Work Text:
— Шан Цинхуа.
Цинхуа застыл, как лань, заметившая в кустах тигра, и сжал в руке духовный меч. Оборачиваться он боялся ещё сильнее, чем что-то говорить. Заметили. В какой уже раз? Быть может, прошлые попытки ему и удалось замять, очень аккуратно заговорив Мобэй-цзюню зубы, но стоять с найденным духовным мечом у потайного дворцового выхода — уже слишком. Слишком и для Цинхуа, и для Мобэй-цзюня.
Почему бы просто не позволить ему сбежать? Или не убить в конце концов? Своим существованием он доставлял одни хлопоты Мобэй-цзюню. Ему приходилось со скрипом зубом поддерживать видимость того, что их соглашение ещё имело какой-то вес. Мобэй-цзюнь ненавидел предателей, оттого он ненавидел и предавать. То, что он до сей поры сдерживал свои наверняка ужасающе сильные позывы сравнять Цинхуа с землёй, поражало. Но всякому терпению приходит конец. Хоть что-то наконец прояснится.
Скорее всего, ценой жизни самого Цинхуа. Он всё равно старался найти в этом хоть какие-то плюсы.
Холодная ладонь легла ему на плечо и ощутимо сжала. Цинхуа болезненно дёрнулся. Хватка не ослабла. На мгновение перед глазами возникла тёмная пелена, тут же сменившая непримечательную дверь на до боли знакомую стену его кабинета. В день приезда он здесь и планировал встретить свой конец. Видимо, чутьё таки не обмануло.
Мобэй-цзюнь надавил и силой повернул Цинхуа к себе. Тот прижал меч к своей груди, как самую дорогую сердцу вещь, и сглотнул. Даже не знал, стоит ли смотреть Мобэй-цзюню в глаза. Любая ложь в одночасье обнаружится, а правду оборвёт неминуемая смерть. Холод пробрал до костей. Если Цинхуа ничего не скажет, наверняка околеет через минуту-другую. Он только открыл рот, едва не застучав зубами, как Мобэй-цзюнь подал голос:
— Ты хотел уйти.
По крайней мере, он не сказал «сбежать». Цинхуа покачал головой, тут же затараторил:
— Я бы ни за что не покинул Вас, я же, право, прекрасно Вас слышал...
— С тех пор, как ты вернулся, не было ни одной недели без твоей попытки уйти.
Была. Первая. Цинхуа прикусил язык, чтобы это не выпалить, и боязливо сжался. Краем глаза он заметил, как брови Мобэй-цзюня сдвинулись, верно, он нахмурился. Плохи дела. Эмоции Мобэй-цзюнь проявлял на лице в самых исключительных случаях, когда более не мог сдержать своей лютой ярости.
— В самом деле, как же Вы могли такое подумать? Зная, как это могло бы быть подозрительно, я бы не стал делать то, что Вы могли бы расценить, как измену.
— Ты обещал мне, Шан Цинхуа.
Цинхуа потупился, морозный воздух жёг лёгкие. Но молчал он не потому, что толком не мог вдохнуть. Он ведь и впрямь это сделал — пообещал. Клялся, что будет рядом, что бы ни случилось, но соврал. Как только случилось что-то хорошее, он исчез. Цинхуа понимал, почему Мобэй-цзюнь жаждал мести. Невозможно отказаться от наказания того, кто предал перед самым важным событием в жизни. Меньшее, что Цинхуа мог сделать, это позволить сотворить Мобэй-цзюню задуманное.
Быть может, Цинхуа просто устал чем-то жертвовать. Особенно, когда у него и так ничего не осталось. Он крепче прижал к груди меч.
— Я знаю, Ваше Величество, — сухо произнёс Цинхуа.
Пусть Мобэй-цзюнь покончит уже со всем. Не его это — медлить, оттягивая неизбежное. Цинхуа думал, что, если и попадётся, не успеет даже осознать. Он устало поднял взгляд на Мобэй-цзюня, и тот резко подался вперёд.
— Почему?
Он высокой тенью навис над ним, угрожающе расправив широкие плечи. Что за допрос? Будто Мобэй-цзюню когда-либо было до Цинхуа дело, пока он не захотел сбежать!
— Почему? Почему я ушёл в первый раз? Почему я ухожу сейчас? Вы хотите спросить об этом?
