплое и неровное, разгоняет страх, но этого критически мало, чтобы Нова пришла в себя.
— Шен… — голос ловчей звучит тише, чем ей бы хотелось. — А если я… не справлюсь?
Пальцы Шена осторожно касаются её щеки, поворачивая лицо к себе. В глазах — не привычная ирония, а глубина, скрытая ото всех.
— Ты уже защищала целый мир, — напоминает чернокнижник ласково. — Материнство… проще, я думаю.
— Я боюсь стать как он.
Шен замирает. Он знает, о ком Нова. Кардинал, чьё имя они оба давно стёрли из разговоров, но не из памяти.
— Ты, — возражает Шен, приподнимая подбородок, чтобы поймать взгляд. — Никогда не будешь холодной. Потому что тебе хватило дурацкого упрямства полюбить даже чёрствого чернокнижника, вечно прячущегося за сарказмом.
Ловчая фыркает, но тут же замирает, когда крошечный толчок изнутри отвечает на эти слова. Глаза его расширяются, Шен задерживает дыхание и даже чуть откидывает плед, чтобы убедиться, что ладонь задела дочка, а не неловкое движение Новы.
— Вот видишь, — её голос дрожит от смеха и слёз одновременно. — Она уже с тобой спорит.
— Мамин характер, знаю, — Шен целует её пальцы один за другим в каком-то немом обете. — А ещё знаю, что ты уже не та Нова, что слепо следовала выученным молитвам. Ты та, что нашла свой путь. Та, что прошла испытания куба и всё, что было после… И та, что выбрала эти обои, лишь бы наша девочка росла среди цветов, а не шипов.
От слова «наша» в душе Новы снова просыпается странная уверенность. Та самая, которая когда-то заставила её поверить, что Другие достойны свободы, а сама Нова — любви. Где-то в глубине души она замечает: страх не исчез — он просто стал меньше их двоих. Вернее, уже троих.
— А если у неё будет Присутствие? — слова срываются с уст, прежде чем ловчая успевает их осознать. Тонкие пальцы непроизвольно сжимают ткань тёплого свитера. Отец называл магию «дьявольским даром», но именно она спасла их всех: и Других, и людей.
— Если она захочет — научим прятать всё это, — Шен пожимает плечами, но пальцы нервно перебирают складки пледа, посылая несколько искр. Нова замечает этот жест. Чернокнижник, столько лет скрывавший свою магию в подполье, теперь думает о том, как защитить дочь от чужих взглядов. — Или… покажем, как превращать страх в силу. Как ты.
Шен кивает на её руку, где под рукавом свитера притаилось клеймо Магистериума, которое так и останется белесым шрамом до конца жизни. Нова машинально прикрывает его пледом, но Шен ловит её пальцы и, притягивая запястье ближе, прижался к шраму.
— Не прячь. Это же её наследие тоже, — его слова обжигают неожиданной нежностью. — Часть истории, которую она перепишет по-своему.
— Главное, без религии в её жизни, — выдыхает Нова, неумело пряча раны прошлого в ненависти.
— Если захочет, разрешим. Добрый дядя Ренато всё объяснит. Без лишнего… шума, — неожиданно возражает Шен, словно читает её обиду между строк. Несмотря на тлеющую в груди обиду на церковь, они до сих пор помнят, что это не только боль, но и утешение. Чернокнижник чуть одергивает плед с колен Новы и мягко гладит живот. — Слышишь, принцесса? Мы с мамой всегда будем на твоей стороне. Даже если ты полюбишь проповеди.
Нова вдруг ясно видит: их дочь не будет гадать, любима ли она. Это будет девочка, знающая, что её рождение — не Божий промысел, а естественное продолжение любви, пережившей войны и зиму. Даже если Присутствие проявится, они научат её не прятаться, а гордиться — как Союз когда-то научил саму Нову. Шен наблюдает за ней с тем выражением, которое она когда-то назвала «слишком мягким для ворчуна» — глаза полуприкрыты, губы слегка растянуты, будто он нашёл в мире что-то хрупкое и бесконечно дорогое.
Ловчая фыркает, прислоняясь к его плечу, словно прячась от нескольких крупных снежинок. Скоро, наверное, придут ребята: Хорхе притащит очередной пирог «для будущей мамы», нагрянет Веспер с ворохом детских книг и лёгким азартом в глазах, Оникс и Таллис — с плюшевыми игрушками, которых они и так уже прилично натаскали, а Люсьен — с планом «антицерковной безопасности для новорождённых». Если сначала это казалось таким глупым, просто предлогами собраться вместе, то потом Нова поняла, что это и называется дружбой. Такая едва уловимая, но безумно нужная поддержка.
— Обещаю, родная, всё будет хорошо.
И Нова понимает: обещания Шена — как эти кусты. Корнями вглубь, а не на показ. Конечно, верит.