Work Text:
Бокуто с бескрайне хлещущим энтузиазмом доедает последнюю булку из холодильника, в котором больше ничего нет. Вообще ничего. Абсолютно пусто. Сама булка уже какая-то подсохшая, не особо вкусная, но что поделать, а ничего не поделать — жрать, да не выделываться.
— Ну наконец-то я выйду отсюда и буду есть то, что хочу есть! — он выкидывает этикетку в изрядно наполненный пакет с мусором, отряхивает руки, мечтает о жареном мясе и приближается к двери.
Дверь — мощная немка, просто так не откроешь, замок не взломаешь, плечом — даже Бокутовским — не выбьешь. Провести целых тридцать дней тут и изначально казалось безумной идеей, но Бокуто Котаро не пальцем деланный, и даже при всей своей жуткой социальной активности смиренно вытерпел этот месяц. Ну, как смиренно. Там на стене где-то вмятина, даже три. И на потолке парочка. Но это так, тренировка в бою с тенью.
Бокуто находится в комнате совершенно один, не с кем говорить от слова вообще, и кажется, что он потихоньку сходит с ума. И это действительно ужасно, потому что Бокуто Котаро и часа не выживет без общения с кем либо. Со стеной-то наскучило уже спустя первый час пребывания здесь, вот он и переебал по ней со всей силы. А то молчит и жутко бесит.
Естественно тут нет связи, да и телефон Котаро послушно оставил дома, когда сюда пришел. Правила же, все-таки. Он ведь из-за этого даже книжки читать начал, что были тут заботливо оставлены. Вот настолько ситуация плачевная. Бокуто и книги. Прочитал, кстати, вообще все. И запомнил. Будет теперь чем перед Куроо и Акааши хвастаться. Много умных словечек запомнил.
Бокуто смотрит на свои наручные часы. Остается еще буквально считанных минут пятнадцать. И наконец — свобода!
Но спустя минут пятнадцать ничего не происходит. Дверь все так же заперта. Спустя еще минут пятнадцать тоже ничего не происходит. И Котаро начинает слегка паниковать. Дергает ручку, наваливается всем весом на дверь, сотрясает воздух кулаками — и это тоже не помогает. По счету идет уже тридцать первый день.
И вдруг сзади раздается чей-то голос:
— Ну я же тебе, блять, говорил, что так будет!
32 дня назад.
Куроо что-то стремительно набирает на бедной клавиатуре своего старенького ноутбука, в котором половина кнопок безбожно западают и приходится несколько раз со всей силы тыкать в них пальцами. Это очень сильно раздражает. Он нервно курит уже вторую подряд, параллельно прописывая максимально сложную в данный момент сцену. Сложная она потому что Бокуто на фоне шумит, прыгает, бегает, и чуть ли не ходит по потолку, лишь бы только внимание на себя обратить.
— Ну бро-о-о! Ответь же мне! — канючит Котаро.
Куроо со вздохом поворачивается:
— Бро, ты понимаешь, что если я сегодня не закончу эту муть, то мы с Акааши будем месяц питаться плесенью?
— Я не хочу питаться плесенью, — подает голос Акааши с дивана. — Я самостоятельный мальчик, откопаю себе в помойке что-нибудь поприличнее.
— А мой самостоятельный мальчик накопает мне из мусора приличный сюжет?
— Не накопает, ебись с этим сам.
— Кейджи, ты как всегда бессердечен ко мне, — Куроо еще раз глубоко вздыхает и продолжает печатать.
Раздается звонок в дверь. Акааши и Бокуто синхронно поворачиваются, переглядываются, вроде же не ждут гостей. Куроо все так же упарывается с еле работающей клавиатурой, что там происходит вне его рабочей зоны — ему вообще насрать.
Тетсуро вообще весь такой из себя дохрена домашний — сидит почти что полуголый, закинув ноги на стол и сидя вполоборота к ноутбуку, в не очень сильно-то и запахнутом странном кимоно, оно все норовит сползти и раскрыть все непристойности, но Куроо успевает его резким движением поправить обратно. Курит, а пепел стряхивает в зеленую мраморную пепельницу, на которой вымощено чье-то змеиное лицо. Звонок продолжает трещать.
— Бля, откройте уже кто-нибудь, умоляю, — просит Куроо, не отрываясь от своей писанины.
— Я открою! — подскакивает Бокуто, которому явно не хватает хоть какой-то активности в этом доме, и мчится к двери.
— Да кто там вообще? — Акааши до сих пор перебирает в голове варианты, кто же мог к ним завалиться без предупреждения.
— Здравствуйте, а вы кто? А вы куда? Эй? — растерянно проговаривает Котаро и грустно закрывает дверь. В руке какой-то конверт. — Отдали и убежали. Ни привет ни до свидания, что за люди пошли…
— А кто там?
— Пацан в кепке, лицо закрыто, вообще не понял, кто это. Но чет знакомое какое-то лицо, да, — чешет подбородок Бокуто и теребит конверт.
На нем написано «Для Куроо Тетсуро» кривоватым почерком. Куроо все же отвлекается от экрана, ну мало ли там уже гневное письмо от издательства, которое сейчас разорвется агонией звуков подобно громовещателю из Гарри Поттера. Рисковать все же не стоит. Но открыв письмо, Куроо сразу же понимает — можно вернуться к работе. Потому что вот это правда пиздец.
здраствуйте куроо тетсуро. очень приглошаем
вас посетить наш соцеальный экспиримент
ведь он очень интернесный вам понравиться
зуб даю. приходите пожалуста по адрису 1-38-5
Эдогава завтра в 17.00. Будим очень ждать
только убидительньагпяная просьба
нивкоем случае не берите с собой
какиелибо утстройства связи!!!!!! Если возмете
то это будет очень плохо, клянусь.
