Archive of Our Own

сентябрь 2012.

— Да это прикол какой-то что ли? — взвывает Тоору и поднимает руки к небу. — Вот вечно мне не везет!

Крупные капли с легкими шлепками разбиваются об его лицо, стремительно стекают по телу, заставляют одежду намокнуть и прилипнуть намертво, делая его силуэт значительно меньше. Волосы так же быстро темнеют, прическа больше не модная, становится невнятной и несуразной — а какой смысл сейчас вообще думать о ней, если ничего не разобрать в бывшей укладке.

— Это Питер, че ты хотел, — фыркает Хаджиме и с грустью смотрит на промокшую насквозь сигарету.

— Ты правда не понимаешь? — Тоору разворачивается и пялится так неверяще, будто тот сейчас про надвигающийся метеорит говорит. — Меня прокляли!

— С чего ты взял?

— Я уверен, это проклятие, — он качает головой, безуспешно пытается накрыться рюкзаком, хотя зачем, бесполезно же уже. — На автомат выйти никогда не получается, ни одного выигрышного лотерейного билета, дождь сегодня полил, а вишенка на торте — все проебанные конкурсы на репост.

После конкурсов на репост Хаджиме не может сдержаться и закатывает глаза с глубоким уставшим вздохом. И как еще объяснить этому чудаку, что пропуск сессий за счет автомата не является чистым везением, лотереи всего лишь разводняк для лохов, а постоянно хлещущий дождь после окончания их пар — чисто питерская фишечка?

— И кто же тебя проклял?

— Не знаю… Прикинь, если родовое? Я в шоке. Надо у мамы спросить будет.

— Чтобы она точно больше не сомневалась в том, что сын у нее — идиот?

Они вместе ходят домой из универа, потому что живут рядом совсем, практически соседи, в своем дворе пиздюками еще познакомились. Ойкава никогда не забудет историю, как шестилетний Хаджиме ебанул ему пластиковым ведерком по голове за то, что такой же шестилетний Тоору сел на его самосвал и проломил жопой. Крик стоял истошный. А в итоге-то — ничего такого, вон, до сих пор дружат.

Учатся на экономическом, хотя кто-кто, а вот Тоору вообще не умеет деньги считать. Умеет Хаджиме, да подтягивает его по учебе частенько. А еще вопросом задается, почему же Тоору экономический-то выбрал, если в цифрах не смыслит нихера. Тот отвечает — модно так сейчас.

— Нашел!

— Приключения на свою пятую точку? — Иваизуми недовольно поворачивается к Ойкаве, который успевает под проливным дождем нарыть что-то в своем пятом айфоне. Тоже модно, кстати.

— Да нет же, вот, гадалка! — Тоору довольно тычет в лицо экраном смартфона, на котором все равно ничего не видно из-за хлещущей воды.

— Какая в пизду гадалка, придурок?!

— Гадалка Суга, снятие порчи, приворот, отворот, гадание на таро, белая и черная магия, разговор с мертвыми, ритуалы, — бормочет Ойкава, озвучивая объявление, — еще и дешево!

— Тебя как ребенка разведут.

— Да с чего ты взял? — возмущается Ойкава, топчет ногой по луже и ловит грязь лицом. — Блин! Нет, вот знаешь, я же случайно наткнулся, просто реклама пришла, это вот судьба, понимаешь? Всевышние силы чувствуют, что мне нужна помощь!

— Лучше бы всевышние силы тебе отправили рекламу развивающего центра для слабоумных.

— Это зачем еще? — подозрительно косится Тоору.

— Как зачем? — Иваизуми уже устает удивляться, да тут и нечему. — Развиваться, Ойкава, развиваться.

Ойкава лишь отмахивается от него и сохраняет номер в телефонной книжке. Вот дойдет до дома, позвонит этой Суге, а та ему порчу махом снимет. И тогда уж точно у Ойкавы будет все получаться, он обязательно выиграет этот конкурс репостов, неважно какой, хоть какой-нибудь уже, и докажет себе, что он не невезучий чмошник. И Хаджиме докажет. Обязательно.

Но когда Тоору доходит до дома, то встречает его болтовня РЕН-ТВ от не выключенного с утра телевизора. Тоору так и засел на диване — со спущенными штанами, ненабранным номером гадалки, и с завороженными глазами. Он вообще такой впечатлительный мальчик, сидит и правда верит в то, что Кыштымский Карлик Алешенька действительно существует. Ойкава уже раз в шестой смотрит этот выпуск, который безбожно крутят каждые три месяца по телеку, и все никак не может насмотреться. Говорит — любимая история.

Документалки по РЕН-ТВ — отдельный прикол. Кто бы что ни пытался втолковать ему, он все равно продолжает искренне считать, что инопланетяне, барабашки, экстрасенсы, да даже тот же Алешка — все чистая истина. Хаджиме говорит, что Алешка тут только Ойкава. Но Ойкаве как-то насрать, потому что по РЕН-ТВ показывали неопровержимые доказательства и интервью с той самой бабушкой, которая приютила карлика. Бабушка — хорошая, Хаджиме — злючка. И Фома неверующий. Так-то!

Сугавара Коуши — довольно-таки подозрительный питерский элемент. Он не то чтобы какой-то особо опасный человек, вовсе нет. Просто своеобразный. И вот сейчас — сидит на подоконнике, курит в открытое окно, бормочет что-то вслух с книги, а на лице ни единого напоминания о том, что было вчера. Хотя, как сказать, ни единого… Разве что, все лицо целиком — уже как напоминание.

— Новые экономические условия, при которых прежние черты личности становятся бесполезными. Люди стремятся действовать в соответствии со своим складом характера…

— Братан, ты вообще спишь когда-нибудь? — в комнату заходит помятый Куроо.

