Work Text:
Олег прижимается спиной к двери, чувствуя, как сводит судорогой пальцы, как мертвенно-холодная пустота режет изнутри, отзываясь на чужой крик. Крик боли.
Олег так и не смог заставить себя сказать хоть слово в ответ на очередное, бессмысленно-бесконечное «прости»: лишь захлопнул за собой дверь, да так и замер, услышав через пару мгновений едва различимый, жалкий скулеж. Ему почти удалось заставить себя сделать пару шагов, уйти прочь, когда тихий, хнычущий звук, сменил крик. Не громкий — он слышал такой крик множество раз.
Такой крик, каким кричат, когда сил терпеть боль уже нет, а связки сорваны.
Такой крик, какой заставляет леденеть внутри остатки чего-то человеческого за ребрами.
Такой крик, каким призывают смерть .
Такой крик, который никогда, никогда, не должен был звучать Сережиным голосом.
Тишина, прерываемая редкими всхлипами, наступает слишком неожиданно и кажется почти осязаемой. Она делает воздух таким плотным, что Олег задыхается, не умея сделать вдох, чувствуя, как кружится свинцом налитая голова.
Так и не отпускает сковывающее металлическим обручем чувство внутри, и Олег не сразу дает ему название. Потом понимает: ужас. Банально и просто: леденящий ужас от того, что вот она, их реальность. Та, в которой один — незадачливый палач — воет от боли и чувства вины, а другой...
Когда и всхлипы замолкают за дверью, когда остаются лишь холодные тени по углам коридора, он все-таки делает пару неловких шагов вдоль стены, надеясь, что, когда доберется до комнаты, захлопнет еще одну дверь, липнущие к подошвам сумерки и эхо отзвучавшего крика оставят его. Новая реальность оставит его. Та реальность, в которой один — незадачливый палач — замолкает, выбившись из сил, а другой — просто сбегает. Снова сбегает.
Добравшись наконец до комнаты, Олег так и застывает на пороге. Мыслей нет в голове, вместо них — какой-то странный огонь, сдавливающий тисками виски. Нужно, наверное, выпить обезболивающие? Выпить обезболивающие и избавиться от последнего напоминания о том, что он еще жив.
Олег проходит в полумрачную в сумерках комнату, шарит дрожащими руками по полкам, по комоду. Непрозрачная баночка с таблетками едва не выскальзывает из неверных пальцев. Олег хмурится, отмечая, что его всего колотит, как в лихорадке, дыхание сбилось, и жар, этот немилосердный огонь, так и жжет голову изнутри, опаляет глазницы. Он не помнит, чтобы у таблеток раньше были такие побочки.
Олег обводит очертания мебели потерянным взглядом, едва различает время на настенных часах, смотрит на них долго, пытаясь сконцентрироваться. В конце концов понимает, что принимать еще одну дозу обезболивающего пока нельзя, рано.
Тогда он примечает на комоде пачку сигарет, зажигалку. Ему бы больше никогда, по-хорошему, не прикасаться к сигаретам: поэтому он и подходит на негнущихся ногах к комоду, тянет одну. Так и замирает, случайно пересекшись взглядом с отражением в зеркале на стене.
На него из-за стекла смотрит пара широко распахнутых глаз, потерянных и не выражающих никаких эмоций. Лицо бледное, как у мертвеца, хотя обгоревшая от этого странного, болезненного жара кожа, казалось бы, должна быть совсем другой.
Олег скользит взглядом по чертам отражения, слышит звенящее, надрывное эхо в ушах, и думается: это не он. Он умер, он уже остыл, окоченел, разлагается, а это... это что угодно, это оболочка, это призрак, но не живой человек. Живой человек не может смотреть так, не может не испытывать абсолютно ничего .
Это не живой человек спешно отворачивается от зеркала, опираясь о комод, зажимает в губах сигарету. Не его пальцы дрожат так сильно, что соскальзывают с колесика зажигалки. Раз-другой-третий-четвертый...
Олег отбрасывает зажигалку в сторону. Так и не использованная сигарета падает, исчезая в сумраке. Ноги подкашиваются враз, заставляя обессиленно сползти на пол.
Олег с нажимом проводит дрожащими руками по лицу, пытаясь смахнуть с себя это странное ощущение. Оно, как запекшаяся кровь на лице, как жгущий кожу раскаленный песок, как осознание: он, к сожалению, хотя бы номинально, — жив.
Он жив, и это его бьет крупная дрожь. Он жив, и это в его ушах звучит крик боли любимым некогда голосом. Он жив, и это он не может даже поджечь сигарету. Он жив, и это он вновь не может ни-че-го. Это он вновь трусливо сбегает, пытаясь отгородиться от нацепившей на него удавку и разрядившей в него обойму реальности.
Олег усмехается — это движение почему-то почти болезненное.
Какой же он все-таки трус: всю жизнь он только и делает, что сбегает. Сбегал от страха в детстве, сбегал от стыда в юности; сбегал от себя, сбегал от чужой гордости, сбегал из чужой жизни, когда хватали за руки и просили со слезами в голосе остаться; сбегал, когда уже ни о чем не просили, когда дразнили холодом, плевались ядом в спину. Теперь не от кого бежать, а он все пытается. Бежит и загоняет себя в ловушку: в темную комнату, где только деревянный паркет, обезболивающее, зажигалка, горящий пожаром крик в голове.
Олег пытается вспомнить: а когда он не бежал? Картинка в памяти размытая, неясная, как из-под воды, но в ней все же можно разглядеть ответ. Наверное, когда, напугав и себя, и Сережу, рыдал тому в плечо. Когда узкие, теплые ладони гладили по спине, тонкие губы шептали какую-то ласковую чушь между поцелуями, пока от всего мира скрывали огненные волосы с запутавшимся в них кусочком штукатурки, что падала с потолка над входной дверью их съемной.
