Work Text:
— Ты молодец, — искренне говорит Хаджиме.
— Естественно, это ведь я! — самодовольно отвечает Ойкава, но он может сколько угодно отмахиваться подобными фразами, по его глазам все равно видно, насколько же сильно он ценит настоящую похвалу.
Иваизуми даже не удивится, если тот действительно фиксирует каждое доброе слово в свою сторону в определенный блокнотик, перечитывает временами, да вспоминает момент с точностью до каждой милисекунды. Хотя, скорее всего, Ойкава точно должен помнить такое и без блокнотика. У него такой блокнотик с рождения встроен в голову, сам записывает, сохраняет в укромном уголке, выдает на поверхность в нужное время. В этом весь Ойкава.
Тоору ставит последнюю карту на башню хрупкого домика. Черт знает где они откопали несколько колод игральных карт, да и зачем они им нужны — Ойкава вообще не умеет играть. Хаджиме лишь заинтересованно окидывает взглядом постройку Ойкавы и правда удивляется — у него самого бы не хватило столько терпения раскладывать бумажки в замок.
Карты разлетаются и Тоору грустно смотрит на Иваизуми. Тот вздыхает, пожимает плечами, мол, ну этого и следовало ожидать, все-таки сквозняк, открытое окно, все дела. И только сам Тоору знает, что сейчас творится в его голове, и с чем он ассоциирует падение построенного им карточного домика.
— Ты же понимаешь, что этому виной именно внешние обстоятельства? — Хаджиме не умеет читать мысли, но иногда Тоору кажется, что он что-то скрывает. — Не всегда все плохо разворачивается только по причине твоего существования.
— Может быть.
『 Где-то там ранее находился
остров Рюген, и был этот
остров под защитой непобедимого
Ругевита. Это был Бог Войны, которого
славили как в смутное время, так и
в мирное. Все надеялись лишь на его
могущество и всесилие, так как нигде
еще не бывало так спокойно,
как под надежным крылом Ругевита. 』
Они часто созванивались, правда. Относительно часто. Все же, расстояние — страшная штука. Ойкава отчего-то сам никогда не звонил. Хаджиме сначала подумывал — а может, изнурительные тренировки брали свое? Но когда Тоору начинал взахлеб рассказывать о своем прошедшем дне, он всегда сам себя останавливал на полуслове и грустно проговаривал: «Ладно, Ива-чан, не буду отвлекать тебя больше, пока». И сбрасывал первым. Хаджиме даже не успевал сказать, что не от чего его, по сути-то, и отвлекать. И вот тогда он все понял.
— Я чувствую себя на километров сто ближе к тебе, — радостно удивлялся Ойкава, когда они открыли для себя чудеса видеосвязи.
— Хотя бы на сто, — довольно хмыкал Иваизуми.
Но на этом все и заканчивалось — Тоору выдумывал тысячу и одну причину, чтобы сбросить звонок и безжалостно смыться, словно позавчерашний чай в раковину. То у него помехи со связью, то неожиданно пришли гости, то вспомнил, что ему давно пора бежать на несуществующую встречу. На отмазке с наблевавшим на ковер котом Хаджиме даже не удавалось сказать, что у обманщика Тоору и кота-то вовсе нет — он уже не абонент.
А сейчас они сидят, спустя всего каких-то полтора несчастных года, вместе, безуспешно пытаются восстановить карточный домик, и все практически как раньше, только неустанно плещет необъяснимой тоской, что мириадами заполняет собой все пространство вокруг — кажется, еще чуть-чуть, вот-вот, немного, и хлынет так сильно, что их вынесет в окно и понесет течением дальше, сквозь моря и океаны, на другой материк.
два года назад.
— А Иваизуми-сан что? — спрашивает Кагеяма.
— А что Ива-чан? Все хорошо, — слащаво тянет Ойкава, смотрит хитро и в упор. — Вчера оставался у него на ночь, и знаешь… Мне так нравятся его сильные руки.
— Да, у него хорошие подачи, — невозмутимо отвечает Тобио и пока даже не понимает, к чему клонит Ойкава.
— Какие уж тут подачи, мне вовсе не до подач, когда он этими своими руками крепко хватает меня за задницу и… — договорить он не успевает, замечает краем глаза объект обсуждений. — О, Ива-чан! Я тут с Тобио-чаном заболтался чуть-чуть, пошли скорее, там сейчас все распродадут!