Помятый во всех смыслах этого слова — по его физиономии будто бы прошлись затупленной газонокосилкой двадцать раз туда-обратно. Суга поверхностно смотрит в ответ, недовольно щелкает штангой на языке, и продолжает, словно мантру, бормотать дальше чтиво неизвестного характера.

— Иллюстрирует структура личности прежнего среднего класса, особенно в странах с жёсткой классовой обособленностью, таких, как Германия. Добродетели прежнего среднего класса — экономность…

— Я домой пошел, дверь захлопну, — Куроо, не дожидаясь ответа, машет рукой в пустоту, хватает сумку с пола и уносится прочь.

Вчера была маленькая тусовка у Суги дома — куча непонятных людей разной масти, литры сомнительного алкоголя, чересчур завышенные децибелы и возмущенная крикливая соседка, а также провалы в памяти. К сожалению, не временные. Куроо совсем ничего не помнит и даже не знает — радоваться этому или нет.

Во дворах-колодцах катастрофически не хватает свежего воздуха, Тетсуро направляется к узкому проему, выходит к дороге, лицо обдает резким ветром. Он морщится с непривычки, вспоминает, как спрашивал у Суги, хорошо ли тому вообще живется в квартире, где окно выходит прямо на окно дома напротив. Суга ответил: «Да я вообще из деревни, блять, приехал». Никто, кстати, так и не знает, что же там за деревня такая, в которой штампуют удивительных людей, подобных Суге. Или же он и вправду один такой — бесподобный?

Суга живет на Петроградке, в одном из самых глубоких колодцев Питера. Вроде бы — прикольно так, пахнет величественной историей. А вроде и задохнуться можно. Там присутствует крайне сумрачная мглистая атмосфера безнадежности и унылости. Мрак, короче.

Сам Куроо живет через малую Неву от него, на Ваське, и двор у него чуть получше, смущает лишь надувной детский бассейн у парадной. Но это уже так — правки жильцов. Все равно бассейн скоро уберут, как дети наиграются. Квартира своя — в отличие от Суги, который снимает — уютная, Куроо вообще не жалуется. Он ее сам обставляет, под себя. В углу родной фендер стратокастер, на стенах плакаты с рок-группами, на пороге несколько пар красных конверов. Красные конвера — отдельный прикол. Такие ублюдские только Куроо носит. А еще совсем не вписывающаяся сюда хрусталь за сервантом.

Сейчас лишь два желания — сходить в горячий душ и еще раз проспаться, но уже в комфортной домашней обстановке. Воскресенье же, что еще делать? А вечером можно и ребят позвать, в настолки под пивасик порубиться. И мучащее похмелье отходит на второй план — давно не виделись, все-таки, целых дня три, ничего не сможет остановить теперь от этой идеи.

Сон снится странный: олени бегут по следам, пытаются забодать своими огромными раскидистыми рогами, пробить насквозь копытами, а сам Тетсуро ползет на четвереньках по лесу в замедленном действии, никак не может вырваться и убежать от них. Просыпается лишь тогда, когда у одного из оленей все же получается с разбегу прыгнуть на его спину, и…

Слава Богу, дальше ничего не происходит. Тетсуро резко раскрывает глаза. Над головой — только потрескавшийся потолок. Куроо медленно встает с кровати, ищет рукой телефон на столе и набирает номер Бокуто.

— Дружище, здоров! — громогласно приветствует в трубку Котаро, на фоне слышится жужжащий шум, громче даже чем сам Котаро. И это действительно пугает.

— Че у тебя там?

— Стиралка общажная, прикинь!

— Стиралка? В общаге? Ты точно в общаге?

— Вообще, сомневаюсь, но… — Бокуто переходит на шепот. — Вроде да?

— Понял, пригоняй сегодня ко мне, в монополию порубимся, — весело начинает Куроо, но потом, прочистив горло, добавляет потише, — и Кейджи с собой бери.

— Возьму, конечно возьму.

Куроо откидывается обратно на подушки, беззвучно что-то победно прокрикивает, показывает кулак в трещину на потолке, и возвращается к телефонному диалогу, в котором Бокуто уже раз пятнадцать успел что-то спросить.

— Во сколько? Эй? Ты там чего? Уснул что ли? Или обоссался от счастья?

— Все и сразу.

— Неужели из-за меня?!

— Из-за тебя, из-за тебя! В семь нормально?

— Зачетно.

Тетсуро скидывает звонок, обводит взглядом хрусталь за стеклом. Прикольная хрень, только непонятно — для чего она вообще нужна? Выкинул давно бы, или продал кому-нибудь за полцены, да бабушкин сервиз, жалко. Надо сходить в магазин. И Мори позвонить еще.

А потом — наступает вечер. Приходит Бокуто, Яку со Львом, Акааши заходит следом. Нет, заплывает. Суга отказался — говорит, сегодня встреча важная. Он там давно мутит че-то с каким-то колдовством, они особо не лезут — не разбираются. Суга вообще удивительный человек. Чем он только не помышляет — легче перечислить все, к чему он еще не успел приложить свою лапу.

Они располагаются на полу. Акааши садится прямо напротив Куроо. А у Куроо сердце вниз ухает, когда тот, как бы невзначай, кидает взгляды на него, совсем случайно, вовсе не специально, скользит своими невероятными глазами мимоходом, сразу же отводит — будто бы просто осматривает обстановку. Хотя, почему будто бы — так оно все и есть. И плевать, что был здесь Акааши раз триста уже, если не больше. Акааши Кейджи ведь незачем смотреть на него прямо. Пристально. Вовсе незачем. Куроо молча протягивает ему банку пива. Акааши кивает головой и берет.

