Chapter Text
Вильгельм/Гриша
(Вильгельм)
При других обстоятельствах Вильгельм бы, наверное, его и вовсе не заметил. Eh, как не заметил? Григория сложно было не заметить, хотя бы потому, что он почти на голову возвышался над всеми своими однокурсниками. Но вот так бы его профессор Твангсте и заметил — «какой-то артефактор, что на голову выше остальных». И пошёл бы дальше.
Не его кафедра. Даже не его факультет, как Вильгельм выяснил уже позже — Григорий Волжский учился на артефактора, на сером факультете. «Wie ich später herausfand (Как выяснил позже)» — тут ключевое слово.
Потому что именно сейчас Вильгельм только поднимает брови, когда тот высокий парень, заметив его, вдруг резко разворачивается и сбегает из группы своих однокурсников. Которые дрожат, заикаются, но всё же здороваются и проходят мимо Вильгельма.
Ja-ja, (да-да), он великий и ужасный чёрный маг, самый сильный проклятийник со склочным характером, да что только про него за спиной не говорили! Фактов там два: самый сильный чёрный маг и вполне может убить, если спровоцировать. И никто ничего не докажет.
Так что Вильгельм сейчас не обращает внимания, кивает студентам и идёт по своим делам, хотя настроение немного портится. Впрочем, портиться там уже нечему, так что его следующий класс ждёт то ещё испытание…
*** 2 (Вильгельм)
Второй раз Вильгельм обращает внимание на Григория по той же самой причине. Только нет больше других студентов, и толпы тоже нет — тот идёт буквально навстречу Вильгельму, как вдруг сворачивает в сторону, хотя ничего не предвещало…
Твангсте останавливается и хмурится.
Нет, его не трогает и третий раз. И четвёртый. На пятый раз Вильгельм убеждается, что «тот высокий парень» его точно избегает и узнаёт, наконец, его имя. Почему некий студент третьего курса, кафедры артефактов, серого факультета может бояться его, декана кафедры проклятий и чёрной магии, собственно чёрного факультета… eh, лично — не почему. Вильгельм этого Григория пятый раз в жизни видит, никаких дел с Волжскими припомнить не может, а значит, остаётся только одно — Gregor избегает именно Вильгельма. Потому что злой и великий чёрный маг?
Твангсте хмурится. Его боялись — это привычно. С ним старались не встречаться — это привычно, но если уж сталкивались с ним — то с ним всегда здоровались и отводили взгляд. От него никогда не убегали. Его никогда намеренно не избегали — и именно это и привлекает его внимание к Григорию.
Beleidigt? (Обижен?) Eh, nein, (о, нет), Твангсте, скорее, заинтересован.
Вот так и вышло, что некий студент третьего курса, кафедры артефактов, серого факультета заинтересовал его — декана кафедры проклятий и чёрной магии, чёрного факультета…
*** 3 (Вильгельм)
— Тебе не кажется, что ты слишком увлёкся?
Нет, Вильгельму не кажется, что он слишком увлёкся. Даже если он сидит на подоконнике не своего кабинета, потому что кабинет его друга располагался в одной из высоких башен, в окна которого открывался отличный вид на двор. Даже если Твангсте сидит на этом подоконнике с увеличивающим артефактом на манер подзорной трубы, артефакт даже не усовершенствованный — а самый простой — такой в кармане мантии каждого мог заваляться.
Да-да, совершенно точно уверен, что не слишком увлёкся.
— Он меня избегает, — недовольно тянет Вильгельм и всматривается в фигурки во внутреннем дворе академии. — Причём, только меня, Александр.
Романов вздыхает, это Вильгельм слышит, потому что не оборачивается. Потом и слышит тихое позвякивание чайной чашечки о блюдце.
— Ты следишь за ним, — замечает друг и шуршит страницами книги.
Они часто встречались в кабинете одного из них, нежели оставались на ужин со всеми в шумном главном зале. С обедов улизнуть было сложнее, а вот под вечер до обоих никому не было дело. Разве что, пока кто-то и что-нибудь себе не сломает, и тогда придётся чаепитие прервать, а Александру срочно вернуться на рабочее место в медпункт.
Но то бывало редко. Студенты вечерами тоже любили отдохнуть, а не испытывать на друг друге заклинания или артефакты.
— Он меня избегает, — бурчит Вильгельм и всматривается вниз. — Причём только меня. Причём не избегает, как избегают все остальные, ты знаешь, а именно совершенно избегает. Lieber Himmel, он проверяет моё расписание, чтобы даже случайно не столкнуться в коридоре!
Бряк! Александр невозмутимо отпивает свой остывающий чай. Возможно, Твангсте перегибает палку. Возможно. А ещё он точно знает, что разговорами на тему Григория Волжского друга уже порядком достал, но тема… сама возникает.
— Но ты, мой друг, — невозмутимо замечает Романов, — изменил своё расписание на десять минут, когда Волжский проходил мимо, чтобы убедиться, что Григорий подойдёт и посмотрит, а потом ты изменил его обратно, чтобы другие не успели заметить.
— Откуда я точно знаю, что он меня избегает-
— … и ты следишь, куда он ходит и когда-
— … потому что «случайно» мы вместе и в главной зале на обеде не появляемся! Он ведь просто огромный, этот зал. И все приходят на обед в одно и то же время, но каким-то образом Григория там всегда нет, когда там есть я!
Бряк!
— Тебя это задевает.
Вильгельм морщится. Ja (да).
— Тебя многие боятся, — резонно замечает Александр.
Вильгельм снова морщится. Eh, да.
— И многие избегают, но тебя это раньше не-
— Избегают, но не так!
Оба вздыхают. Вильгельм слезает с подоконника и убирает артефакт, поскольку Григорий и его однокурсники с поля уходят. Приходится повернуться обратно к Александру, который награждает его ледяным взглядом.
— Так что ты говорил про последнюю петицию магуправления? — предлагает Романов.
Они так и обсуждают разное весь вечер. И только несколько партий шахмат спустя, Александр вдруг предлагает,
— Если тебе так неймется, я могу его прочитать.
Вильгельм моргает и медлит. Не ожидал. По идее, Александр — он ведь тоже тёмный, так что им обоим по большому счёту всё равно, что это неэтично. А ещё Романов прирождённый телепат, а Твангсте, так, хорошо учился, чтобы хоть как-то мыслями управлять. Правил, именно запрещавших бы читать чужие мысли — в академии не было. «Некрасиво», «неэтично» — это, да…
Вильгельма удивляет, что друг предложил. Он видит в том что-то ещё, но что именно пока понять не может.
— Почему? — спрашивает Вильгельм.
— В целом, многие слышали, что ты владеешь телепатией, — говорит Александр. — И я слышал, что они спорят на какой радиус вокруг тебя. Заметь, именно про расстояние, а не про «может ли». — Он подливает себе ещё чая. — Я, например, могу прочесть любого в этом здании, — он обводит пальцем в воздухе, — во всём огромном замке, все знают. Как и все знают, что я не буду этого делать, потому что, — пожимает плечами, — зачем?
Твангсте кивает. Хм.
— А вот на твой счёт они спорят, как далеко ты слышишь.
Стоп.
— И Григорий избегает даже случайно оказаться от тебя на определённом расстоянии, и в то же время, мы не видели, что он тебя именно боится.
— Думаешь, он боится, что я узнаю что-то, что знает он?
Александр только пожимает плечами.
И в чём-то он решительно прав.Ведь Вильгельм как-то видел, что мимо его портрета в главном холле академии Григорий вполне обычно проходит. Зачастую даже останавливается на него посмотреть, что странно, потому что другие преподавательские портреты никакого внимания не получают. Странно.
— Seltsam, — тянет Вильгельм и оседает в кресле. — Sehr, sehr seltsam (очень, очень странно)
*** 4 (около 10 лет назад)
(Гриша)
Эту историю знают многие. Начинается она тридцать лет назад. Вильгельму Твангсте семь, и в нём только-только начинает пробуждаться тёмная магия. Само по себе — вполне обычное явление, хотя никто и никогда не мог точно ответить, какая из магий достанется их ребёнку. Может, и вовсе ни какая, ни род, ни знатность — ничего не определяло.
Случай.
Насмешка судьбы, жестокая шутка.
Вильгельм Твангсте отличался от своих сверстников уже тогда, и это напугало его семью. Дар окрепнет и станет слишком сильным. Невозможным, невероятным, безумно опасным и, пожалуй, смертельным. То напугало не только его семью, но решение они приняли сами.