Так что лучше не берите конечно.
С наилутшими пожиланиями ваш пакорный аноним.
— И что?! Бро?! Ты правда не пойдешь?!
— Да, бро, я правда не пойду, мне же дописать надо, — отказывается Куроо.
— А я хочу! А можно я под твоим именем схожу? — воодушевляется идеей Котаро, у которого будто шило в жопе, да на месте не сидится. Больно ведь с шилом сидеть. Вот и бродит.
— Ты серьезно?
— Абсолютно.
— Хорошо, сходи, — озадаченно соглашается Куроо. — Но я бы не доверял таким грамотеям.
— Да вроде все правильно и понятно написано, — удивляется Бокуто.
Акааши молча ведет бровью, рассматривает письмо со всех сторон, в унисон с Куроо вздыхает и отдает бумажку Бокуто. Если и вправду хочет повестись на тупой розыгрыш — пожалуйста. Может, шуметь никто не будет хотя бы сутки, Куроо закончит свою ублюдскую книгу и им не придется есть плесень. Акааши, конечно, тоже работает, но двоих — а точнее, пятерых, потому что Куроо поедает все, что не приколочено — он точно не потянет.
Бокуто радостно линяет из дома. Акааши закрывает дверь, подходит к Куроо, поправляет ему кимоно, которое совсем уж неприлично расползлось, предлагает налить чаю и, получив согласие, треплет по непослушным торчащим волосам, невесомо целует в макушку, да уходит на кухню. Куроо тем временем нервно закуривает третью сигарету с пониманием того, что за прошедший час оказывается написано только три строчки.
31 день назад.
Довольный своей жизнью Котаро упаковывает сумку и радостно направляется по указанному адресу. Внутри него клокочет только воодушевление — что же там такое происходит, что ему сегодня придется пережить, что новенького он попробует? Вопросы в голове рождаются стремительно, все новые и новые, а вот ответов до сих пор нет — ужасно интригует.
Если честно, всю дорогу он только и слышит какой-то шепоток под ухом. Как-будто бы его отговаривают от этой идеи. Но Котаро отмахивается от этого шепотка, списывает все на нехватку морального отдыха, да надеется, что вот как раз сейчас он к своему моральному отдыху и приблизится. Телефон и вправду дома оставляет, зато на руку надевает часы, ну а вдруг пригодится время смотреть. Правда, он все равно не умеет его определять по круглому циферблату.
На назначенном месте странное здание, смахивающее на одиночный гараж. И человек в капюшоне, ничего не разобрать. Бокуто кажется все в яркую новинку, он активно кивает головой вообще на все, что ему говорят, отдает свою сумочку на проверку, разглядывает по сторонам. Из сумочки, к сожалению, у него зачем-то забирают трусы с человеком пауком. Бокуто расстраивается — они же новые, там еще даже этикетка висит не отодранная. На его вопрос так и отвечают: «потому и забираем, раз они с биркой».
Тридцать дней? Да вообще запросто, думает Котаро.
Спустя час Котаро уже так не думает.
Спустя полтора часа Котаро вообще не думает.
Спустя сутки он забалтывает стену и приглашает неоткрывающееся окно на ночное рандеву. Окно соглашается. Но это не точно.
Спустя тридцать один день чертова комната не открывается.
И у Бокуто наступает его фирменный грустный период. Это который самый мощный грустный.
сейчас.
Куроо просыпается и чувствует, что по квартире витает ужасный аромат хуй пойми чего. И этому хуй пойми чему вовсе не хочется давать какое-то определенное название, потому что будь у этого хуй пойми чего название — было бы страшно. Очень страшно, что такое в мире вообще существует. Существует, да отравляет все, что тоже мирно существует рядышком.
— Суга, че ты там делаешь?
Тетсуро встает, спросонья слепо натыкается мизинцем правой ноги на тумбочку, тихо материт всю мебель, находящуюся здесь, проходит на кухню уже без происшествий и застает Сугу в фартуке с изображением голого накачанного торса. Фартук-то ладно, но, Господи, что за чмо варится у него в кастрюле? Куроо подходит ближе и смотрит.
— А что за повод для этой хуйни?
— Это не хуйня, это грибы, — Суга довольно помешивает поварешкой то, что называет грибами.
— Я понял, а ты в курсе, что это мухоморы?
— Тетсу, ну я же не дурак! — возмущается Суга. — Конечно же я в курсе, что это мухоморы.
— А зачем ты их варишь?
Куроо пытается аккуратно докопаться до сути, но с Коуши никогда так просто не выходит, потому что никто, вот вообще никто ни за что не угадает, что у него в голове творится. Суга как та самая сложная логическая головоломка Джорджа Булоса про трех богов. Ничего не понятно, хотя казалось бы — лежит на поверхности, да еще и голову ебешь три дня потом.
— На продажу, это сейчас неважно, — Суга машет поварешкой и поворачивается к Куроо, — а ты знаешь, где Бокуто?
Куроо хмурится и задумывается. Он и вправду не видел Бокуто уже месяц. Да, он что-то писал ему пару раз перед сном, какие то приколы скидывал. Но ведь Тетсуро все это время пытался прикончить ту самую книгу. Потратил на нее неприлично много времени, но все-таки сдал. И сдал успешно. А потом разосрался с Кейджи, и тот его выгнал из дома. И кантуется теперь Куроо у Суги. А Суга тут, блять, мухоморы, видите ли, варит.
С Кейджи вообще история интересная, бытовая. Ну, знаете, когда ссоритесь за пододеяльник, горящий свет, открытое окно, потому что Акааши холодно, а Куроо жарко, а потом Акааши на нервах еще и сон с Куроо в главной роли снится, и вскрывается, что ты вдобавок человек сам по себе конченный. Куроо понимает — порой накипает, и поделать с этим ничего нельзя. Ссоры — это нормально, чтобы разгрузиться, выпустить пар и так далее, но тревожность Куроо никто не отменял.