Хаджиме кивает головой, обращает внимание на помрачневшего Кагеяму, прощается с ним и отмахивается от внезапной назойливости повисшего на нем Ойкавы. Да слышал он все конечно, еще до того, как подошел сюда, уж слишком сильно Тоору разглагольствовал на эту тему. На тему, которой даже и в помине не было.
— Ну и зачем? — спокойно спрашивает, даже без привычного ему раздражения в подобных ситуациях. Хотя, честно? Не было еще ни разу подобных ситуаций.
— Чтобы не превозносил меня особо, — Ойкава не строит из себя дурака, не притворяется, что понятия не имеет, о чем тот говорит. Чувствует, что излишне сейчас.
— Это не так работает.
— Знаю.
— Скотина ты, Дурокава.
— Это сейчас оскорбление в квадрате было?
— Я еще в кубе могу.
— Ива-чан!
『 Ругевит отлично справлялся с охраной
Рюгена. Его очень тепло почитали, а на алтарь
ежедневно приносили живую зелень, вовсе не
кровавые жертвы. Только лишь вражескую
броню люди могли сложить на алтарь.
— Называйте его Богом Защитником! — восклицали они.
Ведь Ругевит никогда не ввязывался в войны
первым, он всегда отстаивал свои земли
и свое мирное небо над головой.
Но все же природа его была именно воинской. 』
год назад.
Все началось с того, что Тоору как-то по телефону вне контекста сказал что-то про Антиноя Браски, мол видел фотку скульптуры и было бы круто увидеть вживую. А Хаджиме вспомнил, что аж несколько таких Браски, причем оригинальных, в разных позах стоят в Лувре.
— Ива-чан, классно-то как! Поехали?
— А поехали, — одобрил Хаджиме. Почему бы и нет?
Северная и Южная Америка остались позади, где-то там, за спиной. Они даже не вспоминали про эти места с тех пор, как шасси опустилось на земли уже не так далекого, но так же сказочного Парижа. Прилетели почти одновременно — Хаджиме лишь немного подождал в аэропорту — закинули чемоданы в ближайшем отеле и поперлись в Лувр, не отдохнув с перелета.
А в Лувре нихрена не сказочная очередь. Она чересчур долго тянется, Ойкава нетерпеливо подпрыгивает, канючит о том, что скорее хочет узреть Браски воочию, а Хаджиме все никак не может его утихомирить. Антонии Антониями, но хоть какие-то правила приличия у этого шебутного Тоору должны же быть.
— Я настолько задолбался ждать, что уже не хочу смотреть на каменного чувака, Ива-чан!
— Идем тогда? — Иваизуми тоже смотреть не хочет, нельзя столько терпеть ради кирпичного мужика. Или из чего он там изваян.
— Ну уж нет, мы отстояли целых полтора часа, мы обязаны его облапать, — протестует Тоору.
— Там нельзя трогать, придурок.
— Попробовать-то можно, Ива-чан!
Очередь приближается со скоростью полумертвой улитки, которая жила себе спокойно в речке, потом ее выловил невоспитанный чудак, кинул в кастрюлю, бедная улитка проварилась в кипятке пару секунд, а следом ее закинули на тараканьи гонки, и она уже нихуя не понимает, что происходит, но ради чего-то пытается двигаться дальше.
— И какого хрена мы поперлись именно в выходные сюда? — у Хаджиме тоже кончается терпение, и он начинает слегка притоптывать ногой.
— Потому что выходные в выходные, когда еще, если не в субботу?
— Я надеюсь, Браски действительно того стоит, — бубнит Иваизуми, оплачивая билеты за двоих, пока Ойкава копошится в сумке и пытается найти деньги. — Да все, не ищи уже.
Они все-таки пробираются в сам Лувр, проходят стеклянную пирамиду, занимаются в интернете поиском краткого пособия по находу греческого зала, находят зал и без помощи гаджетов. Возле какой-то картины столпотворение в сотню человек, и Ойкава завороженно вздыхает, хотя даже еще не видит, на что там пялится толпа.
— Да там же Джоконда! Идем, Ива-чан!
Они кое-как расталкивают толпу, Ойкава тянется на носочках, Иваизуми лишь грустно вспоминает про их разницу в росте в пару сантиметров, да понимает, что если и Ойкава не увидит, то ему уж точно не светит. Но вдруг Ойкава еще раз вздыхает, уже разочарованно и тянет:
— В смысле она не огромная, это че за бред? Но прикольно.