Вильгельму не сказали, мальчику было семь и он не знал, что в нём вообще есть какая-то магия.
Как известно, у магии есть два выхода: она у тебя или есть, или нет. Всё просто. Если она есть: ты или принимаешь её, и пользуешься, или не принимаешь. Для второго снова два выхода: если дар слабый, то он угаснет, и магии у тебя не станет. Если же сильный… убьет. И тогда не станет тебя, а значит, и магии тоже.
Но вот для Вильгельма Твангсте судьба выбросила другую кость. Он сам не знал, что в нём пробуждается магия, когда его семья эту магию у него забрала. Они боялись. Они спрятали. Запрещенный артефакт, жестокое плетение: дар в мальчике был настолько силён, что точно бы убил его, если бы Вильгельм от магии отказался. Но дар от него спрятали, а потому семилетний Вильгельм и подумать не мог, что он от чего-то отказался…
До восьми он дотянул. Думал, что магии в нём нет, думал, что часто болеет, и поэтому тело всегда ломит, но особенно больно в груди.
Дальше «все» уже не знали. Газеты не писали, история умолчала, возможно, и навсегда, за исключением тех, кто не знал Твангсте лично.
Напишут так. Дар оказался слишком сильным, чтобы его сдержал даже запрещенный артефакт. И дар тот артефакт сломал, а восьмилетний Вильгельм как завороженный принял собственную магию, и поэтому она его всё же не убила. И всех в доме не убила, потому что Вильгельм попросил. Так его сводный брат Берхард расскажет тридцать лет назад, а потом вся семья начнёт твердить, что дар Вильгельма разрушил весь особняк, но их убить и не пытался. Та одна статья, одна газета пожелтеет и давно затеряется, а в головах «всех» останется именно новая версия семьи Твангсте-Шпрее: что Вильгельм пытался их убить, но ему дали отпор, тогда мальчик разрушил особняк и навсегда ушёл из дома.
И «все» будут уверены, что Вильгельм Твангсте — опасен. Беспринципен. Жесток, раз пытался убить даже собственную семью, все почему-то решат забыть, что они приговорили его к смерти намного раньше, его дар запечатав…
Грише восемь, когда ему в руки попадает та самая, пожелтевшая и давно забытая первая статья. Настя приносит. Она на два года старше, и вот насмешка: у обоих их родителей магии нет. У Насти она проснулась два года назад, а у Гриши… просыпается. Он прячет, как может, но сестра всё равно заметила.
Насмешка в том, что магию любили или не любили — это личный выбор. Имели или не имели — это уже случай, и эти два навсегда были связаны. Вон, например, родители Вити, жившего по соседству, тоже не маги, но сыном гордились так, что… что…
Что Гриша иногда завидовал. Потому что их с Настей родители магию не любили, и когда дар проснулся и его сестры — не ругали, но сильно расстроились. Грише восемь и он хочет только и того, чтобы не расстраивать их родителей.
Настя статью ему приносит, чтобы убедить магию не скрывать, а «то вдруг дар сильный, и тебя убьет». Гриша не чувствует. Слабый дар и сам умрёт, если от него отказаться. Но мальчик из газеты… его заинтересовал.
Вильгельм Твангсте на десять лет его старше, а значит, и не мальчик уже вовсе. Вильгельму Твангсте восемнадцать, и он поступает в академию, на тёмный факультет, кафедра чёрной магии.
Его ненавидят все.
Потому что все его боятся.
А дар только крепнет с годами.
Гриша собирает другие статьи о нём из интереса. Мальчишку едва не разломал пополам его дар, а он встал и пошёл дальше. Его предала семья. Бросили друзья, отвернулись даже старые знакомые известной семьи. А он встал и пошёл дальше.
Его боялись учить. Его магии боялись. Его боялись. Он учился сам, набивал себе шишки, что, учитывая сущность магии, было скорее «набивал себе парочку смертельных проклятий, но каждый раз успевал их с себя снять».
И Вильгельм каждый раз просто вставал и шёл дальше. Гришу то поражало. Гриша им восхищался, наверное, и поэтому решил, от магии не отказываться, ведь в магии было что-то… Что-то сильное. Что-то, ради чего другой мог отказаться от всего остального, но не от магии, так почему же Гриша откажется и даже не узнает, какая она была к него?
Родители расстроились, но уже лучше, чем с Настей. Тут и родители Вити в гости заглянули, все восхищались, мол, втроём, значит, в академию пойдут! Вот замечательно будет!
И как-то сложилось. Дар у Гриши оказался не особенно сильным, но и не совершенно слабым. Как у Насти, «где-то ниже среднего».
Они поступили на серый факультет, кафедра артефактов: потому что Настя мечтала именно о нём, а Гриша охотнее бы мастерил руками, чем опирался только на свой не-особенно-сильный дар.
Он к тому году о Вильгельме Твангсте, кажется, знал уже абсолютно всё. И что тот стал самым молодым профессором черной магии, и что закончил экстерном ещё и курсы менталистов, у него сертификат на третий уровень телепатии, а значит, что тот мог слышать мысли в радиусе четырех метров вокруг себя. Только «текущие» мысли, только в радиусе, к нему даже если близко подойти — то забраться в душу и найти там детские воспоминания и болячки — вот такого он не мог. И все награды профессора Твангсте Гриша тоже знал наизусть. И какие он учебники проклятий написал, хотя они Грише были совершенно ненужны…
Волжский, пожалуй, одного не учёл.
— Гриш? — тихо зовёт его сестра и трогает за руку. — А тебе не кажется, что он тебе нравится?
— Я его совершенно не знаю, — тогда отмахнется Волжский.
А потом, дело будет на первом завтраке, что они проведут в академии, когда Гриша, наконец, вживую увидит своего кумира… Вильгельм Твангсте просто пройдёт мимо за преподавательский стол, а Гриша поймает себя на мысли, что хотел бы его поцеловать…
Настя как голос разума:Гриша, ты его избегаешь!Гриша, ты от него БЕГАЕШЬ!Гриша, какое не заметил?? Гриша, какое «он даже не знает, что я существую»??Гриша! Он следит за тобой!!….… да делай ты что угодно
*** 5 (Гриша)
Признаваться Гриша совершенно никогда не собирается. И это даже логично, несмотря на что бы ни спорила Настя. Зачем? Зачем признаваться в своих чувствах человеку, который даже твоего имени не знает? Да и Волжский его, если уж честно, он ведь тоже не знает. Гриша знает, всё, что о нём писали. Гриша знает все его награды и заслуги, Гриша самого важного — самого мага лично не знает, а значит, и придумывает себе… ну, что хочет, то и придумывает.
Так что ко второму курсу он вполне признаёт, что влюблён в профессора Твангсте, с которым у них и одной лекции не было. А к третьему Гриша грустно вздыхает и совершенно честно признает уже не только самому себе, но и сестре, мол, да, он даже не в профессора влюблён, а в ту версию его, которую он себе представил.
И Насте это очень не нравится.
А вот Гришу, наоборот, всё устраивает. Профессор — точно не знает, Гриша — влюблён в некого мага с таким же именем и внешностью, той же историей, но совершенно точно другими личными качествами так что…
— Так что, вот. — Волжский пожимает плечами и в очередной раз от разговора уходит.
Настя только глаза тихо шипит себе под нос за его спиной, но смиряется и идёт следом. У них лекция. Другая лекция, которая не имеет к чёрной магии никакого отношения.
Пока статус кво не нарушает одна замечательная деталь. Происшествие, поражающее всю академию.
Начать стоит намного раньше. Лет пять назад как раз таки Вильгельму Твангсте, как известному и самому сильному чёрному магу предложили сотрудничать и создать некий тёмный артефакт. Как писали газеты, Твангсте отказался и выставил храбреца-артефактора на улицу. Через окно. Через окно пятого этажа, но бедолага выжил.
Так вот.
Идею забросили. Судачили, что Твангсте не понравилось, что «какая-то железка» будет хранить в себе столько чёрной магии, что с её помощью и совершенно светлый маг сможет… а вот что, собственно говоря, сможет? Гриша намёки газет совершенно не понимал. Светлый — он на то и светлый, что проклинать никого не захочет. И убивать тоже. К серому артефакт попадёт? Так серый и сам мог научиться кого-то убивать, правда, не с той силой, которой бы амулет наделил сам господин профессор.