Куроо пытается собраться. Все попытки, если честно, бесполезны. Акааши с шипящим звуком открывает жестянку. Куроо не пялится. Пробует не пялиться. Не получается. Акааши всегда выглядит восхитительно, даже в этой потрепанной безразмерной футболке, потертых голубых широких джинсах, даже если только вышел с общаги и совсем не успел собраться. Даже если небрежный — он выглядит только что сошедшим с обложки какого-нибудь французского журнала. Куроо лишь позволяет себе мимолетно представить, как хорошо бы смотрелись на Акааши его собственные футболки. С утра. И все-таки отворачивает голову в сторону Яку.

— Как дела-то у вас?

Яку искоса бросает взгляд на Льва. Немного мрачнеет, возвращает взгляд на Куроо — тот уже понимает, что спросил зря. Мориске ухмыляется, совсем не по-доброму.

— А как у нас еще могут быть дела? Лев! Напомни-ка, пожалуйста, что ты, блять, сделал утром?

— А? — Лев пытается притвориться невидимым, но увы, не получается ровным счетом нихуя.

— Чайник на плиту поставил, — невинно продолжает Яку. — Электрический, сука.

Куроо с сожалением кивает головой Льву, мол, брат, держись, Бог с тобой, хотя вряд ли Бог ему вообще поможет в такой ситуации. Яку, так-то, человек интеллигентный, тот самый — коренной Петербуржец. Но человек он вдобавок ко всему еще и вспыльчивый, так что частенько в его грамотно поставленной аристократичной речи можно наткнуться на весьма не аристократичный отборный словарный запас с редчайшими русскими матами, которые тот может генерировать на ходу. Это и вправду удивляет. Суга шутит иногда, что Яку можно туристам показывать вместо питерских экспонатов.

— Я же не специально…

— Еще б ты специально, — Яку ведет бровью, смотрит на Льва, который притухает в секунду.

— А с чайником-то че?

— Приварился к плите, хочешь, фото покажу? Это пиздец.

Яку достает телефон, с энтузиазмом копается в галерее, показывает фотку, на которой чайник снизу растекается пластиком и тянется от конфорок, подобно сыру на дорогой пицце. Искусно, ничего не скажешь. Даже доебаться не к чему. Ну, разве что, к самому факту существования фотографии.

— Это реально пиздец, — со знанием дела говорит Бокуто. К нему все синхронно поворачиваются. — Ну, у меня такая же ситуация была.

— Почему я не удивлен?

— А отскабливать как будете? — Акааши разглядывает фото со всех углов, будто бы ему действительно интересно, как так получилось.

— Не знаю, как Лев отскабливать будет, — хмыкает Мориске. — Вон, у Бокуто спросит совета, да, Левушка?

— Ага, — неуверенно соглашается Левушка.

— Дак у меня так все и осталось на плите, я ничем не помогу, — отмахивается Котаро.

— Мы до сих пор ходим в другой блок пользоваться плитой, — укоризненно напоминает Акааши.

Тетсуро роется в шкафу и не может найти монополию. Возможно, на одной из тусовок, кто-то коварно и подло стащил ее. Но тут взгляд натыкается на колоду карт для мафии. Он цепляет ее пальцами и разворачивается, глядя на друзей, рассевшихся кругом.

— Мафия? Нас же пять, — Лев обсчитывает еще раз каждого пальчиком, а потом кивает самому себе и снова говорит, — ну да, пять.

— А без ведущего пробовали играть? — спрашивает Тетсуро.

— Слушай, ты хитрожопый такой, тебя легче завалить в самом начале, и то — воскреснешь чудесным способом, — Яку напрочь отказывается играть в мафию. Тем более с ним.

Когда они в последний раз играли в мафию, то после этого с Куроо никто не разговаривал недели полторы уж точно. Он тогда эффектно наплел, обставил всю ситуацию так, будто бы это невинный Лев изначально вешал всем на уши, а сам Куроо вообще не при делах. В итоге Яку со слезами на глазах попросил прощенья у тоже плачущего Льва, убил его, а затем вскрылось, что мафией все время был именно Куроо. Это было жестоко. Так что его игнорили вполне заслуженно.

— А я нашел монополию, — кряхтит Бокуто откуда-то из-под кровати.

— Вот это другой разговор, — поддерживает Мори.

— Ах, ну да, разосраться всем вместе в монополии гораздо лучше, чем в мафии, — фыркает Куроо.

— В том-то и дело, что хотя бы всем вместе, а не с тебя одного ахуевать.

Оправдав ожидания, они — действительно все пересрались в этой игре, помирились, потом еще раз пересрались — открывают еще по баночке пива. Акааши встает из круга и движется к балкону. Куроо идет следом. На балконе прохладно, чувствуется запах сырости, снова идет дождь. Монотонное биение капель об стекла успокаивает мысли.

Но мысли в голове Куроо никогда не смогут найти свой штиль в присутствии Акааши.

— Как дела?

Кейджи ведет бровью, усмехается и поворачивается к Куроо полностью. Он курит какие-то новые тонкие шоколадные сигареты, от них приятно пахнет табаком, и они вовсе не похожи на крепкие тетсуровские мальборо, от которых порой даже тошно становится.

— Серьезно?

— А почему нет? — делает вид, словно все нормально, так и задумано. — С каких пор интересоваться делами стало несерьезным?

Акааши ничего не отвечает. Растерянно дергает плечом и достает из пачки сигарету.

