Work Text:
***
тсуна до конца и сам не осознавал, что послужило предпосылкой этому. просто в один тёплый день, когда они в очередной раз ехали в незнакомое место, неизвестно где и неизвестно зачем, — лишь потому что так сказал реборн! — тсуна обратил внимание на плечи бьянки. господи, а звучит-то как! ему вдруг самому стало до смешного неловко, кончики ушей заалели, а руки начали подрагивать — ведь раньше он не особо-то интересовался девичьими плечами. да чего уж лукавить — любыми плечами не интересовался. как-то не до плечей и не до чужих частей тела было, когда всю жизнь ты был неудачником, над которым все насмехались, а в один момент всё вдруг переворачивается на сто восемьдесят градусов и внезапно ты оказываешься боссом мафии. какие уж тут девичьи плечи. свои бы не проломить под грузом свалившейся ответственности.
но в тот момент то ли день был такой размеренный и убаюкивающий, то ли тсуне внезапно напекло голову солнышком из окна поезда — он смотрел. украдкой, хотя в этом не было особого смысла: девушка крепко спала, нахмурив тонкие брови, сжимая в объятиях реборна, вольготно устроившегося на мягкой груди. тсуна про себя даже усмехнулся — в его памяти во всех красках отпечатался тот день, когда его репетитор совершенно бесцеремонно сбежал со свадьбы, а им пришлось выкручиваться, чтобы бьянки ненароком не разгромила всё здание, похоронив под руинами ни в чем не повинных людей. а лучше бы там под развалинами оказался сам жених — с досадой думалось саваде младшему, когда он мельком взглянул мирно посапывающего ребёнка, совершенно не похожего на всеми признанного опасного киллера. и вновь вернулся к плечам.
взгляд зацепился за маленькие светлые крапинки на почти белоснежной коже. и это внезапно так поразило тсуну, что он на мгновение прекратил моргать, тупо уставившись на них. веснушки . раньше он совершенно не замечал их, хотя гардероб девушки практически всегда состоял из одежды, открывающей вид на плечи — и не только плечи, — бьянки очевидно было чем гордиться. она — красивая женщина. мотнув головой, тсуна постарался сосредоточиться на чём-нибудь другом и стал рассматривать остальных.
его взгляд зацепился за дремлющего фууту, который забавно подобрал под себя ноги, обнимая их одной рукой — привычка, как отметит савада уже многими годами после, которая останется с ним и во взрослом возрасте. за ламбо, который забавно посыпывал, пуская слюни и выдувая небольшие пузыри — это, впрочем, не стало чем-то неожиданным, маленькая коровка постоянно делал нечто подобное и к этому все постепенно привыкли. отучать его не имело смысла, поэтому все оставили это ещё после первых попыток.
но веснушки на плечах бьянки поразили тсуну куда сильнее, чем он хотел бы себе признаться. надолго погрузившись в себя, он размышлял — а в чём собственно причина? с каких это пор его интересует бьянки? или её плечи? или её веснушки? тсуна ломал над этим вопросом голову всю дорогу до пункта назначения, но так и не смог догадаться о причине. а она была довольно прозрачной: гокудера-кун . вернее его веснушки. или их отсутствие.
уже дома, слушая сопение со стороны кровати, где спал реборн, до полусонного измученного бесконечными тренировками мозга тсуны наконец дошло, — он так зацепился за этот факт вовсе не из-за бьянки. а всего лишь из-за того, что ему было банально интересно есть ли веснушки у его друга, надёжного хранителя, его самопровозглашённой правой руки. да, они не были родными по матери, но ведь отец у них один, к тому же их схожесть прослеживалась в довольно многих вещах. неожиданно даже для самого себя, савада осознал, что хотел бы выяснить, есть ли у гокудеры такие же пятнышки, как у его сестры.
к великому сожалению тсуны, они не так часто бывали в ситуациях, где приходилось раздеваться — при том что у него самого это получалось с завидной частотой, о чём вспоминать было слишком стыдно. за прошлый год он оказывался в нижнем белье по меньшей мере раз, а то и два в неделю. но сейчас иррационально хотелось, чтобы такие ситуации случались с ними почаще. и желательно, чтобы раздевался не он, а другой человек, чьи мысли так настойчиво поселились в его черепной коробке. почему подобная мысль в принципе закралась ему в голову, тсуна и сам не мог понять, да и не очень-то хотел — сознание ускользало, утекало, как песок сквозь пальцы, поэтому он медленно провалился в сон под аккомпанемент тихого сопения с гамака над его головой.