Наверное, именно от воспоминаний об этих пламенеющих в свете заходящего солнца волосах разгорается пуще прежнего пожар в голове, на лице открываются раны, течет горячая кровь. Олег тянет дрожащую руку к щеке, тут же смотрит на свои пальцы и удивляется: кровь в свете зажегшегося за окном фонаря не блестит темным и вязким, она водой остается на коже, тут же высыхая...
Когда приходит осознание, Олегу хочется рассмеяться в неверии, да не хватает воздуха в легких: их дерет изнутри, будто тупыми лезвиями. Истерический смешок все же срывается с губ рваным выдохом, а вдохнуть вновь никак не выходит. Олег задыхается: изнутри выворачивает так, что остается лишь исступленно запустить пальцы в волосы и сжать побольнее.
Он чувствует себя ничтожным и беспомощным — уродцем, каких топить надо еще при рождении, как котят: чтоб не мучались. Все равно такие в жизни ни на что не пригодны. Все равно умеют только ломать и сбегать, поджав хвост. Все равно все светлое, что удастся все-таки сохранить в себе, оборачивается таким, как он, только тянущей, невыносимой болью в изрешеченном пулями теле — а в конце концов даже смерть не является за чем-то настолько жалким.
Жалкий.
Какой же он жалкий.
Олег чувствует, как где-то в горле, поднимаясь из опаленных, саднящих легких зарождается скулеж: болезненный и надрывный. Он, обхватив себя за плечи — крепко, до боли — стекает на пол всем телом.
Его бьет теперь мелкой, противной дрожью, голова гудит, а хрипящие всхлипы так и срываются с искусанных губ. Он захлебывается резким металлическим привкусом на языке вместе со слезами. Глупые, глупые, жалкие слезы никак не выходит остановить. Олег вновь запускает пальцы в волосы, подтягивает колени к груди в дурацкой, детской совершенно позе.
Ему именно так и хочется, как в детстве, закрыть глаза, свернувшись калачиком, и сделать вид, будто все самое страшное не видит тебя так, как ты не видишь его. Но все самое страшное уже давно пробралось в его собственное существо. Оно теперь сжимает когтистой лапой истерзанные легкие, так и не давая сделать вдох, успокоиться, заставляя вновь захлебнуться рыданием, сотрясаясь, как от холода.
Олег приоткрывает не видящие из-за пелены слез глаза, делает рваный выдох. Думается вдруг: может, это он, целуя чужие мягкие губы, поделился когда-то давно с Сережей этим страшным, темным — тем, от чего не спрятаться, тем, что будет поглощать изнутри. Заразил этим страшным веснушки на чужих запястьях, поразил этой язвой теплые пальцы, что не так давно нажимали на курок, выпуская в его тело пули — одну за одной. Наверное, если так, то Олег, правда, заслужил.
Олег кусает губы, пытаясь сдержать слезы, и жмурится до боли. Он, бесспорно, все это заслужил.
И может не было бы так беспрестанно, садняще-больно, если бы он помнил только, как ему воздалось по заслугам, если бы он знал только вкус крови на языке и чувствовал лишь нехватку воздуха в горящих легких. Но, к сожалению, он помнил иное.
Помнил и теплые, узкие ладони, гладящие по плечам, и колючий ворс затасканного свитера... Как же хотелось опустить горящую голову на чужое плечо, услышать самую важную чушь в мире, какие-то глупые слова о том, — Олег посмеивается невольно, тут же срываясь в новый всхлип, — что все будет хорошо. Так хочется оказаться в успокаивающе крепких объятиях, вопреки стыду, почувствовать себя уютно и определенно и, выдохнувшись, больше ни о чем, ни о чем не думать.
Но когда ты сам упустил все шансы, когда ничего прежнего больше не может быть возможно, когда ты позволил самому родному человеку захлебнуться в безумии и болезненном крике, омерзительно глупо хотеть чего-то подобного.
Когда ты сам не сберег то, что досталось тебе каким-то чудом, остаются только разрывающие грудную клетку рыдания.
***
Олег опускает тяжелую голову на холодный паркет, слыша только собственное рваное дыхание, периодически еще срывающееся во всхлипы. Мысли так и не оставляют, и легче не становится. Он обнимает себя за плечи, пытаясь унять остаточную дрожь, и не чувствует уже даже удушающего стыда за собственную слабость. Он слишком устал.
Олег поднимает взгляд, отмечая, что всего в паре шагов от него, на тумбочке у кровати, лежит пистолет.
Один выстрел — и усталости больше не будет. Невыносимой боли в легких не будет, свинцовой тяжести в голове — тоже. Один выстрел, и ему больше никогда не придется ни думать, ни чувствовать, ни слышать чужого, ломающего изнутри отчаяния. Один выстрел, и он исправит ошибку судьбы, больше не разочарует и не разочаруется. Один выстрел, и он сбежит в последний раз.
Олег бесцветно думает, что прежде ему нужно, как минимум, дойти до железной двери в конце коридора и отпереть ее: бессмысленную жестокость заслужил здесь только он сам.
Олег смотрит на очертания пистолета на прикроватной тумбочке. Два шага до нее и еще пятнадцать по коридору кажутся сейчас непосильной задачей. Чудится, что вместе с истерической дрожью его оставили и последние силы: только закрой глаза и смерть сама найдет тебя.
Олег все смотрит на пистолет, почти ощущает последнее мгновение боли от выстрела в голову, но сил подняться и наконец закончить начатое чужими, нежными руками нет.
Сдавшись, он закрывает глаза.
Смысла подниматься уже тоже нет.