Куроо поджигает сигарету Кейджи спичками, затем себе. Честно? Он бы отдал все за то, чтобы всю свою жизнь поджигать спичками сигареты для Кейджи. А лучше — отдавать огонек от своей. Близко чтобы, лицом к лицу. Видеть в мельчайших подробностях, как искры начинают медленно испепелять бумагу с табаком. Видеть в мельчайших подробностях каждое изменение эмоций в глазах напротив. Пробовали так когда-нибудь? О, в этом есть своя романтика.

С улицы раздается шум проходящих под окнами молодых людей. Осень, сентябрь, даже не смотря на льющие дожди, все выходят из своих домов, чтобы погулять вечером после напряжного учебного дня. Куроо прекрасно понимает, что выглядит сейчас полным придурком. Но ему так насрать на все эти тонкости. Потому что придурком он выглядит только рядом с Акааши Кейджи.

Акааши затягивается, наблюдает, склонив голову чуть влево, к окну. Как будто знает, что Куроо не может оторваться. Как будто специально пристально следит своими изумительными бирюзовыми глазами за каждым действием рядом. И все это «как будто» — лишь в голове самого Тетсуро. Ненужное, надуманное, никчемное и жалкое.

— Встретимся завтра?

— Все вместе?

— Вдвоем.

— Нет.

Тетсуро многозначительно хмыкает — а на что он, собственно, рассчитывает? На балкон врывается ураган под именем Котаро, суетится и кричит о нанесенном вреде и так давно прогнившим молодым легким. Интересно, знает ли Котаро о том, что легкие гниют далеко не от нескольких пачек крепких мальборо. Они гниют от металлических ноток в радужке, излучающих холодность и безразличие, и не дают ощутить ни одного глотка воздуха в себе. Стоит только обратить внимание — и вот, ты учишься дышать заново. Раз за разом, после каждого столкновения взглядами. Потом наступает черед понимания — незачем учиться дышать, если можешь растерять все старательно обретенное умение в ближайшем времени.

— Ребята, все в дом, все в дом, мы скучаем, — зазывает Бокуто. — Эй, подтвердите!

— Не подтверждаем, — слышится голос Яку.

— Мори сучка, — констатирует Куроо, а Бокуто с ним охотно соглашается.

Уже поздно, все расходятся. Пиво отлично снимает дичайшее похмелье Куроо, и можно довольно ложиться спать. Завтра, все-таки, на учебу. Бокуто вертит на пальце ключи от жигуля, Акааши накидывает на себя теплую кофту, Лев помогает Яку напялить серое клетчатое пальто, Тетсуро не может удержаться от смешка:

— Ебать, тебе только монокля в глаз не хватает.

— И это мне говорит недочеловек с эмарьской прической.

— Две тысячи седьмой уже ушел, но из меня еще не вышел! — гордо заявляет Куроо, откидывает со лба челку и смотрит сверху вниз. Яку кривится и требует:

— Лев, подсади меня на плечи!

— Зачем это? — от того, как часто хлопает сейчас глазами Лев, кажется, можно и взлететь.

— Тоже хочу на эту мразоту сверху вниз посмотреть. Уверен, оттуда он кажется еще хуже.

— Да нормально вроде.

— Лев, ты в чьей команде вообще?

— Спасибо, Лев, — признательно кивает головой Тетсуро.

— Все, в следующий раз встречаемся обязательно с Сугой! — молится Бокуто.

— С ним-то мы точно здесь кратер оставим вместо квартиры.

— Вы забыли негласное правило нашей компашки? — спрашивает Куроо и ловит удивленные взгляды. — С Сугой только у Суги, он хотя бы в своей хате ведет себя сдержаннее.

Бокуто целует Куроо в обе щеки, предлагает всех подвезти, и они направляются к выходу. Тетсуро перехватывает взгляд Кейджи, машет ему рукой, ловит слабую улыбку, отпечатывая ее в памяти, каждую секунду — намертво в мозг. Закрывает дверь за ними, подбирает пустые банки, складывает ебучую монополию на место.

С Кейджи вообще забавная ситуация. Бокуто еще со школы знаком с ним, вместе учились. А потом и Куроо познакомился с ним. И сразу же провалился. В своих чувствах. Раньше он думал, что невозможно так — взять и влюбиться с первого взгляда. Думал до встречи с ним. Затем пошли короткие обмены смс-ками, серьезные вопросы, ответы на которые всегда были до кошмарного дежурными. Заготовленные скрипты на все случаи жизни. В ход пошли глупые подкаты — там уже Кейджи расчехлял свой арсенал дерзких и искрометных «от-ворот-поворотов». Дальше Куроо откопал его страничку в ВК, отметил, что у них схожий вкус в музыке, скинул несколько песен. Сообщение осталось без ответа. На встречи только вдвоем Акааши просто не соглашался. Несколько раз они все же виделись лишь наедине, но то было по учебе — Куроо помогал ему, так как они с одного направления, просто Акааши на курс младше. Так и повелось, что Куроо теперь слишком уж часто собирает у себя дома компании для чего душе угодно. Акааши только так приходит. Года два уже.

— Итак, что же привело вас ко мне?

Ойкава подозрительно косится на гадалку. Или на гадальца? Или как там вообще? Гадал? Ужас какой, почему это вообще парень?! В общем, не так себе все Тоору представлял. Но делать нечего — раз пришел уже, надо говорить.

— Понимаете, Суга, тут такое дело…

— О, можно просто на ты, — просит Суга. Он действительно молодой, видимо, ровесник Ойкавы. Либо же выглядит так, может колдовство какое-то, гадалка же, все-таки.

— Так вот, понимаешь, Суга, — начинает Ойкава во второй раз. — На мне проклятие. Наверное, родовое.

— Что за проклятие?

— Так это вы мне скажите! — Ойкава вновь сбивается на «вы».

