Work Text:
Путешествие за барьером ничем не отличалось от путешествия внутри барьера: почти везде люди говорили на том же языке, исповедовали вполне знакомые религии и шарахались от него, химеры, будто он как минимум сожрал кого-то прямо у них на глазах.
А ведь это было далеко не так. Более того, однажды он даже спас какую-то захудалую деревеньку, где детишки вздумали полезть в замшелые руины, скинуть пару статуй, сдвинуть несколько барельефов и призвать самого настоящего боевого голема. Слава Шабранигду, Цефеиду и вообще всем мазоку и шинзоку, броня у голема была каменная, а не орихалковая, так что хватило разбомбить ее файерболами, а потом для верности закидать врага ледяными стрелами, чтобы даже по частям он никуда не ушел. Голем не выдержал перепада температур и рассыпался в каменную крошку. Еще одну технологию поминай как звали.
Проделав все это, Зелгадис не получил ни капли одобрения — только мешок монет и наставление убираться к черту. Делать было нечего: Зелгадис взял монеты, накинул капюшон на голову и двинулся в ближайший город, где его встретили ничуть не теплее. Но была в этом и хорошая сторона: монет вышло так много, что не истратить и за пару месяцев, а к черной неблагодарности Зелгадис давно привык.
Путешествуя по незнакомым землям, он увлекся картографией и собирательством всяких мифов и легенд. Сначала исцеления ради, а потом просто чтобы развеять скуку. Уже больше года он знал, как вернуть себе прежний облик, но цена оказалась слишком высока. Возможно, несколько лет назад, раскрыв эту тайну, бессердечный мечник и прихвостень Резо не остановился бы ни перед чем, но теперь все было иначе. Теперь у Зелгадиса были друзья. И в груди билось большое человеческое сердце.
Как и все в этом мире, ответ на главный вопрос нашелся случайно, а лежал буквально под носом.
После всех приключений, когда Зелгадис с друзьями вернулись в Сейлун, чтобы помочь Амелии перейти на новую жреческую ступень, та, готовясь к священному обряду, увидела в одной из клятв особую магическую формулу. Вне себя от радости она примчалась к Зелгадису прямо посреди ночи:
— Смотрите, господин Зелгадис, тут что-то говорится про обращение! Значит, высшей магии жрецов доступно обращение! — захлебываясь восторгом и сверкая синими глазами, восклицала она.
— Да, но здесь написано «Да не обратите вы никого во славу всех благочестивых шинзоку...» — оторопело возразил Зелгадис. И пусть он ясно видел формулы, читал запрет, но в его каменной груди разбухала надежда.
— Правда? Ой... и правда, тут сказано, что запрещено, — на секунду сникла Амелия, но потом с куда большим энтузиазмом заявила: — Ну и что, что сказано? Может, это только мне запрещено? Может, есть примеры исцеления! Господин Зелгадис, нельзя унывать! Мы должны сейчас же пойти в библиотеку и найти все, что связано с этой формулой!
— Но твое посвящение... — попытался возразить он, на что Амелия решительно помотала головой.
— Сейчас я не могу думать о себе! Если нужно, я пройду посвящение через год! Пусть хоть объявят недостойной, но я найду ответ для вас, господин Зелгадис.
И они отправились в библиотеку, где просидели безвылазно несколько недель. Посвящение Амелия пропустила, и даже король Филионел не смог уговорить горячо любимую дочурку одуматься и все-таки прийти на ночное бдение. В итоге случился большой скандал, жрецы даже планировали отлучить принцессу от сана, но Амелии (как и Зелгадису) было плевать. На целый день они наглухо запечатывали магией двери и ночью воровали припасы с кухни, чтобы потом, обложившись наколдованными огоньками, читать том за томом.
Король думал нанять для штурма библиотеки даже Лину Инверс, но та вдруг махнула хвостом и заявила, что ни за какие деньги работать не будет. И даже если посулят замок — тоже. И так, скрепя сердце, Филионел оставил в покое и дочь, и ее друга, ради которого она забыла о сне и королевских обязанностях.
Но все эти жертвы были ничем, когда Зелгадис и Амелия все-таки докопались до правды и расшифровали формулу. Условия их ужаснули: вернуть прежний облик можно, но ценой многих жизней. Магия оказалась настолько запретной, что ее использовали лишь однажды, тысячу лет назад, в результате чего весь королевский род был проклят, короля, принцев и принцесс сожгли как предателей человеческой расы, а на месте проклятого храма, где проводили ритуал, построили святой город Сейлун, чьи стены возвели в виде гигантской гексограммы. Именно потому о ритуале поминали в жреческих клятвах: от каждого, кто служит шинзоку (в особенности, если служит член королевской семьи), требовали забыть о запретной магии, которая погубила некогда всех.
— Господин Зелгадис, но ведь есть и другие способы... вернуть ваш облик. Наверняка есть, — робко заметила Амелия. Бессильно уронив руки, она сидела рядом с Зелом за столом, заваленным фолиантами.
— Знаешь, впервые за многие годы я читаю не слухи, не мифы, не какой-то бред, который закончится лечением мозолей или бородавок, а самую настоящую теорию обнуления магии, — тихо начал Зелгадис.
Он как будто слышал себя со стороны, и в его голоса не было ни капли жизни. Возрожденная надежда сгорела быстро и ярко, навсегда. И теперь внутри чувствовались лишь пустота и холод.
— Даже Резо искал эту науку, потому что думал, что слеп из-за проклятия. Ему казалось, что если он найдет формулу обнуления, то наверняка сможет исцелить себя и прозреть. И вот спустя несколько лет после смерти прадеда я сижу и читаю, что отменить любую магию можно, но только если создать магический вакуум.
— Господин Зелгадис...