Ничего не предвещало ничего необычного. Утро. Светило солнце. Гриша шёл на собственную кафедру артефактов занести какие-то свитки…
— … конечно-конечно, я вам своих лучших студентов пришлю! — взбудораженно воскликнул их декан.
Гриша услышал, потому что дверь была приоткрыта. А так он уже руку занёс, чтобы постучать.
Но дверь распахнулась и поверхность ушла прямо из-под его руки, чтобы явить-
— И этого давайте тоже, он всё слышал, — хмуро бросил назад через плечо профессор чёрной магии Вильгельм Твангсте.
Гриша шагнул в сторону, чтобы его пропустить. Он хотел бы сказать, что, нет, ничего он не слышал. И что происходит?
— Конечно, — улыбается их декан. — Волжский у нас и сам неплох, не лучший в группе, но очень хорош, забирайте и его.
Гриша был очень рад, что у него в голове творилась такая каша, что прочитать там просто было нечего. Сумятица «что», «зачем», «как» и «почему», потому что Вильгельм Твангсте вдруг повернулся и окинул его пристальным, очень медленным взглядом.
Гриша поежился. А вот от страха то было, или от возбуждения, он и сам не знает…
Гриша активно думает «нахуя» он понес какие-то свитки на кафедру именно тогда… но не знает, что его дёрнуло.Романов попивает чай, смотрит в окно и загадочно молчит. Кому какие мысли внушил? Ничего не видел и не слышал. Его Вильгельм уговорил за взятку
***
Возможно, у него на коленях спит Московский. Потому что Саша, когда ему внушил «ты хочешь спать», то забыл уточнить где. Так что Миша выбрал какое ему понравилось место, а именно на маленьком диване рядом с Сашей, а именно на его коленях…Вильгельм тактично молчит, когда уговаривает друга ему помочь. Романов делает вид, что он в кабинете вообще один, мужик? Какой мужик спит у него на коленях?
*** 6 (Гриша)
— … это- это же такая возможность! Уникальнейший артефакт, ты только представляешь, Гриш? — восторженно повторяет Настя снова и снова, пока мерит шагами общую комнату для занятий их факультета.
Там сейчас, кроме них двоих, никого — поэтому шум и никого не беспокоит. А Грише, наверное, диверсия со стороны бы не помещала. Он сам никак не поймёт, как оно случалось, чтобы сделать хоть какой-то вывод, что он обо всём этом думает.
— Ты только представь, как этот эксперимент будет выглядеть в наших дипломах? Может, и выпускную работу предложат интереснее обычного-
Настя замолкает.
— Ну, ты чего?
Гриша молчит и сутулится, разглядывая собственные ботинки.
— Ты лучшая в классе, — замечает он, — поэтому взяли именно тебя.
— А ты так удачно подвернулся под руку, – почему-то хитро тянет Настя и садится рядом, хлопает по плечу и легонько приобнимает. — Тебе тоже повезло.
Вот тут Гриша не согласен. Ему теперь работать в одной комнате и в непосредственной близости никого иного как Вильгельма Твангсте.
— Брось, зато ты хотя бы лично, наконец, с ним познакомишься.
Настя пытается его подбодрить. Гриша за то благодарен, но-
— Хочешь, я откажусь? — предлагает сестра. — Мы оба никуда не пойдём, правда, если меня отпустят, то не знаю на счёт тебя-
— Нет.
Гриша качает головой и обнимает её в ответ. Ради себя он не даст ей отказаться. Ну а профессор? В конце концов, делать ему нечего, как по головам студентов шарить? Он ведь и вовсе не знает имени Гриши, какая ему разница? Их шестеро артефакторов, они там для дела, ещё будет пять студентов с кафедры Твангсте… А почему их шесть, а чёрных пять? Хотя, Гришу брать не планировали, так сложилось. Хм.
Так Гриша на практику и попал. Или, короче говоря, просто «попал».
Вильгельм: а теперь выберем себе пару для практики-
Все: *напряглись и агрессивно думают как хватать соседей и не достаться профессору*
Гриша: *тупит*
Вильгельм: *довольный и улыбается, что всем страшно от одной улыбки* – о, вот вы со мной!
Все: *коллективный выдох*
ну и Гришу жалеют, но в жертву принесли, мол, ты на профессора, мы жить хотим
*** 7 (Гриша)
*через два месяца*
— Что, не помогло?
Гриша отводит взгляд. Настя вздыхает и садится рядом, на диван в общей комнате их факультета. Они в самом углу сидят, так что другие не обращают внимания, больше увлечённые подготовкой к грядущим полугодовым экзаменам.
Настя молчит и ждёт ответа, но Гриша только и может, что покачать головой.
В чём-то она была права: если он узнает настоящего Твангсте, если со своим кумиром, наконец! , лично познакомится, то пройдёт его влюблённость.
Ну.
Прошло.
Влюбленность та прошла. Но пройти — прошла, а вот лучше не стало. Потому что Гриша узнал настоящего Вильгельма Твангсте, и тот оказался… намного замечательней.
И вот настоящего Гриша уже совершенно точно любит.
мимо проходит: 1 любопытный Рахим
Р: а что помогло и почему должно было помочь?
Гриша: ...Настя: а ты что тут делаешь, здесь даже не твой факультет??
Р: *разводит руками* меня по дружбе впустили? (но воротник формы криво застёгнут и засос намекает совершенно на другое)
*два месяца назад*
В первый день Гриша опасался туда входить, поэтому Насте пришлось взять его за руку. Они обсуждали и придумали: у профессора третья степень телепатии, верно? Значит, он слышал только текущие мысли, да, у Гриши там совсем не то, когда он его видит, но можно ведь текущие легко подменить. Отвлечь и себя, и профессора, который мог случайно те мысли услышать.
Так вот.
Сидят они, ждут профессора Твангсте. Гриша перебирает в голове все структуры и виды артефактов, вспоминает детали и чертежи усилителей, в общем, есть что в голове перебирать. Потом и на алхимические формулы переключился.
Заходит Твангсте. Всё под контролем. Гриша перебирает в голове формулы, даже когда профессор проходится взглядом по всем в аудитории и, кажется, почему-то взглядом именно на нём задерживается. А, может, Гриша просто с краю сидит, у самой двери?
Точно. Из-за этого.
— Думаю, рассказывать, зачем вы здесь не нужно, — улыбается Твангсте и кладёт на стол перед всеми ними свиток. Его уже разворачивают и придерживают щупальцы чёрной магии, которые так легко вырастали из тени своего хозяина. Гриша это такое простое бытовое заклинание каждый день за Вильгельмом Твангсте замечал. Удобно — но обычно ужасает окружающих. Его чернокнижники держатся, а вот однокурсники Гриши нервно вздрогнули.
— Мы попробуем его создать, — довольно заявляет тем временем Твангсте и указывает теневой рукой на чертёж.
Гриша тянет шею и смотрит. Так-то, структура не самая сложная.
— … светлые накопители существуют, но ещё никто не рисковал собрать тёмный…
Профессора Твангсте Гриша слушает. И убеждается, что голос у того с близкого расстояния ещё более приятный, чем он представлял. Но формулы. Так, в голове он повторяет только формулы, да сколько он ещё знает только?!
Чертёж? Точно. Гриша вспоминает историю магии и те самые «светлые» накопители. По сути, медальон — внутри магия. Пользуешься как обычной магией, только пока «есть заряд». Они разные все, иногда на пару слабых бытовых заклинаний — такие, например, не-маги покупали на бытовые нужны: там, дом достроить, тяжёлые вещи двигать, покрасить что-нибудь… Есть светлые покрупнее. Их на «лечение» продавали аптекари. И другие светлые есть, но тёмная магия непредсказуема и своенравна, что никто раньше и не думал её запечатывать.
До этого дня.
— … начнём с меньшего…
Гриша так задумывается, что упускает, что говорит профессор.
— … а вы, молодой человек, останетесь со мной.
Гриша вздрагивает, потому что Настя пинает его под столом. Поднимает голову и встречается взглядом со внимательным взглядом янтарных глаз. Надо же, они даже ярче, чем на портрете в главном холле-
— Прошу, садитесь ближе. — Твангсте указывает на стул рядом с ним во главе стола. — А остальные, я надеюсь, сами найдут себе пару?
Он договорить не успевает, как другие пару уже нашли.