Суга недовольно щелкает штангой в языке, бурчит что-то вроде ну и молодежь пошла нынче, а Ойкава в моменте припухает — неужели этому таинственному Суге действительно много лет?! Кстати говоря, на таинственного этот Суга совсем не похож. Разве что, своей шебутной энергией сбивает с толку. Не более.

— Сейчас мы все узнаем, — шепчет Суга и раскидывает карты на столе, потирая какой-то магический мячик. Или шар? Похуй.

Тоору недоверчиво ведет бровью, мол, ну давай, посмотрим. А потом Суга раскрывает рот и начинает рассказывать такие вещи, от которых сам Тоору следом тоже раскрывает рот, но уже в немом ахуевании от ситуации. Ведь все совпадает! Как же так! Нужно обязательно рассказать Хаджиме потом, потому что тот не верит во все магическое и так далее, а зря, между прочим.

— У тебя есть лучший друг, ты учишься в университете… — Суга проводит растопыренными пальцами над картами. — Учишься неплохо… Вижу семью, в этом городе родился…

— Да! Да, все так!

— Проклятия не вижу, — отрицательно вертит головой Суга, — но… Сглаз на тебе. Хороший такой сглаз.

— И что же делать?!

— Сейчас дам тебе кое-что, — Суга встает из-за стола и направляется к шкафчику, в котором начинает рыться.

Он принимает клиентов в квартире, обставлено все как-то странно. Как будто это было жилищем незаурядного хиппи, но никак не гадалки, которая снимает порчи и сглазы. Вместо дверей висящие шторы-веревочки, разноцветная и не сочетающаяся друг с другом мебель, отсутствие плиты на кухне. Да, они находятся сейчас на кухне. Ойкаве кажется, что в комнате дела обстоят гораздо хуже. И от этого немного воротит — Ойкаве совсем не по вкусу люди без вкуса.

— Держи, — Суга протягивает церковную свечку, Ойкава ее забирает и вертит в руках. — Идешь в университет, там будет парень, темненький такой, одинакового с тобой роста, почти. Хм, крепкий, широкий. Отличительная черта — родинка под губой. Зажжешь перед ним свечку, скажешь, чтобы извинился. Ждать извинений необязательно, задуваешь свечу, кладешь ему в руки и уходишь. Все понял?

Ойкава думает, что понял он ровным счетом нихуя. Ойкава говорит:

— Да, понял!

Он расплачивается с Сугой за сеанс, тот ему подмигивает, забирает деньги, а сам Ойкава ежится — это он че, заигрывает так что ли?.. В целом, времени думать об этом нет — нужно понять, что за темненький парень с родинкой из уника. Ойкава прощается и выходит из квартиры.

На следующий день он встречает этого парня с этой ебучей родинкой под губой. Ойкава тычет на него пальцем, кричит какие-то оскорбления, Иваизуми держит его и не дает вырваться, но Ойкаве все-таки удается, он подбегает, зажигает свечу, и требует:

— Извинись!

Парень озадаченно смотрит на него, Ойкава дует на фитилек, тот потухает, и свеча отправляется в чужие руки. Тоору довольно смотрит на недовольного Хаджиме, который молчит и даже не хочет спрашивать, что сейчас происходит. Ойкава надеется, что на этом вся его черная полоса в жизни должна, просто обязана закончиться. Но препод по финансовому праву опускает с небес на землю и говорит, чтобы Тоору уже начинал готовиться к зимней сессии, иначе не быть добру. И Тоору с протяжным стоном пробивает парту головой.

На выходе из университета срывается дождь. Ойкава смазанно прощается с Хаджиме, ведь ему в другую сторону. Не домой. К гадалке. Он садится в метро, едет, размышляет о том, что он вообще скажет, когда залетит к Суге домой и без предупреждения. И вот — ошарашенный Суга открывает двери, Ойкава теряется в словах на пороге, но быстро берет себя в руки и уверенно заходит в квартиру.

— Что-то случилось, Тоору? — хихикает Суга и чешет затылок.

— Случилось! Не сработал этот ритуал!

— Я сейчас разложу еще раз карты, спрошу у них совета.

Ойкава соглашается, смотрит на все манипуляции, что проводит сейчас Суга. Они сидят на том же месте, что и вчера. Под боком все тот же магический мяч. Шар. Суга вытаскивает четыре каких-то карты, тычет в них пальцами и говорит, что нужно просто провести еще один ритуал, и он ему конечно же поможет в этом. Ойкава кидает взгляд на карты, нервно сглатывает и решается на следующий шаг.

— Вообще-то, — начинает он, — я знаю, что значит эта комбинация карт.

Суга нервно сглатывает следом. Не такое развитие событий ожидалось, если честно. Он чешет затылок еще раз и думает, что выглядит сегодня, скорее всего, очень и очень тревожно. Но придумывать на ходу — его талант. А вдруг повезет?

— Знаешь, я на самом деле не договорил, ты прав. Карты сказали, что на тебя сегодня кирпич упадет. Прямо на голову.

У Тоору округляются глаза, он теребит лямку рюкзака и совсем не знает куда себя деть. Какой ужас, кирпич! Ему точно не посчастливится, надо что-то сделать с этим. Он не хочет умирать таким молодым. Красивым не место в гробу. Ему не идет сатин. И вообще, это немодно. Кошмар, сущий кошмар. Бред. Что же делать-то? Последнюю мысль он озвучивает, видимо, вслух. Потому что Суга сует ему в руки какой-то амулет с мухой внутри.

— Это твой талисман удачи. С ним хоть и немного, но будет везти. Будем лишь надеяться, что хотя бы с кирпичом повезет.