Он все эти ночи грызет подушку и страдает, засыпая только под утро. Он думает: а вдруг он больше не нужен Кейджи, а вдруг Кейджи больше неинтересно с Куроо, а вдруг Кейджи вообще давно хотел выгнать Куроо из его же дома. И вот это вот «а вдруг, а вдруг, а вдруг» накрывает каждую ночь у Суги. Проходит почти неделя. Куроо выглядит ужасно. А еще он ужасно скучает по травяным чаям Кейджи. Потому что ими пахнет приятно и они вкусные. А мухоморами пахнет, мягко говоря, не очень, и на вкус пробовать совсем не хочется.
— Слушай, надо сходить к Акааши, — Суга видит взгляд Куроо и сразу же поясняет, — ну они же с Бокуто тоже лучшие друзья, вдруг Бокуто давно уже чипсы сидит у вас там поедает, ну как обычно и происходит.
— Ты прав, — одобряет Куроо. — Пойдем.
— Я только мухоморы доварю, пару минут буквально!
— Да сдались тебе эти мухоморы, Суга, — недовольно фыркает Тетсуро и идет собираться.
Все-таки, они идут к самому Акааши Кейджи. Нужно выглядеть идеально. Чтобы Акааши видел, кого он потерял. Нужно каким-то чудесным образом скрыть глубокие синяки под глазами, постаревшее за неделю от стресса лицо, сделать хоть что-то с прической, и… Куроо тяжело вздыхает. Да зачем вообще что-то с собой делать, если рядом с Акааши он, даже будучи приодетым с иголочки, будет выглядеть как та самая засохшая собачья какашка во дворе, которую убирать явно никто не собирается, и лежит она там уже полгода.
Когда они доезжают до дома, то слышат выстрелы. Куроо опасливо выходит из машины, оглядывается, открывает запасным ключом забор, Суга следом за ним пробирается во двор. И видят там картину маслом: Акааши подкидывает далеко в небо тарелки и стреляет в них из ружья. Страшно не то, что Акааши стреляет. Страшно то, что он попадает в каждую тарелку. Суга нервно сглатывает и думает сматываться потихоньку отсюда. Куроо все же спрашивает:
— Дорогой, а что ты делаешь?
— Представляю твое лицо вместо тарелок, — не поворачиваясь говорит Акааши и кидает еще одну в воздух, сразу же разбивая ее пулей на осколки. — Очень помогает метко стрелять, знаешь ли.
У Тетсуро начинает подергиваться глаз.
— Не ссорьтесь, помада у меня! — пищит Суга из-за спины Куроо. Акааши хмуро кидает на него взгляд.
С хлопком появляется Лев, сразу же прячет белые крылышки, снимает сияние золотистого нимба, обеспокоенно оглядывает Куроо и подходит поближе.
— Куроо-сан? Все хорошо?
Следом возникает Яку, на ходу поджигая сигарету. Куроо только дивится — как же его в ангелы-то взяли, тем более — хранители! Хранители это вам не хухры-мухры, а тут такой кадр, не вписывающийся в правила Рая.
— Да что с ним сделается, с падлой живучей, — язвит Мориске и разворачивается к Суге, — крошка моя, ты как? Что тут у вас?
Суга ему объясняет все с самого начала, пока Яку поправляет воротничок глупой оранжевой рубашки Коуши, поджигает и ему тоже одну сигаретку, внимательно слушает, кивает, вставляет свои пять копеек, когда звучит имя Тетсуро.
Акааши мрачно убирает ружье, записывает в своем мысленном списочке дел покупку новой посуды и приглашает всех в дом пить чай. Куроо радостно подскакивает на слове «чай», но Кейджи смотрит на него так, как будто чай сегодня будет у всех, кроме Куроо Тетсуро. За спиной Акааши появляется Вакатоши.
— О, Вакатоши, здравствуй, давно не виделись, — приветственно кивает Яку, — пропадаете все где-то.
— Дела.
— Дела?! — слишком уж сильно удивляется Лев, широко открывая рот, и Яку ему отвешивает легкий подзатыльник, — Ай! Яку-сан! За что?!
— Левушка, неприлично так кричать и рот открывать.
— Почему?
— Потому что муха залетит.
— В смысле? От кого? — Лев еще больше удивляется.
— От твоей неприличности, блять, Лев!
— И это ты за неприличность затираешь нам? — ворчит Куроо.
— На твоем месте я бы лучше вообще молчал, — Кейджи впервые опускает фразу в адрес Куроо, и Куроо уже неважно, в чем заключается смысл фразы, ведь к нему обратился сам Акааши Кейджи, и Куроо, кажется, прямо сейчас вознесется в рай.
— Ребята, у нас человек пропал! — Суга не выдерживает и хлопает по столу. — Вы действительно не понимаете, что происходит?! Это же Бокуто, наш любимый Бокуто. И он просто пропал! О, Господи!
— Суга, меньше драмы, они так не поверят, — шепчет ему на ухо Яку.
— Суга, ты Бокуто видел от силы раза два, — резонно подмечает Куроо.
— Да какая разница, вы-то с Акааши всю жизнь почти с ним знакомы, вот такая реакция должна быть у вас! — на Коуши наплывает энтузиазм и он продолжает разводить тему.
Успокаивается он только тогда, когда Кейджи ставит перед ним чашку чая. Куроо видит — чай у Суги гораздо зеленее, чем у других. Он знает, что Кейджи обожает всю эту успокаивающую тематику и умеет смешивать правильные пропорции чая на разные жизненные случаи. У Суги, видимо, жизненный случай максимально критический по мнению Акааши.