Мобэй-цзюнь сузил глаза и сложил руки на груди. Смотрел выжидающе, как-то неопределённо. Со злостью, не подкреплённой действиями, что у него никогда не случалось. Цинхуа кашлянул, поняв, что укусил себя за свой хвост. Ему бы хватило и смерти без объяснений. Она легче, быстрее и менее болезненна.
— Не тяните, Ваше Величество, — буркнул Цинхуа. — Мы оба знаем, что меня ждёт, да и в целом ожидало за сказанное в тронном зале.
Лицо Мобэй-цзюня лишь пуще омрачилось.
— Так смотрите, будто я этого не понимал! Если мне что и положено за годы этой неблагодарной службы, так это точно быстрая смерть! Собачьей жизни собачья смерть.
Сложно злиться, когда непроизвольно стучишь зубами от холода, но Цинхуа не привыкать. Ему уже ни к чему не привыкать! Ни к сломанной ноге, ни к грубому отношению, ни к недовольству Мобэй-цзюня, ни к ощущению скорой кончины. Правда в этот раз не будет никакого сюжетного костыля, что защитит его от гибели. Не будет Его Величества, не будет его приспешников, не будет ни школы, ни удачной возможности, ни трюка в рукаве. Как без всего жил, так и умрёт. Удивительнее некуда!
Мобэй-цзюнь на мгновение поморщился и потянулся к нему рукой, Цинхуа рефлекторно отпрянул.
— Не хотите разбираться со мной — и пусть, я Вашего суда и не ищу. Отведите меня, наконец в темницу, убейте на месте, устройте казнь, а если мне не «по чести», так отпустите уже! На все четыре стороны света. Я взбирался не для того, чтобы падать вниз, и сжигал мосты не для того, чтобы их отстраивать. Следующий раз терпеть Вас я буду только в могиле!
Цинхуа с опаской проследил за рукой Мобэй-цзюня. Как она вытянулась и медленно опустилась, как её пальцы в остервенении сжали ткань чёрных одежд. Но Цинхуа остался на месте. Убежать он не сумеет — за всё время так и не получилось. Бороться — с самого начала бессмысленно. Он выдохнул, словно испустил последний вздох.
Пришлось невольно зажмуриться, когда Мобэй-цзюнь наконец соизволил двинуться. В безмолвном ожидании конца Цинхуа пребывал добрые несколько секунд, пока не услышал грохот. Он было решил, что Мобэй-цзюнь разнёс что-то из его вещей, но вдруг почувствовал, как к нему кто-то прижался. По ледяному прикосновению, по знакомым рукам, просто по логике и чутью Цинхуа понял — Мобэй-цзюнь приник к его бёдрам и обнял под колени.
Цинхуа с изумлением раскрыл глаза, бегал беспокойным взглядом по мускулистой фигуре Мобэй-цзюня и его длинным чёрным волосам. Лицо тот спрятал, уткнувшись в бедро, и оставалось только представлять, какие эмоции тем самым он скрыл от публики. От публики, состоящей из единственного человека. Цинхуа, растерявшись, попробовал отшагнуть и чуть не потерял равновесие. Мобэй-цзюнь вцепился так, что трудно толком шевельнуться.
Слова вылетели из головы, как перелётные птицы. Если Цинхуа до этого ещё было что сказать, то сейчас он едва ли мог воспроизвести губами что-то, кроме бессвязного бормотания. Он взял меч одной рукой и аккуратно опустил его, подальше от Мобэй-цзюня. Негромкий лязг разлетелся по комнате, когда конец меча уткнулся в каменный пол. Так тихо. Очень зябко, странно и тихо. Цинхуа хотелось спросить, всё ли в порядке с Его Величество, ведь на него не похоже. Как только он может интересоваться состоянием демона, от которого минутой ранее думал принять смерть?
Цинхуа злился — что есть, того не отнять. Злился, что, несмотря на все его поступки, на верность, на уважение, он так мало получил взамен. Что был рад, подумать только, одному лишь праву на жизнь! На то, что с рождения должно было принадлежать ему! И даже это пришлось вырывать из чужих рук. Может, он и впрямь ожидал многого от Мобэй-цзюня, что с самого начала чётко разграничил: он — господин, а Цинхуа — слуга. Вот только всю жизнь провести на коленях, боясь вытянуть шею — не его. Совсем не его. Его уже загнали в угол. Так что он мог сделать, кроме того, как начать кусаться?