Бледный, словно полотно, Ойкава кивает, пребывая явно не в этом мире на данный момент, не замечает очередного подмигивания Суги и молча уходит. Плетется по лестнице, пропускает мимо ушей слова какой-то бабки, выходит из парадной, совсем не смотрит под ноги. А потом отскакивает вправо, шлепается в лужу жопой и верещит. В метре от него только что упал и раскрошился кирпич. И это правда пиздец.

— Божечки, нужно оставить в следующий раз Суге побольше денег.

Доезжает до дома, все как в тумане. И садится в очередной раз смотреть выпуск про Кыштымского карлика, параллельно делая маникюр. Нужно как-то успокоить себя. Свое везение видимо он всю жизнь копил ради этого момента. И это не могло не шокировать.

тем временем у Суги.

— А ты че делаешь? — Яку заходит на кухню сразу после того, как очередной Сугин клиент покинул квартиру. Желтые занавески в цветочек подрагивают от ветра. Суга смотрит вниз с окна.

— Кирпичами швыряюсь, — он беззаботно щебечет и похихикивает. — Слава Богу, не попал, пронесло…

Яку неодобрительно качает головой. Яку считает, что если бы Суга все же пошел учиться после школы, то у него было хотя бы чуточку меньше времени на занятия всякой ерундой. Но Суга говорит, что получение диплома не та вещь, которая ему нужна. И вообще, диплом — социальный конструкт. А такое нужно искоренять. И прочая лабуда из Сугиного рта. Его слушать дольше пяти минут так-то вредно. Начинаешь прислушиваться и размышлять как он. А это опасно.

октябрь 2012.

Тачка неожиданно — вполне ожидаемо — глохнет.

— О господи! — кричит Бокуто, и Куроо невольно морщится от превышения децибелов.

— Ты так удивляешься, как будто бы это корыто не в двадцатый раз за сегодня подохло.

Бокуто недовольно смотрит на него и начинает гладить руль, пришептывая что-то вроде «не переживай, малышка, этот плохой дядя вообще не про тебя». Пока Котаро чинит свой жигуль хрен-знает-какого года, Тетсуро вспоминает про незаконченную домашку, выключен ли утюг, закрыта ли дверь, да и вообще закрадывается мысль о том, что они как-то подозрительно долго едут в этот ебучий мак.

До мака, все-таки, они доезжают. Бокуто быстро делает заказ, озвучивая за двоих. Спустя минут пятнадцать он расстроенно смотрит в пакет.

— Братан, это пиздец.

— Да ну? Что такое, Бо?

— Я перепутал макчикен и бигмак, это трагедия, — сокрушенно говорит Бокуто. Его волосы поникают точно так же, как никнет сам хозяин.

— Действительно, трагедия, — соглашается Куроо. — Давай я отдам тебе свой бигмак.

— Нет! Что ты! Ты не должен страдать из-за моей глупости, братан, — вертит головой Котаро.

— Бери бери, я все равно давно хотел попробовать этот макчикен.

— Правда, Тетсу? — на его глазах, кажется, уже собираются слезы.

— Правда, Бо.

Когда они едут до дома — в голову Бокуто приходит очередная гениальная идея. Бокуто Котаро вообще человек-гений до мозга костей, и все его идеи обязательно должны — естественно, только по его мнению — спасти мир. И всегда, абсолютно всегда, этот человек-гений зачем-то начинает стремительно приводить все свои идеи в исполнение.

— Короче, я придумал, — начинает он. — Мы вдеваем нитки в иголки.

— Так, и?

— Иголка стоит два рубля, нитки три рубля, а иголка с ниткой десять, никто не хочет возиться и все охотно покупают! Пятьдесят процентов навара сверху, ты прикинь!

— Гениально, Бо.

— А то, Тетсу!

И страшно представить, кто первый попадется им на пути, пока Бокуто горит своим замыслом. Попадаются им первыми, кстати, Яку со Львом. Все вновь собираются у Куроо в квартире. Бокуто воодушевленно начинает впаривать это ноу-хау. Лев заинтересованно прислушивается, пока Яку подозрительно на него поглядывает.

— Да ты че? Прикольно, — восхищается Лев и дергает Яку за рукав, — давай купим, тебе же легче будет шить всякое!

— Левушка, мне легче будет шить всякое только если ты перестанешь это всякое рвать.

Они сегодня все находятся здесь только лишь потому, что у Льва ничего не получается в математическом анализе, а ему ну очень надо, и Яку слезно уболтал Куроо помочь с этим. Бокуто-то что, он даже не представляет, что такое математический анализ. Куроо ему на вопросы об этом отвечает только то, что матанализ нужно ебать в рот. Все равно Бокуто не изучает его. А это единственное верное действие к матанализу.

Разбираются они до полуночи. Слишком трудно, оказывается, Льву втолковать даже простые вещи, не говоря уже о самых сложных частях этой коварной штуки. У Куроо кипит мозг, у Яку закипают нервы, у Льва кипят пальцы от бесконечной писанины, у Бокуто кипят пельмени. Все, как надо, короче.

После полуночи Яку уже не выдерживает и говорит всем спасибо, ребята, но это бесполезно, мы лучше пойдем домой. Котаро учтиво вызывается их подвезти. Куроо закрывается.

Спустя минут пятнадцать раздается звонок в дверь. Куроо думает, неужели кто-то что-то забыл? Хотя он уже убрался дома, и такого не должно было случиться. Идет открывать двери и удивляется еще больше. Даже сказать нечего, слова в моменте теряются и не могут слиться в цельные предложения.

— Я опоздал?

— Кейджи?

— Возмутительно.