— Ты прямо-таки человек искусства, — язвит Хаджиме и ему тоже открывается вид.
Едва заметная улыбка, которая кажется то ли высокомерной, то ли доброжелательной, приковывает к себе взгляд, и нет ни единого шанса его оторвать. Ощущение, будто смотрит она одновременно и прямо на тебя, и куда-то искоса, загадочно запутывая сознание. Пристальный, но ускользающий, слегка насмешливый. Или все-таки добрый и мягкий? Единого ответа нет и не будет.
Хаджиме понимает, почему Ойкаву не так зацепило. Потому что у самого Ойкавы и есть улыбка Джоконды.
— Вот он твой Браски, — кивает Хаджиме на каменного мужика.
— Ива-чан, это Арес, ты не понимаешь!
— И это сказал мне человек, назвавший Мону Лизу бредом.
Ойкава пропускает мимо ушей реплику и тянет в другую нишу, где они все-таки находят Антония Браски. Ойкава смотрит пару секунд, моргает глазами и даже не верит, что они его нашли. А Хаджиме не верит, что они и вправду столько времени искали это.
— Вот это — реально бред.
— Ладно, согласен, — расстраивается Тоору и они плетутся в сторону выхода. — Я вообще ту хотел увидеть, с копьем которая. Но мне кажется, мы никогда ее не найдем.
『 Деревом Ругевита являлся великий раскидистый дуб.
Именно дуб звался священным деревом.
Под ним хоронили прославившихся силой воинов.
Он впитывал в себя весь генетический код
человека и рос дальше, еще шире и больше. 』
На мосту Искусств раздаются звуки паромов под ним, шумный людской гул, уличные музыканты, высокая скрипка смешивается с чуть более низкой и глубокой виолончелью, с разных сторон их окутывает французская повседневность. Девушки в мешковатых пиджаках почти на голое тело, да с багетом в крафтовом пакете подмышкой, мужчины в модных пальто, и все как один — в кашне. Вспоминается Оливье Жиро с его цитатой: «Зимой парижане носят шарф, летом парижане носят…шарф!»
— Сходим в Дейролль?
— Мне и так чучела хватает.
— Это какого такого чучела, Ива-чан?!
Иваизуми лишь отпускает смешок и ничего не отвечает. А Ойкава оборачивается, смотрит восхищенно на водную гладь Сены, его захватывает Парижская атмосфера, и он в порыве чувств, все с такими же восхищенными глазами, целует Хаджиме прямо там, на мосту. И самому Хаджиме как-то плевать, если честно, что подумают люди — а их тут неприлично много — если увидят, заметят посреди своей городской суеты. Но Тоору быстро, слишком быстро, отрывается.
— Прости меня, Ива-чан.
— За что тебя простить, Дурокава? — без притворств удивляется Иваизуми.
— За то, что я повторю это сейчас еще раз.
Ойкава ни секунды не сомневается в своих последующих действиях настолько же, насколько не сомневался Хаджиме, когда отвечал именно так на их первый в жизни поцелуй. Как будто только что случившееся для него так естественно, как будто он ждал этого момента годы своей жизни. Или как будто они в браке уже семьдесят лет.
Но они даже не были в отношениях. И все эти факты накладываются друг на друга, устремляются в чертоги разума, оставляя там вечную ассоциацию Парижа с их скомканным, неловким и неожиданным поцелуем.
А дальше они встречают шоколадную лавку с табличкой «SA-TO-RI», весело переглядываются, заходят и их окружает неповторимым ароматом сладкого шоколада. И как только Тендо его делает?
— Да ладно! Какие люди! Божечки! — непонятно чему радуется Сатори, приветственно чмокает их в обе щеки, подсовывает в качестве угощения шоколадки собственного производства.
— Как дела-то у тебя, Чарли?
Тендо хохочет и рассказывает, что Франция ему стала словно родным домом, и он вовсе не чувствует, что его как-то сковывает переезд, смена обстановки, да и менталитета тоже. Говорит, что у него теперь все comme il faut.
Больше всего Тоору нравится еще неготовый, горячий жидкий шоколад, куда он, хитренько хихикая, замачивает палец, а потом мажет Хаджиме по носу, оставляя темный след на кончике. Облизывает палец, а затем слизывает след с носа Иваизуми.