— Не перебивай. Давай назовем вещи своими именами. Если я возьму тебя, возьму Лину и заставлю вас читать заклинания призыва противоположных сил — призыва Шабранигду и Цефеида в данном случае, — а потом одновременно убью вас, покрою себя вашей кровью и зачитаю запретную формулу, затрагивающую и астральный, и физический план... Да, тогда и только тогда с меня будут сняты все магические манипуляции. Но вместе с тем от Сейлуна не останется и следа. Потому что финалом будет жертвоприношение жителей. А гексаграмма лишь усилит эффект заклинания и убьет всех быстро и безболезненно. Я ничего не упустил?
— Еще двенадцать жрецов противоположных культов... — еле слышно возразила Амелия. — По двенадцать служителей мазоку, по двенадцать служителей шинзоку. Каждый должен иметь либо усилители, либо значительный максимум магии. У нас с вами, господин Зелгадис, такого, к счастью, нет.
— И меня это радует, Амелия, — сказав так, он поднялся на ноги и медленно двинулся к выходу — распечатывать двери. Мысленно он уже собирал пожитки, чтобы с рассветом двинуться из Сейлуна.
— Господин Зелгадис... — на полпути окликнула его Амелия. Он остановился и полуобернулся.
Амелия встала с места и, стараясь не смотреть на него, пробормотала:
— Но вы... не должны терять надежды. Может быть... может быть... может быть, особая магия драконов? Может, темная магия?..
— Все королевство за мою жалкую шкуру? — криво усмехнулся Зелгадис. — Это слишком... слишком дорого. А чтобы не было искушения, мы видимся сегодня в последний раз. Не попадайся мне на глаза, принцесса Амелия. Ведь ты одна из тех, чья жертва может дать мне свободу.
***
Вот так он обрек себя на одиночество и бесконечное изгнание, на путешествие по чужим землям, где люди не могут не то что создать простенькое заклинание света — не могут вспомнить, когда вообще видели хоть какое-то заклинание. Везде — и в маленьких деревушках, и в крупных портовых городах — жители болели и умирали, повсюду голодали и проклинали богов за неурожай или невыносимых королей, которые кроме поборов в принципе ни о чем не думали. Везде правили мелкие жадные дворяне, мошенничали церковники, и везде, абсолютно везде Зелгадиса принимали за демона, способного уничтожить целую армию. И в этом была доля правды, хотя Зелгадис поклялся себе никогда не добиваться своего силой, не ставить на место знаниями, не отвечать жестокостью на жестокость. В конце концов, больно ему бывало лишь от прямого попадания ядра, а что до камушков, которые кидали в лицо дети... то это так, ерунда — ни холодно, ни жарко.
Обычные торговцы от него шарахались, гильдии не пускали на порог, но во всяком городишке, где была рыночная площадь, рано или поздно находился нечистый на руку скупщик, готовый взять все, что Зелгадис принесет из руин. И почти везде встречались люди, готовые нанять его для охраны или для убийства неугодных, и если охраной Зелгадис порой занимался, то в наемные убийцы не нанимался никогда.
Со временем он ловко выучился и зарабатывать деньги, и покупать все необходимое. А что до камней в лицо... они давно стали неизбежным и мелким злом, от которого даже не портилось настроение.
Единственное, что Зелгадис никак не мог так просто раздобыть и берег больше золота, так это гитарные струны. Из жил и кишок (а такие продавали почти везде) он никогда не брал — те рвались под каменными пальцами на раз, а из меди или золота почти никто не делал. Редко какой алхимик или городской кузнец вообще представляли, что можно плавить струны из металла, и Зелгадису приходилось подолгу объяснять, какой толщины должно быть изделие, как его надо плавить и закалять для прочности, как добиться тонкой работы. К хорошим мастерам Зелгадиса обычно не пускали, а у плохих не стоило и заказывать — только переводить золото и медь. За все путешествие он лишь раз нашел подходящего мастера в одном из крупных портовых городов, но тот, к несчастью, умер через пару лет. Узнав об этом, Зелгадис еще долго кусал локти, пока не решился сесть на корабль и вернуться в любой городок внутри барьера. В родных землях струны встречались чаще. Порой их изготавливали даже маги, если не было никакой другой работы.
Вернувшись с чужбины, Зелгадис несколько месяцев бродил по Республике Рувинагард, пока не нашел подходящего алхимика, который изготавливал струны в том числе для придворных музыкантов. И в тот день, когда Зелгадис наконец-то забрал свой заказ, по городу разнеслась радостная весть, что принцесса Амелия Уил Тесла Сейлун, посол доброй воли и большой друг Республики Рувинагард, наконец-то выходит замуж. Среди прочих званий и регалий глашатаи объявили и новый жреческий сан Амелии — посвящение она все-таки прошла.
Ухмыляясь непонятно чему, в тот день Зелгадис натянул на свою старую потрепанную гитару новые струны, подтянул колки и попробовал взять несколько аккордов — от позолоченных струн шел золотой и глубокий звук. Прошептав парочку укрепляющих металл заклинаний, Зелгадис стал играть на пробу, наугад, не думая о том, куда его заведет мелодия. Глядя на море, он ни о чем не жалел.
Разве что о позолоченных струнах, которые рано или поздно лопнут. А его собственные золотые струны, натянутые некогда до предела, оборвалась уже давно. Оборвались в тот день, когда стало ясно, что прежним он будет лишь ценой большой крови. И пусть даже он обратиться человеком, при таком злодействе быть им в самом деле уже нельзя.
Поэтому Зелгадис играл никому и незачем, по-своему празднуя чужую помолвку и радость чужой жизни. По-своему празднуя то, что хотя бы в глубине души человеком он все-таки останется.