Акааши неловко спотыкается об порог в попытке зайти внутрь, Куроо только успевает поймать его, чтобы тот не шлепнулся на пол. Из початой бутылки вина разливается немного на пол. Не страшно. Сейчас, как-будто, уже ничего не страшно.

— Что возмущает тебя?

— То, что я опоздал.

— Для меня ты никогда не опоздаешь.

Акааши многозначительно фыркает, вкладывая в этот звук какой-то особый смысл, который Куроо никогда не понять, куда уж ему до таких пьяных и свободных философов. Кейджи молча берет его за руку и выводит за собой из квартиры, Куроо лишь спешно натягивает свои красные ублюдские конвера, не завязывает даже шнурков. Потом завяжет.

— Там грязно теперь, — поясняет свой поступок Кейджи, но яснее не становится. — Давай выпьем?

— Здесь?

— Сейчас.

Они доходят — Кейджи ковыляет — до моста всего за полчаса, пьют по пути из бумажного пакета какое-то дешевое красное вино, которое притащил Акааши, смеются, подставляют лица под дождь, на улице кромешная тишина — раздаются лишь их голоса. Первая бутылка вина заканчивается, но Акааши под удивленный вздох Куроо достает из сумки еще одну и подмигивает. С моста они смотрят на беспокойную от ливня воду.

— Здесь я дышу, — восхищенно говорит Акааши, чуть склонившись через ограждение.

— Правда?

Тетсуро подходит чуть ближе, вытягивая руки вперед, чтобы если что — успеть ухватит, дабы не свалился никто, и все прошло без лишних утопленников. Кейджи вдруг резко разворачивается сам.

— Тобой.

Куроо смотрит пару секунд прямо в его глаза. Безотрывно так, слегка удивленно. Дыхание перехватывает, честно, у него такие красивые бирюзовые глаза, которые просто невозможно описать всеми существующими в мире словами. В них отражается луна и немного сам Куроо. Слышится звук проезжающей мимо машины.

Акааши тянется к нему сам, у него свободные руки, он притягивает за воротник, легонько, Куроо ближе к себе. Целует, невесомое ощущение таких желанных и недостижимых — когда-то — губ. У Куроо вмиг немеют ноги. Ему кажется, что дышать он начинает именно сейчас. Не с рождения, сейчас. Чувствуется лишь полусладкое вино, которое на вино-то вовсе и не похоже, и примешивается дождевая вода — лица залиты насквозь.

Кейджи отрывается, смотрит на него, Куроо теряется еще раз в этих прекрасных глазах, берет инициативу сам — настолько переполняют чувства — целует в этот раз он, а Акааши запускает руку в его волосы, пакет с вином падает рядом с ними, потому что Куроо просто отпускает его — так сильно хочется прижать сейчас к себе Кейджи, и он делает это — прижимает, обнимает, целует отчаянно, словно ждал его тринадцать лет минимум. И сам Кейджи вовсе не против. Обнимает в ответ. Они насквозь мокрые от холодного дождя, проходящийся холодок, он пронизывает до костей, но им так плевать, потому что сейчас не существует ни дождя, ни чего-то другого, что могло бы привлечь их внимание — сейчас в этом мире существуют только они вдвоем и больше никого.

Куроо много чего хочет сказать. Но не может. Не может оторваться, не может позволить себе отвлечься хотя бы на секунду от губ Кейджи, кажется, если все же отвлечется — сгорит, испепелится в этот же момент. Поэтому нельзя. Акааши невесомо проводит кончиками пальцев по его щеке, заводит ее к затылку, прижимает к себе еще плотнее, чем было до этого, когда кажется — а куда еще плотнее? Наверное, целуются они уже вечность, но Куроо готов навсегда остаться в этом моменте. Вновь и вновь проигрывать его в своей памяти, на своих ощущениях.

Акааши отрывается, поворачивается, смотрит куда-то в сторону, на Неву.

— Разлили случайно.

— Ага.

— Возмутительно, надо убрать.

— Дождь смоет.

— Тоже верно.

На следующий день Акааши делает вид, будто бы ничего вовсе не было. Ни дождя, ни моста, ни ночи, ни отчаянных поцелуев под звуки проезжающих машин. Не было и их в тот момент. И тогда Куроо теряется.

ноябрь 2012.

Суга зажимает сигарету в зубах, подходит к лежащему в депрессии, да на гамаке — да, у Суги реально есть гамак дома — Куроо, что-то быстро чертит маркером на куске бумаги, вырванном из книги, и разворачивает листок к нему. Там нарисована структурная формула и кривоватый Акааши Кейджи. Суга торжественно объявляет:

— Вот, что у тебя в мозгах происходит, — Суга читает с руки по слогам, — фе-ни-ло-э-ти-ла-мин, это когда…

— Да знаю я, че это, — Куроо кидается мягким плюшевым медведем и отворачивается. — И у тебя не фенилэтиламин начерчен, а никетамид.

— Столько всякого бреда запоминать — вредно, Тетсу!

Кто-то стучит в дверь, Суга щебечет что-то о том, что ему пора работать, и просит Куроо не выходить из комнаты часик уж точно. Куроо вообще плевать, что там происходит, он тут так-то страдает от несчастной любви и тупо пялит в стену. Так что выходить он не собирается отсюда как минимум еще двое суток.

— Батюшки! Это у вас что? — обеспокоенно всматривается в лицо девушки Суга. — Абсцесс?

— Абс… что?

— Да неважно, пойдемте.

Суга провожает клиентку на кухню, предлагает чаю, но та, к счастью, отказывается. Сугины чаи гонять лучше не стоит. Хрен знает, с чем он их там мешает, но распирает не по-детски. Говорит, китайская техника какая-то. Тетсуро ему всегда отвечает, что за такие китайские техники на очень долгое время небо становится в клеточку, а друзья в полосочку.