А потом их французские выходные кончаются, и они вновь разъезжаются по разные стороны света.
『 На Рюген постоянно шли корабли с мечами,
не давая доблестному Ругевиту ни секунды
продыха. Но этим кораблям никогда не было
суждено добраться до острова. Они так и
не доходили, потонув с концами в бескрайнем
синем море. Ругевит отчаянно защищал свой
Рюген, чтобы люди, живущие на нем, не знали,
что такое видеть кровопролитие своими глазами. 』
сейчас.
Тоору копается в ноутбуке, что-то увлеченно читая. Какая-то статья сомнительного содержания привлекает сегодня гораздо больше внимания, чем построение карточного домика вчера. Хаджиме косится на него и спрашивает, что же он там все-таки делает. Ойкава кратко пересказывает и восторженно заключает:
— Конечной целью культивации является обретение божественности!
— Ну уж Богом тебе точно не стать, — скептично обрубает Иваизуми, и Ойкава как-то грустно смотрит в ответ.
А потом по новой — без умолку рассказывает целых двадцать минут про то, что даосские монахи следуют своей концепции, согласно которой люди могут продлить свою жизнь и обрести сверхъестественные способности, практикуя набор боевых и мистических искусств, включающих медитацию и культивацию Ци. Переводит дыхание пару секунд, и опять про свое бессмертие залечивает. Тренировки, тренировки и еще раз тренировки. А Хаджиме-то все понимает, все видит. И затыкает его безудержный поток слов резко и серьезно так:
— Что случилось, Ойкава?
А сам Ойкава просто смотрит долго очень, затем переводит взгляд к окну, приковывает внимание к шелестящим деревьям на улице и отвечает:
— Ничего, Ива-чан.
Ойкава любит его как раз-таки за то, что с ним не нужно притворяться кем-то другим, он такой простой сам по себе, надежный, хороший, с ним и мозги ебать не нужно. Но Ойкава все равно ебет себе мозги, потому что это Ойкава человек такой. И ебут мозги хотя бы не внешне. А сам себе, изнутри, самостоятельно. И притворяется все равно, но только тогда, когда совсем уж плохо, не хочется показывать свою разбитость, слабость и немощность. Морального характера.
Но даже Хаджиме, такой простой, родной, любимый Хаджиме, видит дело насквозь, въедается в душу и оседает молча где-то в печенках. Тепло оседает, не мешает вовсе. Хотя говорить оттого еще что-то большее все равно нет желания. Ойкава не назвал бы его проницательным человеком. Просто Иваизуми знает Тоору вдоль и поперек, как облупленного. Вызови его на блиц-опрос по теме «Ойкава Тоору», и он ни за что не уступит ни одного раунда.
А молча осев в печенках, он не интересуется вслух ни о чем личном. Он и так все знает, понимает. И просто спрашивает:
— Куроо с Бокуто встретиться зовут, пойдем?
— Пойдем.
『 У него ласточек гнезда вьются
в бороде, он ласков и добр в миру.
Но наступает время и ласточкам разлетаться
своими дорогами. И в бушующем своем гневе
оскорбленный Бог Войны Ругевит
яростно поднимает все семь мечей. 』
То ли времена тяжелые последнее время преследуют по пятам, и требуется моральная разгрузка, то ли просто от веселья, так и не известно, но факт остается фактом — Куроо и Ойкава в дрова нахлестались. Залезли на барную стойку, весело танцуют под Бритни Спирс, обливают себя текилой и слизывают с рук друг друга соль. Хаджиме со вздохом кладет десятку на стол.
— Как думаешь, кто первый пизданется с барной стойки?
Акааши смотрит на него, ухмыляется, вытягивает из бумажника еще одну десятку и уверенно отвечает:
— Твой.
— А я все-таки склоняюсь к твоему, — спорит с ним Иваизуми.
Бокуто напротив заливисто хохочет, тоже выуживает из кармана десятку, кидает к остальным на стол, да говорит что-то вроде: «Сейчас увидите, насколько они ужранные на самом деле». И действительно — Тетсуро и Тоору в обнимку заваливаются с барной стойки, и их даже никто ловить не бежит, потому что Кейджи и Хаджиме заняты ахуеванием от ситуации. Если Иваизуми не проницательный, то Бокуто, как ни странно, зрит в корень, в яблочко, да в три десятки, что он подгребает сейчас к себе.