И все артефакторы сочувственно смотрят на Гришу. Что поделать. На него и чёрные с жалостью поглядывают, хотя скрываются. Они своего декана лучше других знают, но откровенно злить его не рискнут.
Гриша шумно сглатывает, но встаёт и идёт ближе. Формулы. Лучше вспоминать формулы и строения углов накопителей. Ему пригодится. Формулы, а не сверкающие и такие хитрые янтарные глаза совсем рядом.
Так и началось.
Иногда они работали все вместе, но профессор Твангсте всё равно каким-то необъяснимым образом почти всегда сидел сбоку от Гриши. Куда бы тот ни сел. Волжский убеждал себя, что в первый день зря сел с краю, его так и заметили, вот и решили, что присмотреть стоит. Настя тут почему-то глаза закатывала, но молчала — так что Гриша так и не знает, почему.
Так вот. За два месяца Гриша Вильгельма Твангсте узнал лично, и понял, что влюблён был в совершенно неправильный образ этого мага, который сам же себе придумал.
Гриша вздыхает и укладывает голову на сестру. Изогнуться приходится, в спину стреляет, но раз Настя всё равно поглаживает его по волосам… Успокаивает.
*** (Вильгельм)
— Что, не помогло?
Вильгельм закатывает глаза. Александр только попивает чай из своей чашки и не сводит с него внимательного взгляда.
— Знаешь, — тихо начинает Вильгельм. — Я чем больше с ним общаюсь, тем больше мне кажется, что он меня не избегает. — Взмахивает руками, едва не опрокинув чашку, но тени ловят. — И что мне показалось, но мне не показалось ведь, он от меня бегал раньше, ты тоже заметил!
Вильгельм замолкает и подглядывает на… гостя.
Немой вопрос в глазах.
— Он спит, — пожимает плечами Романов.
Ни кто это, ни почему он здесь.
— И, нет, не проснётся, ты не видел, сколько я ему отвара валерьяны подлил.
Твангсте зовёт это солидарностью чёрных, и Романов с ним полностью согласен. Так что Вильгельм ни слова не говорит, что на территории академии какой-то странный мужик, который спит у его друга на коленях. Не проснётся — значит, можно дальше Gregor-а его обсуждать, мужик не подслушивает. Александр только его в плед кутает и иногда по волосам поглаживает.
— Я с ним познакомился, — замечает Вильгельм. — Знаешь, он мне очень нравится…
Вильгельм делает вид, что не слышит это тихое с иронией “конечно”. И Вильгельм не думает, что, ja, внешне Волжский очень даже подходит под типаж его бывших любовников, которых видел Александр. С одной разницей – такого Вильгельм ни к одному из них ещё не чувствовал.
*** 8 (Вильгельм)
Девушка сначала Вильгельму не нравится. Хотя бы потому, что она вцепилась в руку Григория, ради которого Твангсте вообще затеял весь этот глупый фарс. Но он спокойно заходит, улыбается — ужасая свой курс, тёмные отлично знают, что его улыбка предвещает только муки и страдания — а вот товарищи по несчастью артефакторы не знают, но тоже напрягаются.
Григорий в девушку вцепляется. И сидит дальше всех, sheiße. Вильгельму только одно место и осталось, а впрочем.
Девушка нравится Вильгельму уже через пару минут. Хотя бы потому, что он вспоминает, что у Волжского с ним же учится сестра на два года старше. Вильгельм узнавал. И что девушка лучшая на курсе, лучшая по кафедре артефакторов, а значит, Вильгельму её точно «выделили». Внешне они не похожи, но через полчаса Твангсте точно уверен — это сестра.
Девушка нравится Вильгельму и по тому, как она работает. Если бы он хоть что-то смыслил в артефактах, сказал бы, что она — гений. А так скажет, что очень умна, потому что к концу первого занятия у её пары что-то даже получилось.
А вот у них с Григорием ничего не получилось, но тут сам Вильгельм тоже не старался. Он присматривался. И не заметил ничего, что бы подсказало, почему Григорий от него бегает.
Он даже знака не заметил, чтобы Григорий его боялся! Eh, как все остальные. Его даже студенты, которые с ним выпускную писали, дико боялись. Опасались. Gregor же… Не боится. Хм.
В концу первого месяца Вильгельму начало казаться, что Анастасия что-то заподозрила. Потому что поглядывает иногда на него. И за братом присматривает. И, ja, Вильгельм признаёт, что придерживать его брата за руку в этом эксперименте ему особенно и не нужно, но… Но.
Забавно, правда? Вильгельм со своей тенью не расстаётся, ещё одна пара рук ему всегда к делу. Многих пугает, чёрные же знают, сколько подобный симбиоз отнимает энергии — и боятся ещё больше. Потому что Вильгельм от того совершенно не устаёт, более того, у него с даром странные отношения с детства. Он раньше думал, потому что магия настолько сильная, а с годами Твангсте кажется, что это потому — что его дар живой. Неотделимая часть его самого. Как рука или голова, поэтому у него, наоборот, отнимало энергию этот шлейф чёрной магии вокруг него скрывать. Укрыть по форме собственной тени? Вот это уже можно, своего рода игра, а то ведь визжат и падают в обморок особенно впечатлительные.
«Руками» магии Вильгельм пользовался по необходимости. Если нужно — другие перебьются, пусть им страшно. Когда не нужно, тогда можно уступить и лишний раз не пугать.
Так вот, к чему это он. Твангсте в зеркале себя разглядывает. Он «руками» пользуется, не задумываясь, но Григорий — первый, кто не отшатнулся. Обычно все вздрагивают, когда им что-то таким когтем указывают. Он же случайно, правда, случайно, пару раз и вовсе коснулся самого Волжского. И ничего. Чужие мысли Вильгельм обычно не читает, всё же — не его магия, нужно напрягаться, но Григорий его интересует, поэтому можно. Стоит. Но страха Вильгельм там не видит.
Поэтому рискует и совершенно намеренно ставит Григорию подножку, чтобы так удачно поймать. Чёрной магией, разумеется. Коконом своих призрачных рук, который всегда следовал за ним шлейфом.
И…
Григорий смущается, извиняется и спешит удрать. Но не боится. Вильгельм следом не выходит, а смотрит в стену, наверное, ещё пару минут.
Что-то новенькое. Волжский хоть понимает, насколько легко Твангсте мог его сейчас убить?..
***
Сестра Григория внимательно щурится. К концу второго месяца Вильгельм точно уверен, что она что-то поняла. Умная. Вильгельм её взгляд удерживает. Он тоже всё понял: он в её брата влюблён.
*** 9 (Гриша)
Гриша проклинает тот день, когда решился на это. Вчера, поправляет он сам себя и находит свёрток в сумке. Между учебников. Им как раз сейчас на факультатив к профессору Твангсте, там и… отдаст.
Наверное, это Настя виновата. Напомнила про праздник, Витя ей утром как раз что-то подарил, Гриша уже выходил и точно не присматривался, что в коробке. Похоже на инструменты артефакторов, только более усовершенствованные и удобные, нежели «академ» набор. В общем, сестра счастлива. Витя тоже доволен.
А у Гриши в сумке открытка с признанием в любви великому и ужасному проклятийнику и чёрному магу, декану чернокнижников, Вильгельму Твангсте.
Отличная была идея.
С другой стороны, их занятия подходили к концу — и оставшиеся два Гриша может «проболеть». А там дальше как-нибудь пару лет от декана не своего факультета он спрячется, пока не закончит академию.
Ужасный план.
Гриша несколько раз пожалел и передумал, и после занятия прячет книги, с так некстати спрятанным между ними листком.
Когда тот выпадает.
Когда профессор Твангсте как раз поворачивается к нему, чтобы что-то спросить, но видит красный листок и смотрит на него.
К тому же сердечком.
К тому же праздник же…
(Вильгельм)
Вильгельм и не помнит, какой сегодня день. Как и не понимает, почему даже на его лекциях все нетерпеливо переглядываются и уходят после быстрее обычного, но отголоски он ловит совершенно не страха.
Вспоминает ровно после злосчастного дополнительного занятия с шестью артефакторами и пятью его студентами. Gregor задерживается и особенно долго собирает книги, впрочем, он часто так делал последнее время. Другие выходили — Волжский задерживался ещё на пару минут и говорил с Вильгельмом, Твангсте улыбался, пожалуй, только ему не устрашающе, а совершенно искренне.
