Work Text:
Однажды на зимних каникулах Хумин находит зашибенское место.
Раньше тут тусовались старшаки, вспоминается ему смутно при виде продавленного дивана, стоящего под самодельным тентом, и пары разномастных кресел вокруг него. Но, судя по отсутствию следов, давно уже нет.
Теперь оно его.
Ну ладно, может, еще и его друзей. Но Готак пока в поездке со своими родителями, а с остальными он вчера рассорился, пока играли в догонялки.
На улице холодрыга. Хумин прячет нос в шарф, фыркает, глядя, как из-под неплотно завязанной одежки вырывается белый пар. Он как дракон из фильма про Гарри Поттера — выдыхает сначала просто дым, а потом как разозлится, и раз!
— Чего рычишь?
Хумин подпрыгивает, оборачивается.
За его спиной стоит незнакомый мальчик. Худой, с аккуратной стрижкой. На костистом лице — настороженные глаза.
— Хочу и рычу! Это мое тайное место, чего это ты тут вообще! — говорит Хумин. Грубее, чем стоило бы: из-за мальчика он прикусил язык, и теперь во рту царит противный металлический вкус, а сам язык печет так, будто он и вправду дыхнул огнем.
Или съел тонну острой курочки.
Мальчик засовывает руки в карманны, оттягивая аккуратную курточку, разворачивается и уходит.
Хумин смотрит пару секунд на его равнодушный затылок. Потом срывается на бег. Услышав шаги, мальчик тоже начинает убегать. Лопатки панически каменеют.
Он очень быстрый.
— Да подожди ты! — кричит Хумин. Без толку. Дурень, упустил нового друга. Добавляет вполголоса, глядя пацану вслед: — Вот припустил, припадочный…
Прикладывает рупором руки ко рту и кричит вслед:
— Не обижайся! Приходи играть в драконов!
***
Потом он узнает, что его старые друзья бьют незнакомца с красивым именем На Бэкджин. Бьют просто так, смеха ради, до слез и порванной одежды.
Больше они друзьями не были.
***
От прокушенной губы во рту — металлический привкус.
Хумину это привычно. Когда он дерется, почему-то получает по зубам в первую очередь.
Когда целуется с Бэкджином — тоже. Жить, в общем-то, можно.
Бэкджин отстраняется, стирает со своих губ кровь. Всматривается в лицо Хумина, будто может там найти что-то, чего раньше не видел.
Хмурится.
Хумин знает, почему.
Бесконечные споры уже не вызывают злости, от твердолобости Бэкджина он больше не чувствует такого отчаяния, будто бьется головой о стену. Даже не противно от его жестокости. Одна усталость — не хорошая, от баскетбольного матча до изнеможения или работы с папой, а глубокая, обосновавшаяся в костях, на дне глаз. Холодная, стеклянная, похожая на то, как ощущается рука Бэкджина на его запястье.
Насилие читается во взгляде Бэкджина, в пальцах: тонких, с загрубевшими костяшками; в поцелуях. Они точные и острые, как удар по лицу.
Бэкджин целуется так, будто для него это не ласка, а то же самое, что положить руку на колено при всех.
Когда они вдвоем в темной классной комнате, и доказывать некому. Будто самому себе. Будто не верит, что это с ним происходит.
***
После похорон он приходит в свое тайное место. Как-то сами приносят ноги. Они благополучно забыли про этот закуток в парке лет пять назад, что ли?
Хумин садится на прогнивший диван. Пружины жалобно скрипят под его весом.
Ему вспоминаются драконы, книги, футбол между двух чахлых кустов, токпокки, которые готовила мама Готака, солнце, делавшее прижмуренные глаза из черных золотыми; поднятые к подбородку кулаки где-то под глазами; острый, неотрывный взгляд Бэкджина.
Когда он приходит в себя, вокруг уже сгущаются прохладные сумерки. Во рту — вкус крови от прокушенной щеки. Спинка дивана мокрая от росы — тент давно уже прохудился.
Кровь, кровь, красной нитью через них двоих, от первого дня до последнего.
Когда Хумин уходит, он не оглядывается.
***
Пока Бэкджин был жив, этот круг можно было разорвать. Выдрать себя из него, уехать жить в Китай, в Тайвань, в Америку, играть в баскетбол, через десять лет вспомнить за семейным ужином, молча выкурить сигарету на крыльце дома, подумать, как там он. Потом забыть — уже насовсем.
Но он мертв. И навсегда с Хумином.
Ему бы понравилось.
***
— Он похож на девчонку, — брякает Готак. — Поэтому его и дразнят. И мне он не нравится.
— За языком следи! — мгновенно вспыхивает Хумин.
— Ты сам спросил!