— Не будем больше с тобой спорить, ты всегда почему-то выигрываешь, — разочарованно фыркает Акааши, встает из-за стола и движется по направлению к хромающему Куроо.
— Кейджи, дорогой, мне кажется, я больше не смогу ходить, — пьяно лепечет Тетсуро и Акааши лишь злобно усмехается.
— Пить меньше надо.
— Я опьянен лишь тобой.
— С каких это пор бутылка текилы стала лишь мною?
— С тех пор, как я впервые увидел тебя, Кейджи, — невпопад отвечает Куроо, пока Акааши, все же сжалившись, подхватывает его под руку и тащит до диванчика.
— Значит постараемся реже пересекаться ради твоего морального благополучия, — кряхтит Кейджи.
— Ой все, пора сваливать, опять эти брачные сопли, на час точно затянутся, — вновь громогласно хохочет Котаро и просит счет у мимо проходящей официантки.
Иваизуми, сложив руки на груди, скептично смотрит на Ойкавины попытки отползти от барной стойки. В конце концов, Тоору не выдерживает, полностью падает на пол, обиженно стучит кулаком по полу, и спрашивает:
— Может поможешь уже? Хватит издеваться над бедным человеком, Ива-чан!
— Бедный тут я.
— С каких это пор?!
— С тех пор, как я впервые увидел тебя, Дурокава, — Иваизуми передразнивает Тетсуро под смех Бокуто и Акааши.
Пока Хаджиме и Тоору тащатся до дома, Тоору успевает хорошенько протрезветь. Но повадки шута никуда не уходят, остаются вместе с ним и в горе, и в радости. Он виснет на плечах Иваизуми и начинает воодушевленно затирать про НЛО. На улице светает.
Уже добравшись в квартиру, Хаджиме раскрывает окно на кухне, усаживает ближе к свежему воздуху все еще слегка пьяненького Ойкаву, закуривает сигарету. А вид раскрывается шикарный — Тоору смотрит, подперев рукой подбородок, безотрывно — подернутые розовой дымкой облака, восходящее нежное солнце сочных теплых оттенков, светло-голубое и чистое небо.
— Чувствуешь, как пахнет, Ива-чан?
— Перегаром-то? Есть такое.
— Да каким перегаром, черт возьми, — возмущается Ойкава. — Весной пахнет! Помнишь, как мы экзамены сдавали? Года четыре назад, в этом же месяце.
— Ага, — задумчиво соглашается Хаджиме. — На ностальгию тебя пробило что ли?
Тоору только вздыхает и снова всматривается в рассвет. Там так легко, красиво, по-простому. Он почему-то ассоциируется с ними самими. Ойкава тоже откладывает это в чертоги разума и крепко завязывает узелок — чтобы воспоминания не расползлись глупенькими муравьишками и не убежали восвояси.
— Знаешь, у меня ощущение, будто бы я недостаточно постарался в свое время.
— Ты-то? Чушь не неси, Дурокава.
— Нет, я серьезно. Я чувствую, что не дотянул где-то.
— Ты все опять о своем стремлении стать Богом? — многозначительно хмыкает Иваизуми, но нет, не с целью задеть. А дать понять так и не может. — Ну не станешь ты им.
— А что если я уже стал? Кто знает, Боги ведь неидеальны.
Хаджиме бы рад сказать что-нибудь поддерживающее, чтобы тот совсем уж не унывал. Не получается сложить мысли в голове. Там одна бегущая строка с речами о том, что он и таким Тоору любит. И он для него любой — идеальный. Будь он хоть Божеством, а хоть хромой и косой. И неважно, какие заслуги тот имеет в своем списке. Ведь любят-то его за то, что он просто есть. Существует, живет, смеется, говорит, да элементарно — дышит. Он ничего не должен делать, чтобы его полюбили.
Но мысленные стремительно уносящиеся потоки никак не складываются в слова на кончике языка. Потому что это невероятно сложно — выразить вот так вот вслух все свои мысли насчет Ойкавы Тоору. Поэтому Хаджиме лишь тушит бычок в пепельнице, берет Тоору за подбородок, нежно и почти что невесомо целует, вкладывая именно в это действие все свои несказанные тирады.
И тот все понимает.
『 Сильный, по-страшному сильный враг
пришел с войной за своей широкой спиной.
Явно сразу было, что не добро он нес на Рюген.