И действительно, спустя минут пять Суга резко затыкается, улыбается в потолок, вяло кивает головой и поддакивает каждому слову. А у Куроо вообще в чашке вода холодная и чаинки плавают. Сразу видно, кого недолюбили, а кого перелюбили. Акааши мстительно ухмыляется. А Тетсуро только и думает, ну как же чертовски идет эта ухмылка Кейджи, и как же чертовски хочется его сейчас просто поцеловать.
— Куроо-сан, о чем вы таком думаете? — щеки Льва вспыхивают ярко-алым цветом.
— Ну этот как обычно, — не удивляется Яку.
— Что значит как обычно? Мори, ты в курсе вообще, что твой Суга мухоморы, блять, варит дома?
— Что значит мухоморы? — Яку подскакивает к Коуши и щелкает пальцами у него перед глазами. — Але, прием, рай вызывает, какие в пизду мухоморы, Суга? Ты опять за свое? Уже забыл, откуда мы тебя в прошлый раз отковыривали?
Суга вяло хихикает, со всем соглашается, говорит, что больше не будет так делать и снова со всем соглашается.
— Акааши-сан, с чаем переборщили, — говорит Ушиджима.
— Походу, — не отрицает Кейджи.
Яку пытается всех подключить в диалог конкретно о Бокуто, потому что ситуация весьма проблематичная. У Бокуто единственного еще не проявился ангел-хранитель. Они вообще проявляются после какого-то особенного жизненного поворота событий, и с ними можно общаться, советоваться и так далее. Но у Бокуто похоже не было таких поворотов. И все становится гораздо сложнее. Если никто не знает, кто охраняет Бокуто, то и хранитель не может принести какие-то весточки.
— Я предполагаю, где мы сможем найти зацепку, — все синхронно поворачиваются на Вакатоши.
— Серьезно? Где?
— У Ойкавы, — Вакатоши спокойно отвечает.
— У Ойкавы?!
— Что?! А каким образом он тут?
— Черт, я вообще ничего не понимаю! — Куроо начинает волноваться.
— Про черта не к столу сказано, — просит прощения Лев за него.
тем временем у Бокуто.
— Ну я же тебе говорил, что так оно все и будет!
— Слушай, чувак, ты мне эту фразу третий раз говоришь, — Бокуто запускает руки в волосы. — А кто ты вообще, кстати?
— Да какая разница, мы в жопе!
— Блин, чувак, ты прав, мы в жопе, — вновь унывает Котаро.
Вокруг него наворачивает круги ангелочек, у которого крылья чуть отливают красным оттенком, как и нимб — вроде золотой, а вроде подсвечивает красным. Под стать его волосам — ярко-красным. Ангелочек щупает стены, разглядывает все вокруг, открывает холодильник — разочарованно закрывает обратно, грустно вздыхает:
— Ну, чувак, — передразнивает, — я тебе максимум шоколадку из соседнего магазина притащить могу. Но это незаконно. А я ангел. Хотя, жалко тебя, — всерьез задумывается. — Нет, все-таки не буду.
— А ты че, типа, мой ангел-хранитель?
— Прикинь.
— Обалдеть, Куроо узнает, офигеет! — восхищается Бокуто. — Чувак, это так круто!
— Чувак, у всех твоих знакомых есть ангел-хранитель, — собеседник не разделяет восторга.
— То есть я, типа, не крутой?
— Ну, типа.
И Бокуто снова становится грустно — мало того, что попал в неприятную ситуацию, так еще и оказался не крутым после всего этого. Ангелочек замечает его резкий перепад настроения и спешит это исправить:
— Нет, ну слушай, если твой ангел-хранитель я, то ты круче всех, — уверяет он Бокуто. — Потому что я круче всех в Раю, а ты тут, получается.
— Правда? — у Котаро в глазах теплится огонечек надежды.
— Посмотри на меня, я же крут на все сто! Я Тендо Сатори! Са-То-Ри!
Сатори театрально поправляет волосы, обмахивается веером из пальцев, кружит по комнате, но потом тоже оседает на пол, потому что он не знает, как помочь Бокуто выбраться отсюда. А все выглядит вообще печально. Он проводит пальцем по порожку комнаты.
— Печати демоны ставили. Это же ты кому дорожку-то перешел, а?
— Че? Демоны? Существуют?! Внатуре?!
Тендо подавляет вздох и предчувствует — разговор будет долгим. В любом случае, им отсюда даже торопиться некуда. Ангелы не умеют снимать демонические печати, тут явно придется попотеть. А с учетом того, что и Тендо далеко уйти отсюда не может, ну и Бокуто тем более, еще и без человеческой мобильной связи, да они точно обречены на долгое гниение в этом сарае. Кто же такой пакостный?
квартира Ойкавы.
Ойкава напевает себе что-то под нос, протирает пыль, пританцовывает, полотенце на голове слегка сбивается, потом Ойкава запинается об свою ногу, неловко падает на пол с тряпкой в руках, а в дверь раздается громкий звонок. От неожиданности Тоору дергается — гостей он сегодня вообще не ждет. Иваизуми с хлопком появляется, складывая большие крылья и скрывая их.
— По твою душу демоны пришли, наконец-то заберут тебя в Преисподнюю.
— Ива-чан! За что ты так со мной, — Ойкава стучит кулаком по полу.
— Да так, просто, — отмахивается от него Хаджиме. — Настроение хорошее сегодня.
— И это по-твоему хорошее?
Ойкава потирает ушибленный локоть и идет открывать дверь. А за дверью неприлично много людей и их нечисти. Ойкава быстренько закрывает дверь обратно.
— Мы не нечисть, — подходит к нему Хаджиме, отвешивает затрещину и открывает дверь снова.
— Ох, извини, Ива-чан, что я забыл о твоей дурацкой привычке лезть в голову без спроса!