***
в следующую встречу со своим хранителем урагана и самопровозглашенной правой рукой тсуна старался вести себя максимально обыденно, и всё же, вновь украдкой, так, чтобы никто-никто — особенно хаято — не заметил, разглядывал того. от пепельных волос, в беспорядке рассыпаных по плечам. по крепкой бледной шее, на которой отчетливо проступали вены. по молочным предплечьям, окольцованным различными браслетами — шипастыми, разноцветными, плетёнными и позвенькивающим при движении. до тонких длинных пальцев пианиста, на которых едва заметно выделялись пятнышки от табака — хаято в последнее время пристрастился к сигаретам.
так они и сидели — по обыкновению в доме савады, выполняя домашнее задание, — правильнее будет сказать, что гокудера делал задание, а тсуна пытался не позориться сильнее своими скудными знаниями математики. вместо этого он рассматривал хранителя.
и небезрезультатно: три очаровательных светлых крапинки украшали нос — его — хаято, скрываясь до того умело, что тсуне удалось их заметить только придвинувшись на самое близкое расстояние, едва не нарушая чужое личное пространство.
скользнув взглядом чуть дальше, сердце тсуны застучало чуточку сильнее — волосы хаято отрасли чуть длиннее обычного, отчего ему пришлось завязать их в небольшой хвостик на затылке, открывая вид на шею и едва заметное родимое пятнышко почти на кадыке.
все эти маленькие детальки, собранные по крупицам за такими глупыми гляделками, тсуна тщательно хранил в собственных воспоминаниях. и не считал это чем-то постыдным, в конце концов, он замечал довольно многое о людях, окружающих его, и подобные мелочи не были чем-то неправильным. но вот его желание узнать о наличии веснушек на оголённых плечах хранителя и друга — это было чем-то почти аморальным, определённо выходящим за грань обычных фактов и мелочей. тсуна ведь даже на плечи киоко-чан не заглядывался и уж тем более не задумывался о том, есть ли у неё веснушки, хотя всегда считал, что она — та девочка, что нравилась ему уже долгое время. его первая любовь.
неясно чем бы закончились эти самокопания, в которых тсуна погряз, мрачнея с каждой секундой, но из мыслей его выдернул голос матери, зовущей поужинать.
оторвавшись от беспорядочно исписанных листочков, на которых наверняка не было ни единого правильного ответа, он, как утопающий зацепился за эту возможность и крикнув — идём, мам! — взглянул на гокудеру. и не ожидал, что тот будет смотреть на него в ответ. его взгляд в очередной раз утонул в изумрудно-зелёных глазах гокудеры, похожих на драгоценные камни, которыми его матушка увлекалась, когда тсуна был маленьким. а ещё они были похожи на раннюю весеннюю траву, только-только пробивающуюся на непрогретой солнцем земле. светлые брови хаято были нахмурены — точь-в-точь как его сестра в тот день. бьянки тогда разлепила сонные глаза, поудобнее перехватив реборна в объятии, и столкнулась взглядом с тсуной, который бесстыже пялился на неё. на её плечи. тсуна тогда заикался на протяжении всего дня, периодически ощущая на себе тяжёлый взгляд бьянки. они тогда так и не поговорили, но после этого савада старался с ней не оставаться наедине. просто на всякий случай.
смутившись от собственных воспоминаний о том, как разглядывал чужие плечи, тсуна что-то промямлил и, горя щеками от неловкости, сбежал в ванну мыть руки. хаято недоумевающе остался сидеть рядом с импровизированным столом, на котором были раскиданы их общие учебники и домашняя работа. поведение босса и его очевидные разглядывания вводили мальчика в неясное тревожащее состояние — он снова что-то сделал не так? неужели босс злится? гокудера прокручивал в голове своё сегодняшнее поведение, каждое сказанное слово, брошенный на тсуну взгляд. мысли метались беспорядочно, а начинающаяся мигрень назойливо молоточком стучала по затылку. хаято облизал губы, чертыхнувшись, когда задел ранку на потрескавшейся от сигарет коже. запустил руку в волосы, оттягивая пряди, чтобы унять боль, стремительно расползающуюся к вискам. в надежде извиниться перед боссом как можно скорее, хаято поднялся с колен с бесшумным вздохом и направился в ванную. он понятия не имел за что необходимо попросить прощения, но чувствовал — причина была. а хаято ненавидел чувствовать себя виноватым — он за всю жизнь нахлебался этого сполна, начиная от отца, семьи, заканчивая самим собой.
но, будто бы назло, тсуна весь ужин избегал его взгляда, увлечённый едой и совершенно неловкими попытками поддержать разговор с мамой. гокудера был в смятении. не догадываясь, что в таком же смятении, только ещё и смущающе неловком, был и его босс. домой он возвращался погруженный в собственные мысли и с контейнером еды в рюкзаке — нана никогда не отпускала друзей своего сына без гостинцев.