Вот Григорий и собирает книги, но непривычно молчит. Вильгельм не читает его мысли, но тот слишком близко, и мысли настолько громкие — что Твангсте просто не успевает «зажать уши». Проклятие всех, кто хоть до какого-то уровня телепатии доучился. Если другой в шаге от тебя и думает очень и очень напряжённо — хочешь, не хочешь ли — услышишь.
Гриша мнётся и чего-то безумно боится.
Вильгельм пожимает плечами и продолжает, спиной к нему, вытирать с доски чёрной лапой магии. Не выдерживает всё же.
— Вы что-то хотели, Григорий? — провоцирует Вильгельм и оборачивается к нему.
— Н-нет.
Лжёт ведь. Твангсте вкус лжи на губах чувствует, настолько очевидно ему в глаза лгут. И под его тяжёлым взглядом Григорий роняет книги, которые к груди прижимал и уже убирал в сумку. Между книг — открытка.
Выскальзывает.
На пол.
Под ноги Вильгельму.
Красное сердце, вот тогда Твангсте и вспоминает про праздник. Но открытку он окидывает взглядом без интереса. Укол чувствует, но мало ли, Григорий, всё же, примечательно красивый, мужественный, высокий — ну, подсунула ему какая-то девчонка…
Неприятно. А на языке привкус лжи и этот сбивающий с ног страх, которым от Григория буквально пахнет. Вильгельм сжимает губку, пожалуй, слишком сильно, что чёрная лапа мерзко скребёт когтями по доске, разорвав губку в клочья. Твангсте её жестом останавливает. Вдох. Выдох. Ему нужно успокоиться, а то чёрная магия во все стороны полезла и тянет свои щупальцы.
— У вас, кажется, есть поклонница, — как бы к слову бросает Вильгельм. Будто и неважно. Неважно.
Волжский вздрагивает и качает головой.
— Нет, это я…
Вильгельм дальше и не слышит. Только когти мерзко скребут по доске. От него, значит.
Scheiße.
Твангсте замирает и разворачивается спиной. Вдох. Выдох. Он ведь чёрный. Наичернейший, как судачили за его спиной. Злой. Жестокий. Чёрные вообще по своей натуре легко увели бы понравившегося мужика и не думали, совесть не грызёт — её у чёрных, в своём большинстве, просто нет. Вильгельм же вполне решил, что Григорий ему нравится, значит, нужно брать, но последние дни… промедлил. Декан и студент — но разных кафедр, и даже разных факультетов, Вильгельму, как чёрному, было бы плевать и если бы правила были.
Но.
Eh.
Scheiße. Verdammt, wirklich?! Выть хочется. Потому что, может, у большинства тёмных совести и нет, да и кого другого Вильгельм бы тоже без зазрения своей совести… Гришу не может.
Потому что, кажется, Гришу он любит. Мда. Вильгельму хочется и смеяться и выть от боли, он только себя обнимает, чтобы сдержать разрывающую чёрную магию. Влюбился, дожили. В свои тридцать? Дожили. А Григорий любит кого-то другого, потому что Твангсте и другие мысли от него улавливает, там под жгучим страхом такой калейдоскоп чувств бушует. Волнение, трепетная забота, любовь-
Вот здесь Вильгельм точно «затыкает уши».
— Тогда поспешите, — холодно отрезает он, так и не оборачиваясь. — День скоро закончится. Мне кажется, романтика всего праздника именно если вы вручите её сегодня.
— Д-да…
И не уходит.
Gregor-Gregor, да что с тобой не так?! Вильгельм шипит от боли, но магию удерживает. Он даже проклятье знает, он его едва ли не шепчет, но не может. Не хочет. Его назвали забвение – но сам Вильгельм своё детище никак не называл. Просто жертве отшибает память и он поверит всему, что скажет первый, кого тот увидит, когда очнётся. А потом память вернётся, но ровно в тех частях — про что ему не сказали. Банально: он может сейчас ударить им Гришу, уложить себе на колени и ждать, пока тот очнётся. А потом сказать, что Волжский его любит, что они встречаются — остальное вернётся в течении часа, а вот любая, даже сильная любовь умрёт… Потому что Гриша теперь будет любить Вильгельма.
— У вас всё хорошо?
Иди ты уже! Raus! Raus (уходи!)
Но руки дрожат. Пальцы до боли впиваются в предплечья. Чёрная магия тянется, для неё такой вариант — самый желанный, а значит, и правильный. Тёмные берут, что хотят — про них так говорили.
Но что говорят — не всегда правда.
И Вильгельм не может.
Ему просто очень больно.
— … профессор?
— Григорий, идите уже, — шипит Вильгельм. — Вы свободны.
Вильгельм слышит звук шагов, но они почему-то звучат только ближе. И сбивчивые мысли тоже слышит, потому что Волжский уже слишком близко, даже если заткнуть уши. Он боится. Безумно. Но стоит так близко.
Твангсте зажмуривается и резко оборачивается. Чтобы снова прикрикнуть, прогнать, наконец-
И глупо замирает, потому что собственным глазам не верит.
Гриша протягивает открытку ему.
*** 10 (Вильгельм)
Вильгельм… смотрит. Потому что глазам не верит, а Гриша боится. Но руку не убирает. Может, не так понял? Решил, что его упрекнули во всяких открытках на уроке, вот он и решил сдать улику как будто его поймали с записками в классе? Хм. Nein, странно это. Все давно разошлись, они только вдвоем в кабинете.
Пожалуй, Вильгельм понимает, что тупо смотрит, но не как не реагирует — слишком поздно. Они так, кажется, больше минуты стоят, но Гриша, эх, Gregor-Gregor, он уже мелко дрожит, но руку не убирает и упрямо открытку Твангсте протягивает. Вильгельм же смотрит только на этот проклятый красный кусок бумаги.
Волжский первым не выдерживает, но открытку в руки Вильгельму всё равно сует. Резко разворачивается, хватает свою сумку со стола и выбегает из класса.
Вильгельм глупо таращится на сердечко в своих руках ещё несколько мучительных минут. Потому что… ему? Ему признания в любви раньше не вручали. Признавались лично, было дело, но вот так… И… Gregor? Гриша?! Его- Гриша ему?!
А-а-а-а-а.
Вильгельм резко вскидывает голову. Смотрит на закрытую дверь. На открытку в своих руках. На дверь.
Мысли совершенно не собираются. Одна появляется. Открытка. Точно. Вдруг не ему, тогда и думать не о чем-
Твангсте обрывается на середине мысли. Открытка сама-то большая. Но на обратной стороне сердечка едва ли три предложения, что неудивительно, Вильгельма скорее бы удивила поэма.
Но, нет, эти жалкие три строчки начинаются с его имени. И там его имя ещё раза три встречается. И Гриша его любит. Его. Гриша. Любит. Его.
А ещё Гриша явно решил, что ему тут ничего не светит, он и так боялся, и кажется, передумал открытку вручать, если бы она не выпала, а ещё Гриша убежал, и куда, и где его теперь искать, да какая разница, если Вильгельм уже выбегает из кабинета, он потом решит, так, где искать?
Самое простое, и первое что приходит в голову: Вильгельм сворачивает к Александру. Потому что тот буквально знает, где и кто сейчас находится во всём замке, а значит, и найти Волжского труда не составит.
Распахивает двери медпункта.
— Scheiße.
Мда. Вот что труд составит — так это найти самого Романова.
И в кабинете его тоже нет. И на злой стук в двери своих покоев он тоже не отвечает, а если проверить магией, то Вильгельм внутри никого живого не чувствует.
Куда ещё? Пока Вильгельм ищет, он по сторонам тоже смотрит, но Gregor, видимо, где-то затаился. Может, даже у себя в комнате. Декан чёрного факультета, врывающийся в комнаты серого — это, конечно, то ещё зрелище и судачить будут неделям. Скорее от ужаса, правда. Мол, Твангсте там был такой злой, что сам пришёл кого-то придушить, а не просто проклял на расстоянии.
Ахем.
Вильгельму, откровенно говоря, похер.
— Кто-нибудь видел-
Вильгельм замолкает. На него в ужасе таращатся пар шесть — восемь глаз, но он замолкает, потому что видит того, кто ему поможет. Сестра Григория.
К ней Твангсте и решительно идёт, раз она так удачно сидит с книгой на диване.