— Просто с твоей головой можно и самому в список нечисти залететь, — качает головой Иваизуми. — Поскорее бы!
— И вам здрасьте, — ворчит Яку.
— Ребята, как хорошо, что вы все тут, — неумело притворяется Ойкава. — Чаю?
— Ну наконец-то чай нормальный попьем! — Куроо недовольно поглядывает на Кейджи и ловит такой же недовольный взгляд в ответ.
— Эти женатики меня доканают, — Яку заносит в квартиру вяленького Сугу.
— А с ним-то что? — кивает на тело Тоору.
— Чая нахлебался.
Они всем скопом затаскивают Сугу на кухню, усаживают в большое кресло. Ойкава разливает всем чай из какого-то фарфорового чайничка. Акааши принюхивается к чашкам и удовлетворенно кивает самому себе.
Тоору параллельно пытается выведать, зачем же нежеланные гости почтили своим присутствием его дом. Яку и Куроо поочередно рассказывают, несколько раз в разговор встревает Суга, еще не отошедший от прошлого чая, хлопает по столу, да говорит, что так нельзя. Как «так» он не поясняет, поэтому после первого же раза его перестают слушать.
— Я уже не хочу чай, — шепчет в чашку Лев.
— Левушка, пей, я сказал!
— Яку-сан, а ниче тот факт, что…
— Лев, заткнись.
Хаджиме на протяжении всей истории хмурится, явно выражая свое недовольство всем происходящим. Они с Яку задумчиво закуривают возле окна, по очереди пару раз дают прямо из рук затянуться разомлевшему Суге, тихо переговариваются насчет возможного ангела-хранителя Бокуто, но тут встревает Ушиджима:
— Иваизуми, расскажи честно, как тогда все было, — Вакатоши кивает на Ойкаву, — тебе следует быть внимательнее к своему подопечному. А тебе, Ойкава, следует быть аккуратнее со своими деяниями, потому что ты должен попасть в Рай.
Ойкава вспыхивает. Иваизуми в руках ломает сигарету пополам и начинает издавать непонятные звуки.
— Ой, вы посмотрите, кто у нас сегодня произнес больше одного слова за год, — хихикает Тетсуро.
— А почему я вообще кому-то что-то должен? — Тоору вскакивает из-за стола.
— Так все люди должны. И ты тоже, — не унимается Вакатоши.
— Ушивака, я вот если захочу, я вообще в Преисподнюю спущусь, понятно?
— Хвала небесам, — вздыхает Иваизуми.
— Ива-чан, ну скажи ему!
— Твоя никчемная гордость здесь ни к чему, Ойкава Тоору, — жестко говорит Ушиджима.
— Мою никчемную гордость ты никогда не забудешь! — Ойкава хватает со стола чашку чая, но та к счастью, ну или к сожалению, оказывается пустой, и он разочарованно ставит ее на место.
— Ой, нам таких в Раю не надо, ты лучше еще чуток посиди тут, с человеками, — хихикает Суга, который внезапно оживает.
— Суга, ты там вознестись успел?! Каким еще «нам»? — Яку примеряет на губы его температуру со лба, наливает холодной водички в стакан, заставляет выпить, пока Суга и сам ахуевает от сказанного.
Куроо тем временем все пытается придвинуться поближе к Акааши, но тот упорно от него отодвигается, и таким образом стулья находятся уже в метре от стола направо, на что удивленно косится Лев, но ничего не говорит, потому что Яку запретил ему разговаривать еще минут пять назад.
— Да подождите же, Вакатоши что-то говорил про то, чтобы Хаджиме нам все честно рассказал, — второй раз оживает Суга и все согласно кивают, посматривая на Хаджиме. Больше всего ждет, конечно же, Ойкава.
— Я не хотел рассказывать Ойкаве, потому что все кончилось нормально.
— Но в него вселялся демон, это уже ненормально, — подмечает Вакатоши.
— Ну откуда ты все знаешь, Ушивака? — вздыхает Хаджиме.
Ойкава вскакивает со своего стула уже в который раз за день:
— В меня вселялся кто?!
— Ну вот видишь, ты даже не помнишь уже, — Иваизуми словно от мошки отмахивается. — В общем, нам надо идти к экзорцисту, он все расскажет.
— Да откуда Ямс может знать-то? — не успокаивается Тоору.
— Так это он демона призвал в твое тело и не заметил.
У Ойкавы на лице стремительно меняются эмоции, от обычного удивления до роскошного разъярения и решительности. Он кивает Иваизуми и говорит:
— Срочно идем к нему!
Все дружно складывают чашечки в раковину, Ойкава обреченно на них смотрит, предвкушая мытье посуды, но Хаджиме тут же успокаивает и обещает помыть все самостоятельно. Куроо подает руку Кейджи, но тот даже не обращает внимание, встает со стула и направляется к выходу.
— Слава Богу Суга ожил и может сам идти.
Ямагучи — тот самый экзорцист — живет совсем недалеко от дома Ойкавы. Идти недалеко, погода приятная, они даже не рассаживаются по машинам, оставив их во дворе. Конечно же всем интересно, что Тоору вообще делал у экзорциста.
— Этому придурку казалось, что у него дома завелся барабашка и он пошел к экзорцисту, — отвечает за него Иваизуми.
— Барабашка? Это кто вообще? — удивляется Лев.
— На тебя похож такой, ты еще не встречался с ним.
— На барабашку больше ты похож, такой же мелкий и вредный, — подстегивает Куроо.
— Иди нахуй, умник, — скалится Мориске.
— Нет, ну барабашка — это сильно, — задумчиво проговаривает Акааши и косится на Ойкаву.