Но Цинхуа не хотел обмениваться положениями. Не хотел видеть кого-то в своих ногах — это ещё муторнее, нежели в этих же самых ногах валяться. Хватило бы и простой свободы. И стоило Мобэй-цзюню припасть к его бедру, Цинхуа ощутил не перемешанное с восторгом ликование, а жалость. И тревогу. Ощутил, как мысли зароились и запутались, как мухи в паутине.
— Ваше Величество? — отозвался Цинхуа, избавившись от всякого недовольства в тоне.
Ведь как он, в самом деле, позволит так унизить Мобэй-цзюня? Как он может, даже злясь, не питать к нему никакой привязанности?
— Что мне нужно сделать? — серьёзно спросил Мобэй-цзюнь.
— Вы спрашиваете... у меня?
— Ты уходишь. Что бы я ни делал, ты всё равно хочешь уйти, — он скомкал под пальцами жёлтый хлопок, грудью прижался к коленям Шан Цинхуа. — Когда я был сильным, ты оставался рядом. Когда мог стать ещё сильнее, ты ушёл. А когда я ослаб, ты вернулся, чтобы защитить и снова уйти.
Он неровно вдохнул, и Цинхуа ногой почувствовал, как его грудная клетка болезненно содрогнулась.
— Не имеет значения, аккуратен я или груб, ты не приемлешь оба варианта. Ты говорил: чтобы показать расположение, нужно быть жалким. Не знаю, как можно быть ещё более жалким, но это не имеет значения — ты всё равно уйдёшь. Что мне нужно сделать, чтобы ты остался?
Цинхуа гадал, ослабли его ноги от сильной хватки или слов Мобэй-цзюня. Цинхуа глотал воздух, как речной карп, подбирая подходящий ответ.
— Вы... не собирались меня убивать?
Он смущённо хмыкнул. Какое-то время Мобэй-цзюнь молчал, потом слегка отстранился и поднял голову, чтобы Цинхуа смог взглянуть на него. Мобэй-цзюнь никогда не был экспрессивен. Он был сух в словах, скуп в эмоциях, любая его злость больше походила на отвращение, чем на гнев как таковой. Цинхуа первый раз в жизни видел, как тоска заполняет пелену его ярких синих глаз.
Мобэй-цзюнь пребывал в отчаянии, и Цинхуа, право, совсем не знал, как с подобным справляться. Мобэй-цзюнь самоуверен и горд по натуре, и опускался на колени лишь однажды, присягая на верность Императору. Как мог уход Цинхуа ввергнуть его в состояние, близкое к поражению?
— Не собирались, — удивлённо заключил Цинхуа.
Он медленно положил руку на щеку Мобэй-цзюня, проверяя реакцию, готовый чуть что одёрнуть себя. Мобэй-цзюнь слегка прикрыл веки, склонил голову ближе к коснувшейся его ладони. Ненавязчивый жест его расслабил, дал опустить напряжённые плечи.
— На сколько Вы хотите, чтобы я остался?
И выражение лица Мобэй-цзюня снова стало болезненным, словно что-то укололо его в бок.
— Навсегда.
Цинхуа замер, поджав губы. Долгий срок. Слишком долгий. Всё может измениться всего за пару лет — спросите у Цанцюна. Всё может измениться за долю секунды — спросите Сян Тянь Да Фэйцзи. Цинхуа не верил обещаниям, сулившим много и надолго. Они не оправдывали ожиданий, если и вовсе исполнялись качественно.
— Навсегда? Вы уверены, Ваше Величество?
— Да, — не думая ответил тот.
— Вы сами говорили мне уйти и ни за что не возвращаться. Вы обещали разобраться со мной, если я появлюсь у вас в поле зрения.
Мобэй-цзюнь неразборчиво фыркнул, припав к его ладони. Одна рука его отпустила колени Цинхуа и легла на запястье, сжала, но мягко, скорее для вида. Цинхуа мог выдернуть руку, и Мобэй-цзюнь бы не воспрепятствовал.
— Я ошибался.
Цинхуа растерялся.
— Что?
— Я не должен был этого говорить. Я врал тебе. И ошибся в каждом своём суждении, — Мобэй-цзюнь замялся. — Прости.
— Простите?
— Нет. Ты. Ты прости меня.