Хумин хмурится, утыкает взгляд в землю. Чешет от умственного напряжения голову, едва не свалив на землю корону с цифрой “13”, которую притащил ему откуда-то на День Рождения Готак впридачу к картриджу с “Теккеном”.
— Ты ничего не знаешь, — говорит он наконец.
Сам Хумин тоже, честно говоря, ничего не знает. Тетушки в приюте Бэкджина охают и угощают его сладостями, когда Бэкджин наконец-то разрешает ему зайти в этот шикарный дом. Они добрые. Бэкджин почему-то не смотрит на него все то время, пока они пьют чай. В комнату с любопытством заглядывают другие дети.
Хумин улыбается им. Один мальчик заходит и останавливается рядом, открывает рот, чтобы что-то сказать.
Не успевает — Бэкджин толкает его так, что тот отлетает и падает на спину. Ничего, кроме синяков, но их тут же, отругав Бэкджина, выгоняют на улицу играть в баскетбол.
Когда они выходят, Хумин краем уха слышит “Поймите ребенка, пройти через такое… иногда это на всю жизнь”.
Ему интересно, но тихую красивую тетушку перебивает резкий тембр Бэкджина. У него ломается голос, и даже когда хочет говорить устрашающе, выходит так, будто слушаешь Терминатора на скорости х2.
— Больше с ними не говори. И не приходи.
— Не ревнуй, меня на всех хватит, — шутит Хумин, закидывая руку ему на плечо.
Бэкджин не смеется.
***
В Бэкджине была голодная жадность: до еды, книг, внимания Хумина. Потом до власти, денег и почтения.
Хумин понимал, откуда она проросла. Понимал — но не мог сказать: чуял, инстинктом, суперспособностью после жизни с вечно пьяным батей знал, что за такие слова Бэкджин его просто убьет.
Он ненавидит жалость.
Да и жалости должен быть предел.
— Моя организация, — говорит ему Бэкджин, стоящий над группкой стонущих избитых старшеклассников. Кажется, из какой-то местной банды. Он выглядит счастливым. Стоящий рядом с ним пацан на год младше подает ему влажную салфетку, и Бэкджин стирает ею с рук красные разводы. — Пока не знаю, как назову. Вообще не хотел тебе говорить, пока не решу все вопросы, но вышло как вышло.
У одного из старшеклассников на земле выбит глаз. Он плачет.
Вытерев руку, Бэкджин кладет ее Хумину на щеку. Бэкджин никогда не стеснялся проявлять чувства прилюдно. Все всё равно считали, что он просто Хумина выделяет из толпы так — у того самого первокурсника завистливо блестят глаза.
Впрочем, многие из них и узнав правду втайне бы позавидовали. Бэкджин красивый — строгой, классической красотой. Ему бы в исторических сериалах играть, а не вот это.
— Руку убери, мудила, — говорит Хумин. Почти рычит,
как дракон из Хогвартса
чувствует, как лицо краснеет от ярости.
— Как ты разговариваешь с На Бэк Джином, падаль? — спрашивает другой пацан, неотличимый от первого. — Поучить манерам?
Они обступают его кругом. Маленькие шакалята.
— Заткнитесь, — начинает говорить Бэкджин, — ему-
Хумин с размаху бьет тяжелым магазинным пакетом ближайшего. Потом следующего. Потом ещё.
Бэкджин говорил, что прекратит .
Руками. И снова. Лбом и ногами. Отталкивает к стене, коротко бьет в живот. Пацана тошнит прямо на белую майку.
Обещал, что завяжет с драками.
И еще. И еще. Пока не остается один Бэкджин.
— Все, — говорит Хумин. На Бэкджина больше не смотрит — не хочется. Кажется, стошнит, если взгляд случайно упадет. — Тут мы с тобой разбегаемся. Хватит.
— Это я решаю, — говорит Бэкджин. Очень спокойно — не по-напускному, а на самом деле. Будто был готов к такому повороту событий, будто продумал, как миллиард остальных своих планов, от комбух в Теккене до лучшей системы заполнения тестов.
Скорее всего так оно и есть , понимает Хумин.
Он устало вздыхает. Подбирает перепачканный кровью пакет, достает две банки колы — одна изначально была для ждущего дома Готака. Кидает ее Бэкджину.
— Ну, посмотрим, — говорит почти весело.
Бэкджин позволяет банке упасть у своих ног, исходя недовольным шипением.
***
Похороны он не запоминает. Только один кадр.
Кажется, будто Бэкджин умер, чтобы проснулся друг Ши Ына — Хумин знает, что это не так, он пока не сошел с ума.
Но чувство остается. Уродливая зависть. Почему они, а не мы?
Он смотрит на лицо Ши Ына. Ему грустно? С чего? Он знал только главу Союза, мудака, пытающегося задеть его друзей. Бэкджина он не знал.
