Work Text:
Выстрел прозвучал неожиданно: резкий, сухой — хлопо́к рвущейся ткани.
Юра, видимо, даже не успел понять откуда, только почувствовал, как Миша резко рванулся к нему, широко раскинув руки — будто собирался обнять его после долгой разлуки, забыв все обиды, но вместо этого лишь с силой оттолкнул. Отчеканенные опытом инстинкты защиты работали отлично, несмотря ни на что.
— Миш...? — аккуратное, неверящее, глухое.
Миша едва узнавал юрин голос — изломанный, невыносимый, пока тот сначала шептал, а потом кричал его собственное имя; произнесённое таким тоном оно звучало сюрреалистично, неправильно.
"Наверно, произошло что-то страшное, раз ноги подкосились?"
Сначала было лишь ощущение толчка — молниеносного, рваного, будто кто-то врезался в него на полном ходу. Он видел, как Юра резко кидается к нему, его глаза, всегда такие ясные, холодные, проницательные, вдруг расширились от животного ужаса. Юра прижал к себе так бережно, медленно опускаясь рядом на колени, словно Миша был самым хрупким созданием во вселенной и грозился рассыпаться в талый прах, если Юра вдруг сделает неосторожное движение.
Только сейчас пришла боль, пока все вокруг вращалось будто в замедленной съемке.
Миша успел посмотреть вниз, на свою грудь, туда, где вдруг несоизмеримо зажгло нутро, туда, где прошибло адской, пронзительно-звенящей, дробящей, выворачивающей наизнанку болью, от которой в пору было потерять сознание, туда, где на серой ткани водолазки уже расползалось алое пятно, едва заметное при тусклом освещении чужого дома.
"Пуля?"
Он не верил. Ведь он же ловил пули раньше — рикошеты, скользящие, сквозные, даже пару раз прямое попадание в бронежилет — всегда везло.
Но эта...
Эта вошла идеально.
Он попытался вдохнуть, но лишь почувствовал, как внутри что-то хлюпает, будто в груди разлился стакан теплой воды. Попала в легкое, или куда опаснее? Сначала это показалось ехидно забавным, горько смешным.
"Как же глупо. Столько лет в перестрелках — и вот так. Из-за какого-то малолетнего богатенького ублюдка с дешевым стволом."
Он чувствовал, как юрины пальцы впиваются в его лицо, будто пытаются удержать в нем жизнь: приподнимают мягко голову, гуляют судорожно по линии челюсти, в истерике хватаются за шею, оглаживают ушные раковины и затылок, похлопывают по щекам в безумной надежде, что это вдруг поможет привести в чувство, поможет откатить время назад, поможет извлечь пулю и заштопать рану накрепко.
"Дрожит. Никогда не видел, чтобы он так дрожал"
Но странное дело: дикая боль теперь, кажется, отступала. Притупливалась, растворялась, становясь скудной, нечеткой, отходила куда-то в глубину. Эта боль теперь стала настолько далекой, неясно маячавшей и расползающейся по всей грудине, будто происходила не с ним, а с кем-то другим, словно это все было искусной постановкой режиссера, внимательно смотрящего за разворачивающимся сюжетом из-под камеры. Не по-настоящему. Искусственно.
"Шок. Это шок. Значит, скоро..."
— Миш, на меня смотри, — Юра, вроде бы, кричит, должен кричать, но до Миши доносится словно сквозь плотный занавес, сквозь многометровую глубину, сквозь стену намертво изолированного бункера.
Но Миша слушается. Миша старается что есть мочи — не закрывает глаза. Миша смотрит. Миша впитывает каждую черту с животрепещущей самоотдачей, на сколько хватит сил, как в первый раз, ну, или в последний.
Стоило лишь подумать об этом, стоило последовать совету и вглядеться в родное лицо, даже, скорее сквозь него, как картинки запестрили перед глазами яркими вспышками.
Вот Юра говорит, что обязательно подарит еще одну собаку, и на этот раз Миша не посмеет ее передарить, потому что это будет не случайность. Это будет личный презент ко Дню Рождения, к той самой дате, которую Миша даже за праздник не считает, но они с Юрой стабильно выпивают в этот вечер каждый год, если, конечно, не проводят его на работе.
"Я обещал ему"
Вот их ссора из-за какой-то глупости. Миша уже теперь слабо помнил, из-за чего конкретно, что-то про разногласия на работе и слитую информацию, но он тогда, вылетев из бара и догнав, наговорил всяких глупостей, оскорбительных, болезненных вещей, потому что хорошо знал Юру, потому что знал, что уколит больнее всего. Он и желал тогда задеть, как мальчишка, что хочет поиграть в игру "кто кого обидит сильнее", чтобы показать какой он гордый и независимый. Какая же это все ребяческеская дурость, бессмысленный бред.
"Черт, мне стоило извиниться за эти идиотские слова"
Вот очередной нормальный отсыпной, когда название на самом деле соответствует происходящему. Уже за полночь, а Мише не спится, потому что Юра уютно сопит, расположившись на, уже затекшей руке, прижимаясь лбом к его плечу, разморенный тяжелым днем полным допросов, догадок, версий и погонь.
"Тогда надо было разбудить. Сказать, хоть раз, нормально"
— Миш, не закрывай глаза, — прихватывает под подбородок большим пальцем, приподнимает голову выше, потому что, кажется, Миша уже не может уследить за собственными веками, кажется, тьма уже нарастает сама собой как грязная пучина, в которую он проваливается.
И вот тогда приходят самые страшные мысли и самые откровенно стучащие раскаяния.
Он чувствовал, как Юра прижимает ладонь к его груди, в надежде запечатать пальцами рану — маленькую, аккуратную дырочку прямо над сердцем, из которой сочилась темная, густая, липкая кровь. Видимо, его собственная ладонь зажимать уже не в состоянии — а он и не заметил, что пальцы больше не слушались, став ватными и при этом такими грузкими.
Темнота наступала со всех сторон, сужая мир до маленького пятачка — только юрино лицо, его губы, шепчущие что-то уже совсем неразборчивое. И вот сейчас до безумия хотелось улыбнуться и сказать, что все в порядке, что уже почти совсем не болит, и, вроде бы, Мише это почти удалось, но вместо слов выходила только бурлящая пена, из горла вырвался лишь хриплый булькающий звук.
"Я люблю тебя, Юр. Я, кажется, никогда и никого так не любил, слышишь?"
Но Юра не слышит. Потому что Миша опоздал, потому что он уже никогда не сможет сказать. Ему остается только думать; сохранять сознание до самого конца, пока последняя тонкая ниточка-паутинка связывает его с реальностью, пока мгла и пустота не становятся абсолютными, пока последняя искра восприятия не погасает.
Пока пальцы, неистово зажимающие кровоточащую рану, не становятся...
ничем.