Перед ним стоял не Мобэй-цзюнь, иначе и не объяснишь, почему он вдруг попросил прощения. Не потребовал, не пригрозил, попросил. Мобэй-цзюнь умел? Где же все эти годы его навыки пропадали?
— Хорошо, Ваше Величество.
— Прости, — повторил Мобэй-цзюнь. — За всё, из-за чего ты хочешь уйти.
— Я понимаю.
— Что я должен сделать, чтобы ты простил меня?
— Зачем Вам это, Ваше Величество?
Мобэй-цзюнь затих, а Цинхуа уже не смог смолчать.
— Мне всегда казалось, что я был Вам не нужен. Не как человек. Не до того, как я решил уйти. Когда я был рядом, Вы обращали на меня внимание по необходимости или из снисхождения. Как только я исчез, Вы взбесились, будто потеряли... какую-то вещь. Моим последним желанием было зажить вдали от Севера, а Вы притащили меня обратно. Вернули себе.
Его взгляд ненадолго помутнел от тяжести возникших мыслей. Не то чтобы ситуация нова для Цинхуа. Почти все его знакомые воспринимали его как функцию, не как личность. Как временного собеседника, личного бухгалтера, жилётку для слёз, грушу для битья. Мобэй-цзюнь так и вовсе изначально обозначил его роль — подчинённого. А подчинённым не пристало плакаться об их положении.
Цинхуа покачал головой.
— Не знаю... Мне просто непонятно, зачем хотеть моего возвращения, если я так мало значу и так много приношу проблем. А если я, наоборот, значу для Вас немало, то как я сам могу об этом не догадываться? Почему я никогда не знаю, чего Вы хотите от меня? Для чего всё это делаете?
Мобэй-цзюнь оцепенел. Что-то в словах Цинхуа застало его врасплох. Оскорбило или попало в самую суть?
У Цинхуа свербило под рёбрами. Мелькнувшая в глазах Мобэй-цзюня тревога не отдавала наигранностью и фальшью; он волновался, поистине, искренне, открыто. В этом Цинхуа не сомневался. А в том, стоит ли ему отбросить липкое, неприятное предчувствие, поверить и остаться, он сомневался сильно. Север не был ему ненавистен. На Севере кошмарно холодно, ветрено, здесь снуют повсюду дикие шерстистые твари с гигантскими клыками, а из всех растений прохладным летом виднеется один ягель. На Севере тихо, привычно, долгими ночами здесь переливаются небесные сияния, а демоны, бывшие врагами, перемывают с Цинхуа кости захожих послов. Цинхуа отказался остаться не потому, что всё это ненавидел.
Весь его путь напоминал бессмысленное хождение без конечной точки. Он не различал дороги, не чувствовал тревоги или усталости. В первые годы пребывания в незнакомом месте он думал, что не выдержит, что однажды он проснётся, и всё испытанное окажется до боли реалистичным сном. Но, пройдя самую болезненную точку, вся боль и весь ужас сошли. Весь мир уместился в монотонной мешанине голосов и звуков, пробегающей у края глаз, а идти оставалось столько же — бесконечно. Под руку с Мобэй-цзюнем.
Мобэй-цзюнь вёл его почти через все этапы, через все остановки и развилки. Цинхуа надеялся, что хоть кто-то из них представлял, где же этому брождению настанет конец, однако он уже привык разочаровываться в своих ожиданиях. Цинхуа побаивался спросить, ужасался возможности воспритивиться. Мобэй-цзюнь тянул его в никуда, и Цинхуа шёл в никуда, молясь однажды остановиться.
В конечном счёте Цинхуа понял: его творение, его господин, его Мобэй-цзюнь — он не сделает ничего легче и ничего правильнее. И Цинхуа не должен жить в предвкушении момента, который никогда не наступит, в неопределённости, непонимании и безмолвии.
— Цинхуа, — так невнятно, так кротко, как отзвук из-под онемелых губ.
— Скажите, зачем я Вам нужен? — вздохнул Цинхуа. Измотанным взглядом обвёл лицо Мобэй-цзюня, двинул ладонью, чтобы погладить по щеке. — Если Вы хотите удержать меня здесь, должны быть причины. Я должен их знать. Я желаю их знать.
— Этот ничтожный не представляет, как проведёт без Шан Цинхуа оставшуюся жизнь.