Наверное, оно и к лучшему.
***
— Руки у подбородка держи, — хохочет Хумин. Дразнится, сжимая зубы: — а то будеф беффубый!
Бэкджин стискивает кулаки, зло растягивает свой выразительный рот.
Хумин подтягивает шорты. Зевает.
— Готов?
Бэкджин ничего не отвечает, только напрягается сильнее. Руки задирает высоко, чуть ли не до глаз. Смотрит на плечи. Все, как он учил.
Когда Хумин увидел конспекты по их занятиям, чуть не обоссался от смеха.
— Ничего закрыть не забыл?
Хумин лениво пинает его ногой по бедру. С возмущенным возгласом Бэкджин бросается вперед, валит его всем весом на траву. Хумин слишком занят смехом, чтобы сопротивляться. Он изнемогает: болят скулы, живот и губы, из глаз льются слезы. Бэкджин, как злой и коварный человек, которым он и является, тычет его под ребра, вызывая приступы щекотки.
Хумин начинает заикаться. С трудом, ослабшими от смеха пальцами ловит запястья сидящего у него на животе Бэкджина.
Он успокаивается не сразу. Еще секунд тридцать переживает мир, ярко-ярко: влажную холодную траву под спиной, теплые тонкие запястья в своих руках, отголоски смеха, щекоткой отдающиеся в самые пятки.
Бэкджин тоже улыбается. С Хумином вдруг случается что-то.
Он такой нестерпимо-красивый с этим нежным взглядом и растрепанными волосами, такой ненастоящий, что у Хумина краснеют щеки. Вдруг чувствуется, какое это неловкое положение, как Бэкджин близко, какой он легкий и теплый.
Бэкджин, наверное видит что-то в его глазах. Рот его слегка приоткрывается, во взгляде проскакивает какое-то непонятное торжество.
Потом он наклоняется.
***
Они никогда не били друг друга. Даже если очень хотелось. Даже когда плевали друг другу вслед, когда Хумин приходил на занятия с синяками.
Даже когда Готаку сломал ногу этот уебок Сонджэ.
Когда Бэкджин на пороге своей маленькой империи бьет его по лицу, Хумин понимает: этот виток окончен. В его пользу.
То, как он плакал, лежа на земле, было только самым логичным исходом. Больше ничем.
Хумину пришлось проткнуть себе ладонь ногтями, чтобы не подать ему руку. Но тогда все началось бы по-новой.
А ему хотелось окончания. Хотелось просто пожить — спокойно.
***
Бэкджин должен был прийти в себя. Ему нужно было разок получить, и он бы все понял. Как в манге, где злодеи становятся добрыми, стоит им понять, что такое проигрыш;
Бэкджин знал с самого начала
это просто нечестно.
Хумин вдруг понимает, что находится у дома Бэкджина. Красивая тетушка, немного постаревшая, смотрит на него с порога, запахнувшись в старый кардиган. Она не плачет. В глазах нет не только слез — вообще ничего. Мертвая пустота.
— Это нечестно, — сипит он. У него тоже все уже закончилось. Ни слез. Ни жалости. Одна обида.
И бесконечное море уродливой, болящей любви.
— Нечестно, — повторяет он. Перед глазами начинает темнеть.
— Заходи, — говорит тетушка шелестящим голосом. — Переночуешь здесь. Нечего детям шататься по улицам в такое время.
***
— Дурацкая школа, — тянет Бэкджин недовольным голосом. По его виску скатывается капля пота — кондеев в классах тут не поставят ещё лет сто, наверное. Если Ынчан столько проживет.
— Тебе хотя бы форма идет, — ноет Готак, оттягивая ворот рубашки. — А я выгляжу, как голубой герой второго плана.
— Боже, вы такие пессимисты, — Хумин, подкравшись сзади, ерошит им идеальные укладки, зарабатывая два недовольных возгласа, один тычок под ребра и один подзатыльник. От подзатыльника уклоняется, ловит руку Бэкджина, украдкой сжимает. Он такой важный, настоящий старшеклассник. Хочется поцеловать — страх просто.
— Мы, в отличие от тебя, серьезно относимся к новому этапу жизни, — говорит Готак занудным голосом.
— Опять приступ максимализма, — заключает Хумин, потрогав его лоб. — Ну хоть на море не уехал в этот раз.
Гутак зло краснеет, пихает его в плечо
— Ты обещал не рассказывать никому в старшей школе! Бесишь.
— Не буду. Ну, может, только новым друзьям по секрету.
Бэкджин вдруг смеется, глядя на них — легко и весело, откинув голову назад.
Хумин присоединяется тоже.
Ему страшно не хочется просыпаться.