— Где ваш брат? — тихо спрашивает Вильгельм, хотя их никто не подслушивает.
Остальные решают воспользоваться тем, что «жертву» выбрали — и просто удирают из комнаты.
Девушка медлит.
— Где. Ваш. Брат, — теряет терпение Вильгельм, но магию всё же ловит и тащит обратно к себе. А то чёрные тени уже по комнате начали расползаться, того и гляди кого схватят.
Анастасия задумывается, а потом открывает рот в немом «О». Поняла, кажется.
— Он расстроился?
Вильгельм поджимает губы, но кивает.
— Тогда вы его так просто не найдёте, но я знаю, куда идти, — решительно заявляет она и встаёт, откладывая книгу.
— Ведите, — вздыхает Вильгельм.
*** 11 (Вильгельм)
Стоит отдать Анастасии должное — куда-куда, а на астрономическую башню Вильгельм бы точно не полез. Как и удивляет, почему туда залез Гриша.
— Он на первом курсе случайно набрёл, и теперь всегда уходит, когда ему грустно, — так удачно поясняет как раз девушка, пока они поднимаются по очень узкой винтовой лестнице.
Раз не указала «просто наверх», значит не просто. Так что Вильгельм спешит следом, хотя голова уже изрядно кружится. В полумраке и ступени из-под ног плывут.
— Говорит, там спокойно.
А она у Гриши точно мысли читать не умеет? Так вовремя рассказать, но Твангсте ничего такого в её расписании не видел. Она разве что наверху лестницы вдруг медлит и коротко смотрит на него через плечо. Ja. Догадалась. Давно причём, кажется, и сейчас вполне представляет, что могло случиться, пускай и, наверное, не знает из-за чего конкретно.
— Я… растерялся, — признаётся Вильгельм. — А он уже ушёл.
Анастасия приподнимает брови. Да-да, Гриша не убегал обычно.
— Я очень сильно растерялся, — бурчит Вильгельм. — На пару минут так.
Она вздыхает, но жестом указывает вперёд неё и дальше по витиеватому балкону.
— Я всё исправлю, — шепотом бросает Твангсте, протискиваясь мимо.
Ему взгляд достаётся где-то между уж постарайтесь и наконец-то. Твангсте странно, что на него вообще кто-то рискнул так посмотреть, ему вызов бросали только маги с завещанием, а впрочем — его в этой семейке никто не боится. Занятно.
Вильгельм пробирается вперёд по балкону, сильный ветер ерошит волосы и тянет за мантию. Гришу он находит в самом углу башни, он сидит на мраморном полу и смотрит куда-то перед собой. Вид, и правда, завораживает: вся академия как на ладони, и поля вокруг, лес… Но Волжский смотрит так грустно-
Замечает его. Вздрагивает и отворачивается.
Вильгельм сжимает кулак, придерживая магию. Только одно для начала узнает. У него было два «обычных» варианта, но пока сюда шёл, всё обдумал и нашлось ещё. Твангсте ведь точно чувствовал, что Гриша очень боялся, когда отдал ему открытку. И боялся, отдать в том числе, но и чего-то ещё.
— Gregor? — тихо зовёт Вильгельм, что его голос едва не поглощает ветер.
Волжский не поднимает головы.
— Гриш, — Вильгельм зовёт всё так же тихо, но опускается на колени рядом с ним. Он близко. Тот обязательно услышит. — Что тебя пугает?
Гриша всё равно не поднимает головы, так что Твангсте осторожно касается его плеча.
— Что ты любишь меня или моя магия?
Это обычные варианты. Первое — у Вильгельма, как все говорили, паганый характер. Любить его — себе дороже. Второе — тоже простое, чёрная магия такой силы пугала, считай, всех, и пускай за Гришей он подобного не замечал.
Тот качает головой и Вильгельм тихо выдыхает. С «обычными» двумя почти ничего не поделаешь. Он такой, какой он есть. Было у него пара любовников, с которыми из-за того и расстались.
А вот ещё две… они сложнее и легче одновременно.
Вильгельм только чуть сжимает пальцы и крепче держит Гришу за руку.
— Что любишь?
Он ведь не знает, что у Гриши случалось до него. И видел других, которые боятся именно полюбить снова. Может, не в Вильгельме даже дело.
Но Волжский только качает головой.
Твангсте удивлённо моргает. Но тогда?..
— Я боюсь только того, что не знаю, что мне делать, — вздыхает Гриша и всё же поднимает голову. Смотрит в упор, глаза в глаза, у него невозможно грустный и такой тяжёлый взгляд. — Потому что я люблю вас, но вы не любите меня. — Пожимает плечами, стряхивая руку Вильгельма. У того пальцы слабеют, так что он и не держится вовсе. — И я не знаю, что мне делать. Меня пугает только это.
Вильгельм сглатывает. И снова медлит.
Scheiße! Так, тупить ему больше нельзя, но глупость какая, как он может Гришу не любить?!
Вильгельм своего голоса не узнает, когда буквально шипит.
— Ты ошибаешься.
Гриша, конечно, от тона теряется.
Но Вильгельм уже хватает его за ворот формы, и за галстук тоже и притягивает к себе. Резко, сам до боли сжимая ткань между пальцев — но целует исключительно мягко. Невесомо, нежно, и в одном прикосновении как будто растворяется…
Гриша теряется, Вильгельм буквально губами чувствует. И упрямо это удивление, эту растерянность с него сцеловывает. Сначала очень мягко, тянется, льнёт ближе, скользит ладонями по груди, по шее, пока не останавливается в коротких волосах. Перебирает пряди между пальцами, целует настойчивей.
Сначала лишь прикосновение. Мягко. Нежно. Второе чуть дольше, третье ещё дольше, к шестому настойчивей. Гриша зажмуривается и робко отвечает, но уже и тянется сам, их губы неловко сталкиваются, носами тоже цепляются, пока Вильгельм не двинется ближе, а Гриша не сядет немного по-другому.
— Ошибаешься, — шепчет Вильгельм, отрываясь лишь на секунду. — Тебе. — И ещё один поцелуй. — Бояться. — Поцелуй. — Нечего.
Гриша улыбается уголками губ, Вильгельм не видит, потому что не открывает глаз, наслаждается теплом прикосновений, наслаждается вкусом их поцелуев, наслаждается-
— Я люблю тебя, — выдыхает Вильгельм и снова целует. Или Гриша первым целует его?
Какая разница.
— Люблю тебя, — шепчет Твангсте и цепляется пальцами за колено любимого. Отодвигает, пересаживается тому на колени и совершенно нагло устраивается удобнее. — Люблю.
Гриша жмурится и целует его в нос. Обнимает, прижимает к груди и осторожно зацеловывает лицо. И улыбается. Lieber Himmel, Вильгельм ещё никогда не видел, что бы он так улыбался, он от одного влюблённого взгляда сейчас расплавится.
И оторваться не может.
Целует снова и снова. Настойчивей. Дольше. Пока у обоих дыхания не остаётся, они и так едва на двоих его делили. Поцелуй. Судорожный вдох. Гриша дышит так тяжело. Его грудь поднимается и опускается под пальцами Вильгельма, он раскрытую ладонь прижимает, а второй рукой удерживает за подбородок. Гриша обнимает его в ответ и целует. И снова. И снова.
Теперь точно оба задыхаются, что головы кружатся. Вильгельм всё же отстраняется и прижимается щекой к груди. Гриша тихо, едва слышимо, но так счастлива смеётся. Разве что-
— Прости, — дёргается Вильгельм и сгребает тени к себе.
Его магия всегда расползалась, если он терял контроль. Вот как сейчас, он едва соображает, а дар вытекает из него и расползается на пол-башни. Темнело, Вильгельм так и заметил: лапы успели спеленать их обоих, закрыть от внешнего мира, не вредят, но отгораживают, а там светит солнце.
— За что? — искренне не понимает Гриша.
Вильгельм замирает. Нет, что-то здесь точно не так. Он внимательно в лицо Гриши всматривается, но страха и близко не находит. У Вильгельма больше любовников было из чёрных, хотя бы потому, что они его боялись меньше. Но даже им было «некомфортно», когда магия расползалась наружу. А когда хватала и «обнимала» всеми лапами так тем более.
Но Гриша невозмутимо смотрит. А потом с интересом протягивает руку и пробует коснуться. Дар такого обращения совершенно не ожидает, поэтому лапу убирает — Гриша руку одёргивает.