Цинхуа сощурился.
— Ваше Величество...
— Я мало помню жизнь до нашей встречи. Года моей юности давно прошли, вместе с ними поблекли и воспоминания о времени без тебя. Я принимал тебя, как должное, как того, кто был положен мне по праву, — он совестливо опустил взгляд, его рука сползла с запястья Цинхуа. — Ты — первый человек, ступивший на Север, первый, кто этого удостоился. Я не дорожил тобой. Я обязан был. Ты был мне куда дороже короны.
Нечто доселе ему незнакомое проступило в его голосе. Сожаление. Удел короля в том, чтобы ни перед кем не оправдываться и ни о чём не сожалеть. Так легко он отказался от этих принципов, будто Цинхуа важнее то ли царской гордости, то ли трона.
— Тогда... что Вы планируете делать?
— Изменить своё отношение. Я хочу обращаться с тобой так, как ты того заслуживаешь. Я не смогу, если ты уйдёшь.
Цинхуа поджал губы. Эти «демонические понятия уважения» знакомы ему слишком хорошо, чтобы он мог на них согласиться. Демоны видели знаком симпатии покорность, подчинение или, наоборот, бессмысленную жестокость. Ни к чему из этого Цинхуа не тяготел душой. Месть существовала для тех, кто не любил тратить время на себя, а Цинхуа уже изрядное количество времени о себе не заботился.
— Вам стоит подняться, Ваше Величество, — пробурчал Цинхуа. — Я вовсе не желаю видеть Вас в подобном состоянии, тем более становиться его причиной. Даже если сильнее всего на свете Вы, кто его знает почему, хотите, чтобы я вернулся, не надо ради этого вставать на колени. Этого не хочу ни я, ни Вы.
Мобэй-цзюнь рассеянно нахмурился, твёрдо решив остаться на месте. По опыту Цинхуа знал, что сидеть так — занятие на любителя. Ноги затекают, колени ноют, поруганная честь не восстанавливается — от коленопреклонения одни только минусы.
Мобэй-цзюнь повернул голову, будто качал головой, ткнулся носом в центр ладони Цинхуа, и того пробрало до дрожи. Он увидел, как в уголках синих глаз заблестели, а потом скатились по белой коже капли слёз. Ни единого раза в своей жизни ему не приходилось размышлять над тем, как разбираться со слезами Мобэй-цзюнь. В их существовании какое-то время он и вовсе сомневался. Однако, не теряя и секунды, Цинхуа отбросил духовный меч куда подальше, схватил Мобэй-цзюня за лицо и с грохотом упал на колени. На старости лет они явно его не пощадят.
Мобэй-цзюнь машинально отдёрнул от него руки, а по его щекам успело скатиться ещё несколько слезинок прежде, чем Цинхуа поймал их рукавом.
— Ваше Величество, прошу, прекратите! Я не прощу себе, если доведу Вас до слёз! — воскликнул Цинхуа и напряжённо сжал челюсти, следя за чужим выражением лица.
Уж чего на службе не заставят делать!
Сам того не планируя, Цинхуа довёл своего господина до самой крайности. А всё, что он делал — отчаянно пытался уцелеть и сохранить в голову. В перерывах, конечно, пытался сохранить и голову Мобэй-цзюню, но это и так входило в его непосредственные обязанности. Радовало, что он всё-таки снискал какое-никакое уважение, вот только лучше бы это уважение ограничилось похвалой и бережным отношением.
У Цинхуа болезненно стянуло в области сердца, так немыслимо велико оказалось его беспокойство. Слёзы Мобэй-цзюня леденели прямо на щеках, Цинхуа же совсем не ощущал холода.
— Цинхуа.
— Я злюсь на Вас, это правда. Я хочу уйти, не буду врать. Но это не значит, что я хочу всего этого! Что я хочу видеть, как вам больно. Я этого не перенесу!
Ещё немного и он бы затрясся от нервозности. С тревогой Цинхуа ожидал новых слёз, нового признака, что Мобэй-цзюнь неприкрыто, искренне тосковал по нему, нуждался в нём, с трудом переживал его уход. Если Цинхуа ещё раз взглянет на грустного Мобэй-цзюня, что считает себя брошенным, то и впрямь не сможет сдержаться. И останется. Хотя бы ненадолго.