***
в следующую их встречу гокудера был подавлен в несколько раз сильнее. тсуна всячески отвергал все попытки позаниматься уроками, не запрещал — он в принципе, кажется, не умел этого делать — но просил не заходить за ним перед школой и сбегал с уроков, едва только раздавался звонок. они практически не общались несколько дней — мучительных дней! — учитывая, что обычно они не просто виделись, но взаимодействовали едва ли не постоянно. а сейчас босс будто бы его игнорировал. и хаято чувствовал себя не просто подавленным, он на стены был готов лезть от расстройства.
тсуна выглядел не лучше — тренировки реборна стали яростнее, дольше, хотя казалось бы, куда ещё, — и ко всему прочему теперь он постоянно думал о веснушках на коже гокудеры, о том, что ему хочется коснуться их, снять другие слои одежды, чтобы увидеть больше. он томился в этом желании, непонимании и осуждении себя, как в бульоне на медленном огне. и похоже всё доходило до того, что вскоре навар должен был закипеть. как и мозги тсуны на полуденном весеннем солнце.
он приложил руку к глазам козырьком, скрываясь от солнца и от взгляда хаято, который выглядел как дворняжка — совершенно несчастный, едва ли не выцветший. цвет лица почти сливался с цветом волос — серым, как пожухлая бумага. у тсуны болезненно свело живот. он сглотнул, капелька пота прокатилась по его виску, вынуждая поёжиться.
— гокудера-кун, — начал было тсуна, но его перебили.
— простите меня, десятый!
брови тсуны взметнулись вверх, он заморгал заторможенно, — за что простить?
— я виноват, десятый.
у тсуны начинала болеть голова. он улыбнулся скованно, кривоватой улыбкой, — тебе не за что просить прощения, гокудера-кун. я…
тсуна замолк, не зная как начать. глаза то и дело возвращались к лицу хаято, непроизвольно скользнули к его шее, к судорожно сжимающемуся кадыку. к пятнышку, что притягивало к себе взгляд, как магнит.
— у тебя очень красивые веснушки, — выпалил тсуна внезапно, стремительно алея ушами, когда понял что только что сорвалось с его губ. но отступать было уже некуда. гокудера замер. взгляд стеклянный, брови нахмуренные — копия бьянки в тот день.
у тсуны во рту пересохло, а сердце в груди забарабанило с новой силой. — на носу, три крапинки. и на шее, — он убрал руку от глаз, солнце сразу немилосердно ослепило, заставив зажмуриться. тсуна показывал на свой кадык, — пятнышко. красивое.
хаято моргнул. затем ещё раз. и вмиг по его щекам расползся румянец — не целиком, пятнышками. на бледной, почти серой коже это должно было выглядеть болезненно, отторгающе, возможно. а тсуна откровенно засмотрелся. куда сильнее, чем тогда на плечи бьянки, пока они ехали в место, о котором он сейчас не хотел вспоминать.
— десятый? — прозвучало хриплое, недоумённое, вырвав тсуну из воспоминаний о прошлом. заставив на миг посмотреть на чужие потрескавшиеся, искусанные губы.
— можно поближе рассмотреть? — и гокудера выглядит так, будто готов уйти вслед за почившей матушкой. он пунцовеет сильнее, почти задыхается от смущения. а у тсуны, словно в гипер-режиме, отказывают тормоза и всякое смущение. ещё и мозги плавятся на солнце, как мороженое, которое хаято держит в руках — стаканчики пачкают пальцы, холодом обжигают, заставляя чертыхнуться. а тсуна зависает теперь на пальцах — длинных, костлявых, с остатками табака и с разбитыми костяшками. перепачканных белой сладостью. закрывающей крохотную родинку между указательным и средним пальцем. её тсуна заметил, когда они гокудера в очередной раз пытался достучаться до него в попытках объяснить тему по физике. попытка была неудачной, как и всегда.
тсуна берёт его руки в свои, достаёт невесть откуда взявшийся платок, стирая растаявшее мороженое. рассматривая оголённые запястья и россыпь бледных крапинок-веснушек на них. поднимает глаза, смотрит на гокудеру своими медовыми тёплыми глазами, в которых чувств столько, что тонешь как в патоке или янтаре. и гокудера теряется . — а ещё есть?
гокудера моргнул. посмотрел вопросительно то на тсуну, то на свои руки, пока тот пояснил. — веснушки. хочу увидеть их все.
хаято, кажется, перестал дышать в принципе.
***