Ойкава до сих пор не может успокоиться от той мысли, что в него вселялся какой-то грязный демон и творил свои черные делишки с помощью его прекрасного тельца. Он вообще с ума сходит от этой мысли и все в голове забито ею, что они даже мимо нужного дома проходят. Хорошо, что Иваизуми замечает и возвращает всех обратно.
Дверь открывает Тадаши, испуганно смотрит на их нескромную толпу, путается в коврике на пороге и расстилается сам там же. Суга подпрыгивает к нему и поднимает на ноги. Ямагучи неуклюже встает, тысячу раз извиняется, проводит всех на кухню.
— Чаю? — неуверенно тянет Ямс.
— Да, давай, не откажусь! — улыбается Суга.
— Да затрахал уже ваш ебучий чай, — не сдерживается Куроо и Вакатоши на него неодобрительно смотрит. Акааши тоже смотрит, за компанию.
Тадаши разливает, точнее пытается разлить, всем чай, разбивает чайник, две кружки, Яку и Суга умиленно смотрят и предлагают помочь. Но Ямагучи так рьяно отказывается, как будто он тут единственный, кто умеет вообще чай заваривать. Куроо крепко сжимает пальцами свою чашку, что она вот-вот и тоже треснет скоро. А все потому что Кейджи вообще не поворачивается в его сторону, и это безумно раздражает. Иваизуми снова закуривает у окна под тринадцать чихов подряд со стороны Тадаши. И снова — тысяча извинений, даже за чихи! У Ойкавы там ведется параллельно всем событиям незримая холодная война с Ушивакой. Которую Ушивака не замечает вообще. Лев до сих пор молчит.
— Ладно, Левушка, разрешаю говорить, — сжаливается Яку.
— А какого хрена ты вообще запрещаешь моему хранителю разговаривать? — Куроо таки находит, на кого слегка пустить пару. — Левушка, говори сколько хочешь, не затыкаясь, я разрешаю.
— Ой, его щас порвет на истории из детства, где он с велика пизданулся и в крапиву улетел, вот оно тебе надо?
— А может мы Ямсу слово дадим, не? — прерывает их Тоору. — Мне вот очень интересно, что за демон во мне полазал.
Ямагучи стремительно краснеет вместе с ушами, сначала пару раз извиняется, потом все же удивляется до конца, и сам-то поверить не может в то, что сейчас Ойкава говорит.
— Демон? Какой демон?
— Тадаши, ты серьезно не понял, что призвал демона в Ойкаву тогда? — очередь удивляться передается Иваизуми.
— Какой кошмар… — оседает на пол Ямс и чуть ли не попадает на осколки.
32 дня назад.
Ямагучи достает с верхней полки большую тяжелую книгу заклинаний, но неловко оступается, разворачивается кругом, и всем весом книги с размаху припечатывает ею Хаджиме по лицу. Ойкава начинает злостно посмеиваться, но лицо Хаджиме мрачнеет с каждой секундой все быстрее и быстрее, явно не предвещая что-то хорошее. Ямс стремительно краснеет, лепечет извинения и спешит ретироваться на кухню.
— А ну, стоять, — ловит его Ойкава. — Сначала барабашка.
— Ойкава, ты же понимаешь, что ты придурок, а барабашки нет?
— Ива-чан, ну там же что-то гремит!
— В башке у тебя гремит, хотя удивительно вообще, — Иваизуми легонько стучит кулаком по лбу Тоору. — Там же пусто.
— Ива-чан! Вот сейчас Ямс мне изгонит барабашку, и все хорошо будет, — уверяет Ойкава.
— Блять, да лучше бы тебя твои ебучие инопланетяне лет в тринадцать забрали.
— Выкуси, НЛО существует, я тебе видос даже показывал.
— Даже я знаю, что это тупой монтаж, там даже НЛО твое криво обрезано и инопланетяшки карикатурные.
— Тебе-то откуда знать, ты ж этот, как его, — Тоору задумывается. — Миллениал, во!
— Зато ты дохера прогрессивный, в барабашку веришь.
Ямагучи тем временем с высокой скоростью листает странички книги в попытках найти то самое, нужное заклинание для барабашки, и вроде как даже находит его, но отвлечь этих двоих друг от друга просто нереальный подвиг. Если честно, Ямс вообще не уверен насчет существования заклинания против барабашки. Потому что Иваизуми прав — барабашки действительно не существует. Но раз Тоору просит…
— Я начинаю! — чересчур громко выдает Тадаши, на что Хаджиме слегка морщится и отходит в сторону.
Экзорцист чертит круг краской, намешанной с хер пойми чьей кровью, ставит в него ничего непонимающего Ойкаву, начинает читать заклинание с книги, повторяя три раза. Чувствуются волны какой-то потусторонней энергии вокруг, как они накаляются и электризуются, что кажется — дотронься рукой и тебя вывернет наружу двести двадцать. Но все хорошо. Волны отступают, Ямагучи заканчивает читать. Хаджиме удивленно смотрит на Тоору.
А Тоору ухмыляется, смотрит прямо на Тадаши, как-то странно подмигивает и спрашивает:
— Почему ты тут один? Меня ждешь?
Ямагучи вновь заливается краской.
— Тоору, ты чего?
Ойкава вскидывает брови, напыщенно фыркает в сторону, бормочет под нос какую-то ересь и направляется на выход. Хаджиме прощается со смущенным Ямсом и следует за ним. На улице Ойкава пытается быстрым шагом отойти от Иваизуми, но тот все равно догоняет и хватает за воротник.
— Ты че тут забыл, демон? Уходи.
— Нет.
— Почему? — Хаджиме искренне удивляется, ему впервые так грубо отказывают, еще и без тени страха.
— Ну дак я не хочу потому что, — скалится демон-с-лицом-Ойкавы, хлопает ладонями и испаряется для Хаджиме.
И больше Иваизуми Хаджиме, ангел-хранитель Ойкавы Тоору, не видит его в этом мире.