Мобэй-цзюнь обвёл расслабленным взором перепуганного Цинхуа, взял его за запястье и поцеловал ладонь. Невесомое касание губ лишь сильнее всполошило Цинхуа.
— Ваше Величество, прошу...
— Мне не больно, — он прикрыл веки и снова припал губами, дольше, требовательнее.
— Вы плакались мне в колени и теперь заявляете, что не пребывали, мягко говоря, в весьма печальном состоянии духа?
Мобэй-цзюнь промолчал, и Цинхуа пришлось отодвинуть руку от его лица, отобрать её, как ложку у голодающего.
— Если думаете, что это значит...
— Я знаю. Ты не останешься.
Цинхуа встрепенулся.
— Я... не уверен, что буду делать. Я не хочу делать Вам больно, но не могу остаться, просто не могу.
— Я знаю. Я дорог тебе в той же мере, насколько и противен.
— Вы не противны мне, не придумывайте чепухи, — фыркнул Цинхуа. — Я бы ушёл, не оглядываясь, будь это так. Но не могу. Мне надо знать, что Вы в порядке, даже если я далеко, не в силах никак помочь или быть рядом.
Лицо Мобэй-цзюня разгладилось, но взгляд омрачился тоской.
— Что мне сделать, чтобы изменить твоё решение?
— Ваше Величество...
— Я не могу приказать тебе. Не могу убедить тебя. Нужно, чтобы ты остался сам. Должно быть что-то, что я всё же могу сделать для тебя.
— Я Вам не верю, — выпалил Цинхуа и цыкнул. — Нет! Я не... Я не о том, что Вы не честны! Признаться, Вы самый откровенный из всех, кого я знаю, и резона лгать у Вас нет. Так же, как я верю Вам, я не верю, что Вы можете измениться.
Мобэй-цзюнь замер, и Цинхуа промямлил:
— Вы демон. В полном смысле этого слова. Человечество чуждо для Вас по натуре, а я человек, в не менее полном смысле этого слова. Мы понимаем по-разному не какие-то вещи, а весь мир.
— Ты был со мной больше двадцати лет. Что отвратило тебя окончательно?
— Не что-то одно. Всё. Почти всё.
— Я больше никогда не заставлю тебя бояться.
— Думаете, я спустился к Вам на пол от чистой эйфории? Или от того, что не люблю стоять на прямых ногах?
— Ты боялся не за себя.
Цинхуа выдохнул и опустил голову.
— Если и так. Откуда я могу знать, что Вы не изменитесь снова? Откуда я могу знать, что Ваше расположение долговременно? И вдруг я снова что-то сотворю: не пойдёт ли всё остальное крахом?
— Скажи, нарушал ли я когда-нибудь обещания?
Руки Мобэй-цзюня легли на плечи Цинхуа, но он не чувствовал веса. Цинхуа неуверенно помотал головой и позволил Мобэй-цзюню приблизиться. Холодное дыхание обожгло нос. Мобэй-цзюнь осторожно прислонился лбом к его лбу, и Цинхуа на мгновение подумал, что хочет остаться здесь. Не во дворце, не на Севере, а в этом моменте. В этой комнате, так невероятно близко к Мобэй-цзюню. Во времени, когда он сказал, что им дорожит.
— Нет. Я нарушал их первый.
— Это не важно, — отчеканил Мобэй-цзюнь так легко, словно предательство ничего для него не значило. — Я обещаю сделать всё, чтобы ты был счастлив. Я буду следовать за тобой, если ты скажешь, я никогда не посмею с тобой плохо обращаться.
— Важнее, — тихо уточнил Цинхуа, — готовы ли Вы меня ждать.
Мобэй-цзюнь чуть отодвинулся. Цинхуа посмотрел на него с надеждой, теплившейся где-то глубоко, под кожей, под рёбрами, под лёгкими. Цинхуа надеялся, что Мобэй-цзюнь его поймёт. Пообещает, поймёт и отпустит.
— Я готов на всё.
— Поможете мне вернуться в школу? — хмыкнул Цинхуа. — У меня накопилось много дел. Но Вам... Вам найдётся место.
Мобэй-цзюнь слабо кивнул, наклонился и запустил руки за спину Цинхуа. Обнял. Цинхуа замялся, с опозданием и сам прижался к его плечу, обвив спину, и услышал гортанное, едва различимое:
— Спасибо.