— И-извини, не стоит, да?
Вильгельм молчит и, кажется, разучился дышать. Но всё же выговаривает.
— Можно. Просто никому раньше не хотелось.
Гриша тихо смеётся и протягивает руку. Магия, правда, сама наглеет, она раньше Вильгельма в себя приходит. Поэтому пока Твангсте устраивается обратно и прижимается щекой к груди любимого — дар уже давно обнимает обоих. Особенно Гришу. Наверное, что «оно» ещё и довольно урчит Вильгельм Грише пока не расскажет…
Так и вышло, что несколько месяцев спустя…
Стук в дверь. Все поднимают головы, как в аудиторию артефактчиков просовывается испуганная голова.
— Нам нужен Волжский! — кричит испуганный бедолага. — Вопрос жизни и смертей!
Преподаватель щурится. Отмечает порванный рукав. Чёрный галстук, и уже понимает, чей это студент. И почему смертей.
— Гриш, иди, — смеясь говорит он, — успокой своего мужика, разгулялся.
Гриша краснет. Встаёт, но выходит.
В аудитории проклятий, как и ожидает: он находит хаос, мимо пролетают куски парт. Студенты уже не кричат. Они прячутся в руинах класса и молятся всем богам, что могут вспомнить.
Вильгельм в центре, и вокруг него бушует чёрное пламя. Но он слышит дверь. И оборачивается.
Моргает. Гришу узнаёт и решительно идёт навстречу. Первокурсники сжимаются, они-то ещё не знают.
Но их великий и ужасный декан просто останавливается напротив и утыкается лбом в широкую грудь новоприбывшего.
Гриша обнимает его за плечи. Магия успокаивается. А «великий и ужасный»… начинает ныть, уткнувшись лбом в грудь «этого Волжского».
— Я им пятый раз объясняют, а они всё равно не понимают, Гри-и-ша…
А первый курс навсегда запоминает, что не врали им старшие. «Если такое дело, зовите Волжского с артефактов». Они ничего не понимают. Они просто рады, что пока живы…
*** 12 (Гриша)
— Виль… — шепчет Гриша.
В ответ получает лишь тихий стон и любовник снова впивается в его губы. Нежно — но напористо, осторожно — но совершенно властно. Вильгельм целует его снова и снова и льнёт всем телом, вжимается в каждый изгиб, каждый уголок, что у Гриши слабеют колени и кружится голова.
Один шаг, и Волжский упирается в стол. Преподавательский стол Вильгельма, напоминание, что они ещё в кабинете. Лекция закончилась, студенты разошлись, но они всё же в аудитории проклятий…
— Gre-gor, — довольно тянет Твангсте и хитро ухмыляется. Хищно. Облизывается, целует в уголок губ и чуть выше, целует в нос и в скулу, касается груди, поглаживает, сжимает плечи, или уже забирается пальцами под рубашку, выдернув край из брюк формы.
В прошлый раз они дальше не зашли, только трогали друг друга через одежду, а Вильгельм довольно гладил его обнажённую поясницу, но только задрал край рубашки.
В прошлый раз они тоже не в лучшем месте были: у реки посреди леса, но там хотя бы случайно на них могло набрести куда меньше студентов. Но Вильгельм целует так настойчиво, а Гриша отвечает ему тем же, что разумных мыслей в головах обоих не остаётся. Ещё и… Гриша скользит взглядом по спеленавшей его чёрной магии. Вильгельм звал их щупальцами, а вот для Гриши они скорее на лапы похожи. Так что любимый его откровенно где-то в четыре руки сейчас поглаживает и трогает, как тут устоять.
— Хочу тебя, — выдыхает Гриша, чуть наклонившись вперёд, и осторожно прикусывает краешек уха.
Вильгельм мелко дрожит и впивается в его губы. А потом вдруг резко хватает за плечи, шагает назад, но утягивает за собой, трещит портал — Гриша только артефакт на стене узнать успевает. Сам делал, они так трещать не должны, но у него не лучший получился, хотя Вильгельм (жутко довольный) присвоил его себе. Из аудитории в личные покои, кажется.
Гриша там ещё не бывал, только во внешней комнате, где они чай пили. И где Твангсте у него на коленях уснул, но оба остались при одежде у камина.
Сейчас же Гришу портал вышвыривает во вторую комнату — буквально на кровать и толкает. Но когда он оборачивается — то артефакт уже сворачивает проход, а Вильгельм за ним не следует.
… что?
Гриша не понимает, что и почему. И что ему теперь делать тоже. Только оглядывает комнату, она в тёмных тонах с огромной кроватью в центре. Сесть больше негде, вот Гриша и садится на край кровати. Ему… ну… может? Раздеться? Рубашку хотя бы расстегнуть, там столько пуговиц? Вот что ему в такой ситуации делать, он как-то иначе представлял их первый раз-
Но портал снова трещит, и в комнату вываливается запыхавшийся Вильгельм. Он же срывает с себя мантию прямо на ходу и прыгает на Гришу, заваливая его на спину и на кровать, уже сверху усаживается и довольно ухмыляется.
Что ж.
*** Несколько минут до***
Scheiße, ещё одна пара!
Вильгельм взглядом одним сейчас убьёт любого, в защитных амулетах или без. Он давно заметил, что на его лекции студенты чем не попади завешиваются, но сейчас их вообще ничто не спасёт.
А студенты не подозревают и уже заходят в класс.
— Свободны, — шипит Вильгельм и наотмашь ударяет по преподавательскому столу.
Они сидят. Таращатся.
Твангсте уже всё равно, он разворачивается на пятках, снова активирует артефакт и проваливается в комнату к Грише. Так удачно устроившемуся на краю кровати Грише.
***
Они оба не узнают, что группа просидела в аудитории до конца лекции. В тишине. Потому что половина верила, что профессор караулит за дверью и проклянет каждого, кто рискнёт с урока удрать. Другие верили, что профессор вот-вот вернётся и проклянёт каждого, кого недосчитается.
В общем, все сидели в мёртвой тишине до конца часа и не рисковали вставать. А потом просто пожали плечами и вышли.
*** 13 (Вильгельм)
Вильгельм не сразу решается спросить, но, в конце-концов, ему так будет спокойнее. Дело в сексе, хотя, пожалуй, и не только в нём. Твангсте во время первого всегда терял полный контроль над своей магией, а вот поцелуи его обычно из равновесия не выводили, но… Но тут у него появился Гриша. И теперь Вильгельму страшно.
Гриша поражает его своим доверием. Своей открытостью. Особенно тем, что от магии Вильгельма он совершенно не отшатывается, ни капли не боится.
«Она — часть тебя, » — упрямо спорит его любимый. «Значит, я люблю вас вместе и делить не собираюсь».
Вильгельм вздыхает и закрывает глаза, переворачивается на бок и утыкается лицом в широкую спину. Гриша мирно спит в его кровати, а Вильгельм приобнимает и льнёт к его спине.
Гриша одного никак не поймёт. Да, это безграничное доверие, мол, «ты мне никогда не навредишь» — Вильгельма до глубины его чёрной души трогает. Пробирает. Но и пугает до того же, до чёртиков, до безумия пугает. Потому что Твангсте отлично знает свой дар, свою магию. Она своенравна, вспыльчива, да, часть его самого и рассуждать о магии отдельно от себя он может только, ну, как бы человек рассуждал о себе отдельно от своей руки.
Но Вильгельм отлично знает и себя, и что может вспылить, и что может случайно зацепить-
Думать не хочет. Он много заклинаний знает, и целителя всегда найдёт, вон, к Романову оттащит, тот мёртвого на ноги поставит — к сожалению, буквально. Но Вильгельм не может с мыслью смириться, что даже случайно способен Грише навредить.
А ведь есть простой выход. Его просто обычно куда позже пары месяцев отношений предлагали, но что ж. Гриша как раз начинает просыпаться и сонно поворачивается к нему лицом.
— Доброе утро, — шепчет Волжский и целует его в нос.
— Доброе, — улыбается Вильгельм и поглаживает его по щеке, вверх до скулы. — Давай поставим на тебе чёрную метку?
Гриша таращится и забывает моргать. Наверное, стоило дать ему проснуться.