Ойкава шлепает дальше по городу, по-королевски осматривается вокруг, как будто бы весь этот мир, дома, асфальт и его крошки принадлежат только ему и никому больше. Он пытается что-то начитать себе под нос, но получается коряво. К нему подскакивают два парня: рыжий и пониже, темненький и повыше, оба с маленькими витиеватыми рожками на голове.
— Тсукишима! Вот ты где!
— Че ты там напеваешь, опять сочиняешь?
— Да, — уверенно отвечает Тсукишима в теле Ойкавы.
— В честь чего? — спрашивает Кагеяма.
— Он меня не узнал, это пиздец.
— Тебя никто кроме нас и не узнает, — угрюмо оглядывает его Тобио, мягко намекая на внешний вид.
— Это неважно, это лирика, — и продолжает дальше сочинять что-то шепотом.
Спустя минуты три Кей устает сочинять, и они втроем придумывают великий план повеселиться. Хината в восторге пищит, что это самое крутое, что они придумывали, Кагеяма много размышляет в голове и представляет картинку, Тсукишиме вообще поебать, ему лишь бы поднасрать кому-то. Потому что настроение дерьмовое — Ямс его не узнал, и ничего классного не сочиняется само по себе в голове. Мимо проносится какой-то мужик.
— Вот ему поднасрем, — Кей ни разу не сомневается в своем выборе.
— Почему ему?
— Прическа дебильная, значит тупой, а значит, точно поведется, — кивает Тсукишима и они следуют за тупым мужиком с дебильной прической.
Они узнают, где он живет, как его зовут и садятся прямо возле его дома строчить письмо. Придумывает текст Кагеяма, записывает под его диктовку Хината. Кей уже представляет, какой пиздец они там вдвоем накатали, хотя че взять вообще с демонов, у которых ноль целых пять десятых клетки мозга на двоих поделено. Поэтому он просто надевает кепку для неузнаваемости, берет их письмо и уверенно шагает в сторону дома. Отдает какому-то другому странному тупому мужику конверт и стремительно уходит. Главное, что обращение написано.
Дальше они готовят комнату, пичкают холодильник стащенной откуда-то едой, по подсчетам Кея должно хватит на тридцать дней — и кто такую глупую идею только организовал — запечатывают окно, наносят печати на дверь. Честно, печати только Кей умеет ставить, потому что он рангом демон повыше, чем эти два оболтуса. Экзамен как-то раз сдал, и теперь умеет немного больше, чем Хината и Кагс.
Кагеяма, запахнутый в капюшон, встречает далеко не того тупого мужика с дебильной прической. Но в этом случае Бокуто им кажется еще более тупым мужиком и он отправляет его в эту комнату. Тсукишима запечатывает дверь, и они довольно съебываются с места преступления. Главное, напоминалку поставить. Морить-то этого чувака в планы явно не входило.
И конечно же они все втроем благополучно забывают про Бокуто Котаро.
сейчас.
— Так, все, призывай его сюда давай, — настаивает Хаджиме.
— Но я не уверен, что получится, — мнется Тадаши, — да и зачем его призывать, у нас ведь…
— Призывай его!
Бедному Тадаши даже не дают договорить, он снова краснеет, изливается извинениями, быстренько чертит краской с кровью круг на полу и сбивчиво читает заклинания, несколько раз начиная заново. Суга видит его обеспокоенность и волнение, подходит сзади, кладет руки на вздрогнувшие плечи и начинает успокаивать. Мол, не ссы в трусы, Яма-чан, все щас будет заебись, изгонять-то знаешь как? Ямс не знает. Ну это и неважно, потом разберутся.
И все-таки у Тадаши получается призвать конкретно Кея. Тот сидит, развалившись на полу внутри круга, в собственном обличии, ухмыляется и поправляет очки.
— Это же ты, Тсукки! — удивляется Ямагучи.
— Узнал, наконец! — Тсукишима встает и пытается выйти из круга, но защитный барьер шлепает его по рукам. — А как выйти-то, епта? Ямс, сними эту штуку.
— Я не умею…
— Вот он, грязный воришка моего прекрасного тельца! Признавайся, че делал с ним! — подскакивает к барьеру Ойкава и начинает махаться кулаками, пока сзади его сдерживает Хаджиме и клянется отправить того в Преисподнюю.
— Мы его к себе не возьмем, он там вонять будет, — отказывается от Ойкавы Кей.
— Да ты вообще охуел, что ли?!
— Воу, впервые слышу мат Тоору, — присвистывает Куроо.
— А когда вы встречались, разве тоже не слышал? — удивляется Хаджиме.
— Что?! Куроо, ты встречался с Ойкавой? — вслед ошарашенно спрашивает Акааши.
— Кейджи, это было давно, и это было ошибкой…
— Куроо, ты, блять, охуел? Ива-чан, отпусти меня! Я начищу морду этому мерзавцу! — Тоору смешно трясет ногами в воздухе, будучи прижатым крепко к груди Иваизуми.
Суга пытается остановить суету, но у него не получается, потому что он сам незаметно вливается и начинает шуметь громче всех. Лев до сих пор не разговаривает, потому что он тратит все свои силы на переваривание происходящей вокруг информации. Вакатоши сдержанно покашливает, но никто этого не замечает. Потому что кто-то вдруг вспоминает Дайшо Сугуру.
— Охренеть, Куроо Тетсуро, чего я еще о тебе не знал? — поворачивается к нему Акааши, а сам Куроо только и рад послушать его голос, потому что он чертовски долго не слышал, как разговаривает его любимый Кейджи. — Ты еще и с Сугуру встречался?
— Что?! Нет! — перекрещивается Тетсуро. — Не напоминайте мне про этого ублюдка, я после того, как повелся на его ебучую финансовую пирамиду, а он сам съебался с деньгами на Багамы, вообще слышать ничего про него не хочу!