Люди по сей день вспоминют тот судный день,
когда их Боги пали — затрещал и рухнул их
Ругевит, а роковая и славящаяся сила
обрекла Рюген к другой участи, нежданной. 』
Суга зовет их всех скорее к экрану ноутбука. На нем высвечивается слегка недовольный чем-то — да у него по жизни такое лицо — Яку. Он машет рукой, выдает что-то нечленораздельное, потом перестраивается на японский и уже нормально всех приветствует.
— Ухх, Россия на связи! — аплодирует Бокуто. — Как клево-то, блин!
— А скоро не Россия будет, — ухмыляется Яку, собирая на себе удивленные взгляды всех собравшихся по ту сторону экрана. Пришли, кстати, вообще все знакомые бывшие третьегодки.
— Да ладно? Ну, рассказывай же, не томи, Мори, — требует Куроо, придвигаясь ближе к ноутбуку.
Яку отворачивается от экрана и кричит что-то смеющемуся Льву.
— А твой там че хохочет?
— Преисполнился там, походу, русские ситкомы смотрит и ржет вместе с закадровым смехом, типа че-то понимает.
— А, ну, привычное дело, — кивает головой Ойкава. — Ну так, что там у тебя?
Сначала он тянет долгую паузу, накаляя атмосферу. Эффектно создает напряжение, такому мастерству и позавидовать не грех.
— Еду в Польшу, — победно озвучивает Мориске.
Хаджиме присвистывает. Бокуто в шоке. У Ойкавы тоже слов нет. Куроо хмыкает, будто знает, что дальше скажет Мориске. Хотя кому, если не Куроо, знать о чем речь. Голос подает лишь Суга.
— Обалдеть! — он хватается за голову. — И нет бы, к нам заскочить, блудник!
— А че в Польшу-то? — спрашивает Иваизуми.
— Побеждать Ушиваку, — самодовольно лыбится Яку.
『 Вождь на колеснице вонзает меч в грудь Ругевита.
Людская паника накрывает Рюген волнами.
— Как же так? Вставай же, Ругевит! — просили люди.
Но Бог Войны не вставал. И потащили его
двенадцать всадников в воду. Пал
непобедимый когда-то Бог, и мировоззрение
людей начало стремительно разрушаться.
— И где же мощь его? Где власть?
Неужели он и вовсе не был Богом, наш Ругевит? 』
— А дальше что делать будешь? — спрашивает Тоору у Хаджиме.
Честно? Сам Тоору смертельно ненавидит подобные вопросы. Да, у него есть мечта, есть план, которому он пытается следовать. Но все же знают, что никогда не идет ничего ровненько по плану. Не бывает такого. Он боится лишь несколько вещей. И вот откос от первоначального плана — одна из них.
— А ты? — рубит в ответ его Иваизуми.
Хаджиме лишь надеется, что когда-нибудь Ойкава перестанет мнить себя бессмертным, которого не сломают любые нагрузки. Потому что сломаться — реально. И это «реально» слишком уж близко, грубо наступает на пятки, громко дышит в спину. Но из-за своего сбитого дыхания Тоору не слышит и не чувствует опасности позади. Его дыхание — его слепота, что мешает по-настоящему легко двигаться дальше.
Переусердствовать нельзя. Никогда. Это всегда билет в один конец. И настолько простая мысль не может поселиться в голове, казалось бы, умного Ойкавы? Хаджиме не имеет сил даже расстроиться.
Он и так знает бессмысленность своего вопроса. Он и так знает, что Тоору продолжит напролом переть дальше. Он и так знает, что его собственная встреча с Божеством произошла еще в далеком детстве, когда и сам Хаджиме еще считал Ойкаву каким-то отличным от других людей. Но в последствии Божество перестало быть Божеством, осталось обычным, таким же как и все — уязвимым человеком. Но не перестало все быть менее прекрасным, наоборот.
Другие сколько угодно могут до сих пор считать Тоору Богом. Но это совсем не так.
『 Никто не понимал что же произошло с
великим и непобедимым Ругевитом. Неужели это
и есть то самое «казаться», а не «быть», пред ликом
настоящей опасности? Перестали люди верить в своего
Бога Войны. Они смотрели, как труп его уплывает
вдаль от них по реке, да кричали вслед:
— Плыви себе, плыви. 』
— Никакой ты не Бог, Ойкава, — говорит Хаджиме. — Но от того, что ты позволишь себе быть хотя бы иногда слабым, я не перестану любить тебя. Разве не это важно?