На самом деле метка «чёрной» никогда не была, её так прозвали по одной просто причине — к ней обычно прибегали именно чёрные маги. Потому что светлым — не так страшно. Что она делала? По сути, метка выглядела обычной татуировкой, однако, нанесена она магией. Некий маг отделял небольшую часть своего дара и дарил своему любовнику. Очень просто. Дальше — по сути, дар теперь считал, это и любовник тоже его хозяин и поэтому никогда, даже случайно, не тронет.
Вильгельм рассуждал сугубо прагматично: если на Грише будет его метка, то магия его никогда не тронет. Никогда. Точка. Даже если Вильгельма выбесят так, что он полгорода проклянёт и поубивает — волной накроет всех, а Гришу не тронет. Отлично? Да просто замечательно!
«Метку» могли поставить любые маги, но какой смысл светлым? Ну, зацепит, светом кого-то лишнего — никакой трагедии. А вот маги, чьи дары могли как-то вредить или тем более убивать — вот они, зачастую, ими и пользовались. Дальше метки обросли мифами, их стали романтизировать, даже звали «поцелуй чёрного мага» — вот ведь! Вильгельм бы так проклятье назвал, а не спасение.
Твангсте не знает, о чём думает сейчас Гриша, но он предложил именно с практической точки зрения. И, да, иногда такие «метки» расценивали выше предложения руки и сердца — что Вильгельм тоже не понимал. Разводиться — нужно силы потратить, а тут достаточно разлюбить. Был нюанс: если партнёр не любит в ответ, то метка просто не встанет. Подарок не примут и всё такое. Так что разлюбил – и всё, нет её. Впрочем, что метка встанет с Гришей Вильгельм особенно не сомневался, но сейчас себя особенно глупо чувствует.
Потому что Волжский молчит. Лежит. Смотрит на него. И молчит.
Гришу даже задевает, что Вильгельм в н-ный раз заверяет его, что метка на нём будет в целях безопасности. Во-первых, он в Вильгельме опасности не видит, сколько бы тот ни спорил. А во-вторых, Гриша бы и так согласился, и без монолога убеждений, которыми рассыпает сейчас Вильгельм.
Твангсте решил, что Волжский откажется? Грише не показалось, потому что его любимый ровно так и говорит. И пытается его убедить, безопасности ради.
А Гриша с первой секунды бы согласился, он просто понять не мог: он спит или нет. Сон оказался бы слишком хорош.
— Хорошо, — во второй раз перебивает он Вильгельма.
На этот раз любимый слышит и замолкает. И широко улыбается, думает, что переубедил. Тянется рукой до плеча, нет, их можно в любое место ставить — но было «обычное». Касается всей ладонью и настороженно всматривается в лицо Гриши. Волжский не знает, он должен хоть что-то чувствовать? Потому что он сейчас чувствует разве что холодок, приятный холодок, который он чувствует всегда, когда Вильгельм касается его магией.
Они в тот день только вечером на метку посмотрят. Есть у них одна интересная особенность: они растут. В пропорции чувств того, на кого её поставили.
Поэтому вечером Гриша медлит перед зеркалом и разглядывает своё плечо, и вниз по лопатке, и до позвоночника… Узоры тоже всегда расцветают разные. У Вильгельма получились тёмные ветки, сплетающиеся острыми колючками с небольшими чёрными цветками, чем-то похожими на розы. Ему… подходит. И смотрелось на спине Грише красиво, просто…
Гриша медлит и кусает губу.
— Тебя Вильгельм иска… боги… — Настя заглядывает в его комнату без стука, потому что раз Вильгельм искал, то его здесь нет и она ничего такого не увидит.
Кроме этого. Гриша густо краснеет, но отворачиваться или прятать спину уже поздно. Настя закрывает дверь и подходит ближе, всматривается в узор, осторожно трогает, но одёргивает руку. Гриша знает, что её не ударило, но приятная искра всё же прошла.
И, да, метка на Грише расползлась намного крупнее, чем говорили «обычно». А его там Вильгельм у себя ждёт… спать.
***
Все узнали просто, а потому достаточно глупо одновременно. Гриша с Вильгельмом о том напрямую не разговаривал, но и скрывать их отношения тот явно не собирался. Сам Гриша тем более. Правила академии им не запрещали, да и нормы морали тоже. Десять лет разницы? Для магов, на самом деле, и очень мало — поэтому Гриша не видел причины скрывать.
Но и не ходил по коридорам и всем не рассказывал, потому что характер не такой. Если бы кто спросил, с кем он встречается — то ответил бы. Но никто не спрашивал, и более того, никто как будто бы и не заметил, что Волжский теперь с кем-то встречается. На Вильгельма обратили внимание, Гриша слышал, как судачили, мол, чего декан такой довольный ходит? Студентам его кафедры страшно было, что забавляло Вильгельма — поэтому и на такие вопросы Гриша им ответ не подсказывал. Да и неловко было бы, он же тех, кто сплетничает, не знает. Пойти и сказать «почему»? Нет.
Так вот. У них физическая подготовка была, с препятствиями и всё такое. Во дворе академии тренировались, бежишь — в тебя ещё и заклинаниями кидают твои же однокурсники. Все порядком устали, да и Гриша. отвлёкся. Зацепило его, в общем.
Бам!
Но вместо того, чтобы ударить — а ему ничего бы такого не было, синяк и зажило — но шар до него не долетает. Гриша и сам не ожидает, потому что про метки читал, но сам никогда не видел. А теперь на нём красуется такая.
Так вот… так вот. Кто-то кричит, кто-то визжит. Гриша странно таращится на чёрную лапу, которая буквально шар перехватила и сожрала, полностью поглотив магию. После чего чёрная магия, спокойно так и довольно урча, свернулась обратно в узоры метки Вильгельма на его плече.
Тишина. Все смотрят только на Гришу. Тот смотрит в землю.
— Та-а-к, — только и раздаётся деловитый голос Рахима. — Это с кем из чёрных ты там поженился?
— Встречаюсь, — тихо бурчит Гриша.
Его это мало спасает от объяснений. Но вот от вопроса «моргни, если он тебя силой удерживает» — его вполне спасает снять рубашку и показать — как вопит кто-то с другого факультета. И размер плетения. Потому что к полугоду отношений колючки дотягиваются до края лопатки Гриши…
*пять лет спустя, маг-управление*
Что у Волжского есть муж, знали, пожалуй, все: он кольцо всегда носит. Но вот кто его муж, не знали до этого проклятого дня, когда и после задания случилось переодеваться с Волжским в одной раздевалке.
Тот невозмутимо стягивает испачканную форму, оголяя спину. И у всех падает челюсть.
— Ты же серый?! — восклицает один.
Потому что набить себе такое вполне мог и чёрный маг. Красиво, чёрные такое любят чисто с эстетической точки зрения.
Волжский сначала не понимает, но ловит взгляды всех на своей спине и поворачивается к ним полностью.
— Это моего мужа, — невозмутимо говорит он.
У кого-то челюсть чуть не выпадает уже физически. И все делают два вывода: муж у Волжского — чёрный маг. И — очень сильный чёрный маг. Потом уже догоняют мысли, мол, и Гриша его очень любит — потому что эта махина извивается и цветёт от его плеча на обе лопатки, по спине и до поясницы… Кто-то хоть раз читал, чтобы они вырастали до таких размеров?
Так вот. Одна половина комнаты резко делает вывод: если с Волжским что-то случится, то по их души прибежит очень злой и могущественный чёрный маг. И им всем пизда.
Вторая половина же думает, что если на министерство кто-то нападёт, ну вдруг — то «эта махина» отпиздит их так, что когда прибежит злой чёрный маг, то убивать там будет уже некого.
У меток столько занятных свойств. Они ведь ещё и, по сути, часть магии любимого, а значит и вполне может ударить. Обе половины раздевалки соглашаются в одном: они знать не хотят, как эта штука ударит, если кто-то нападёт на Гришу.
А пугливая Манечка-секретарь, когда ей расскажут за обедом последние сплетни, и вовсе решит больше никогда вежливо Волжскому не улыбаться: она ничего не умела в виду, но мало ли… чёрный маги — они такие. Ревнивые типы.
Всех добивает Виктор, который просто мимо проходил, который вообще из другого министерства. Но женат на сестре Волжского. Так что ему можно верить.
И Виктор говорит,
— Так вы все про него слышали!
… и все в ужасе понимают, что все они с уверенностью слышали только про одного черного мага…
Комментарий к Вильгельм/Гриша
Когда Гриша выпустился, то оставил старшему курсу свой номер. Ну, так, на всякий ебучий