Ойкава успокаивается, Хаджиме его отпускает и наклоняется к Кею.
— Где Бокуто?
— Не скажу.
— Почему ты не скажешь? — Хаджиме придвигается все ближе, а тому вообще кристаллически поебать.
— Ну дак не хочу, дядь.
Ямагучи смотрит по сторонам, неловко спотыкается, извиняется перед своим же ковром, подходит поближе к барьеру и просит:
— Тсукки, ну пожалуйста, скажи адрес.
И тут случайным образом, Кей, который на самом деле вообще забыл этот ебучий адрес, вспоминает его, конечно же рассказывает Ямсу на ушко, тот аккуратно передает всем. И все только ахуевают — что за магия у этого экзорциста! Разболтать такого демона уметь надо.
— На двери той печати, их снять только ты сможешь, Ямс, пошли, — просит Яку.
— Хорошо, идем, — соглашается Тадаши и разворачивается к Кею, — я вернусь скоро, подожди немного, пожалуйста!
Кей кивает и весь скоп уходит из дома.
Когда они прибывают к месту назначения, из двери раздаются нечеловеческие звуки. Очевидно — это Бокуто. Куроо подбрасывается к двери, стучит ему и кричит:
— Бро! Мы тут, держись!
— Бро-о-о! Я не могу, но я держусь, клянусь! — раздается изнутри.
Тадаши внимательно разглядывает печати на двери, раскрывает книгу и пытается найти что-то подходящее. На фоне Куроо снова подходит к Акааши, начинает его обнимать, целовать в щеки, а Кейджи такой, он ведь тоже соскучился все-таки, не может перед ласковым Куроо устоять, и все же прижимается к нему, кладет голову на плечо, беззвучно прощает хуй пойми за что, но так насрать, потому что всем радостно — они и вправду затрахали всех присутствующих своей ссорой.
Лев тоже лезет с обнимашками-поздравляшками, но Яку его одергивает и велит не портить момент людям. Суга заливается слезами, тут тоже неясно — то ли от чая до сих пор его так прет, то ли от умиления. Хаджиме и Ойкава стоят над Ямсом, не поторапливают, но их присутствие спиной ощущается, да мурашки под кофтой табуном проползают. Вакатоши помогает найти ему нужную страницу, к книге не касаясь — ангелам не положено трогать такое.
Ямагучи внимательно читает заклинание, но начинает с ничего волноваться, сбивается на третий раз и открывается портал, из которого вылазят шальные кицуне. Они одинаковые — близняшки, в человеческом облике, просто чувствуется эта их энергетика.
— Ойкава придурок, накаркал, вот тебе и нечисть нарисовалась, — бормочет Хаджиме.
Кицуне меняются местами, начинают бегать вокруг них, порываясь кого-то укусить, но вдруг из портала вылазит сам Кита Шинске.
— Ого, кто нас почтил! Здравствуйте, руку жать не буду, — говорит Хаджиме.
Кита сдержанно улыбается ему, хватает за шиворот неугомонных кицуне и уходит обратно в портал, попутно извинившись за недоразумение. С Ямса будто бы третий пот уже сходит — столько раз за день накосячить уметь надо, дома придется еще долго дней и ночей оттачивать мастерство. Но все-таки у него получается. Измученный Бокуто выползает из комнаты на четвереньках, следом за ним не менее измученный Сатори.
— О! Вакатоши-кун! Здравствуй, давно не виделись!
— Действительно, давно, Сатори.
Все присутствующие странно переглядываются, до них доходит не сразу, что Сатори и есть хранитель Котаро. Но, впрочем, какая разница, если Бокуто наконец-то все-таки вышел из этого кошмара. Бокуто бросается на всех-всех-всех со слезами, обнимает вообще каждого, даже перепуганного Ямагучи, которого видит впервые в жизни, и который от страху переебывает ему этим заклинательским талмудом. Бокуто вовсе не обижается. Бокуто предлагает:
— Ребят, так чаю хочется, пипец просто!
— Нет! — рявкают все хором.
Заебал этот чай за сегодня.
***
Ойкава просыпается от шороха. Он вскакивает с кровати, босиком, накинув только одеяло на плечи и закутавшись в нем, шлепает по полу. Из комнаты не выходит. Звук слышится с кухни.
— Ива-чан! — громким шепотом Тоору зовет его.
Иваизуми с хлопком появляется, складывает крылья и недовольно спрашивает:
— Ну что такое, Ойкава?
— Я же тебе говорю, там шароебится кто-то! А ты мне не верил, Ойкава ты дебил, Ойкава ты идиот! Послушай!
— Зачем я буду слушать, пойдем посмотрим.
— Ты первый иди!
Они медленно заходят на кухню, и от этого странного шороха у самого Иваизуми уже тоже начинает подсасывать под ложечкой. Как ни крути, а момент и вправду накаляющий. Ойкава подхватывает сковородку. Окно открыто, шторы развеваются ветром. Тоору точно помнит, что закрывал его.
Ойкава видит периферийным зрением человека, сидящего на столешнице, вскрикивает, замахивается сковородкой, но сразу же опускает ее:
— Ты че тут делаешь?
— Ой, приветик! А я это… Дома перепутал.
Суга сидит на столешнице, с удовольствием хомячит Ойкавино кокосовое печенье, болтает свешенными ножками в воздухе и делает вид, как будто бы все так и надо.
— Что значит перепутал, Суга? Ты через окно залез сюда! — Тоору возмущенно трясет сковородкой.
— Ты опять мухоморы свои варил? — настороженно спрашивает Хаджиме.
— Я и вам чуть-чуть принес, — весело отвечает Суга и достает пакет с вареными мухоморами.