— Рассказывайте, что у вас случилось? Вижу уже, что-то серьезное!

Девушка ошарашенно смотрит в ответ и кивает головой.

— Представляете, мне сон недавно приснился, и там дед мне сказал, что оставил огромное наследство, полностью адрес и ячейку банка назвал, все вот эти вот данные, — Суга перестает понимать, хвастаться она сюда пришла или что вообще, — а про ключ-то не сказал!

— Так, и?

— Мне нужно поговорить с ним, срочно! Пусть скажет где этот ключ искать.

— Я вас понял, — Суга кивает головой, отхлебывает большой глоток своего чая и начинает жечь несколько свечей сразу.

Девушка молча протягивает ему фотку деда, Суга капает на нее воском, что-то бормочет себе под нос на тарабарском языке, водит пальцами, неожиданно закуривает сигарету, стряхивает пепел в фото и рисует руны пальцами, размазывая деда в какое-то грязное пятно. Девушка в шоке. А потом Суга закрывает глаза и его начинает трясти.

— Соскучилась? Расслабилась?

Девушка нервно сглатывает и неуверенно кивает головой.

— Двести рублей за чашку кофе платить стала? Жигули не машина? Чайный пакетик по одному разу завариваешь? Я-то как узнал — сразу пришел!

Она изумленно прикрывает рот рукой, не может ничего произнести в ответ. А Суга тем временем открывает глаза.

— Ну и что это было?

— Дед твой вместо себя голос финансового кризиса послал. Забудь об ячейке, иди подумай, что первым делом в магазине скупать, пока дешево. Гречку, например. И сбережения свои под процент клади, немедленно.

— Да вы что? Пипец какой… Надо девочкам рассказать…

— Это правильно, предупреди всех близких, — одобряет Суга. — Кризис никого не щадит.

Он бесстыдно берет деньги у дамочки и выпроваживает из квартиры. Потом возвращается к Куроо в комнату, но там картина не меняется вообще — он до сих пор лежит в гамаке, слегка покачиваясь из стороны в сторону, и пялит в стены. Суга вздыхает и ободряющее треплет того по плечу.

— Тетсу, так нельзя.

— Почему?

— Ну что значит почему, блин, чува-а-ак! — Суга не сдерживается и ебашит по плечу со всей силы. Куроо сваливается с гамака.

— Какого хуя, Суга?!

— Это так, для бодрячка, — Суга отмахивается от него и зовет на кухню.

На кухне эклеры. Куроо давит пальцем на один из них, и оттуда выливается белый заварной крем. И напоминает это, почему-то, именно абсцесс. Точно такой же абсцесс, который происходит внутри него каждый раз, когда он вспоминает Акааши Кейджи. Льется гной, заполоняя все вокруг зловонным запахом, а внутренности выворачивает наизнанку. Они водят хороводы, кувыркаются, меняются местами и совсем не заботятся о состоянии своего носителя. А зачем? Он же сам расковыривает свои собственные внутренние раны.

Куроо даже не задумывается о том, почему ситуация протекает именно таким образом. Он как будто бы и так знает все причины. Естественно, винит в этом только себя и никого больше. Только до конца не догоняет все равно, в чем заключается вина. Но это неважно, главное — виноват он и только он. Может, дело в его существовании?

После той ночи у Акааши какой-то странный и жалкий взгляд. Нет, он не говорит эту тошнотворную фразу: «ты хороший, но…», или еще хуже — дело не в тебе, дело во мне. Вовсе нет. Просто как раз-таки в этом странном и жалком взгляде именно это и читается. И спасибо, что он не озвучивает и так очевидные вещи.

В квартиру заходит хозяйка. Вообще, Куроо постоянно задается вопросом — почему к Суге всегда все заходят так, словно он не закрывается вовсе? Но это неважно, хозяйка требует деньги за месяц. Квартира-то съемная. А Суга отвечает ей так, что у нее челюсть на пол падает. Вставная, кстати.

— Денег нет. Их придумали чтобы мы работали.

— Ты охренел, щенок? — шепелявит хозяйка и подбирает челюсть.

— Жадность не приводит к просветлению, вы в церковь сходите, исповедуйтесь, там и будет вам счастье, — Суга копается в карманах своего огромного халата, в котором постоянно путается на ходу и умудряется падать каждые три минуты, от чего у него сбиты все коленки, и достает оттуда свечку с иконкой. — Вот, держите.

— Что это?

— Свечку зажжете на рассвете, прошепчете молитву в окно…

— Какую? — нетерпеливо перебивает хозяйка.

— Любую, любую, Бог все услышит. И оставьте эту свечку гореть весь день, пока вы дома находитесь. А к закату и деньги будут.

Хозяйка растерянно кивает, бережно убирает свечку в сумку, не прощаясь уходит, тихо хлопнув дверью. Вот как, ну как Суга это делает вообще? Вводит людей в гипноз и в заблуждения с филигранным отточенным мастерством, любой профессиональный шарлатан с телека позавидует.

— А это в честь чего наебка-то? — интересуется Куроо.

— У меня реально только к завтрашнему закату деньги будут.

в гостях у Бокуто.

Акааши в одной руке держит свою тонкую сигаретку, другой рукой напряженно потирает висок и пытается вникнуть в написанное в своей же тетради, но все равно ничего не понимает. Честно? Мысли не на месте. Или на месте. Он не знает, где у них там свое место. Он теряется в своем ровном крохотном почерке. Значит, сегодняшнее — да и не только сегодняшнее — место явно не в учебе.

Бокуто сидит рядом и нервно подергивает коленкой. Смотрит как-то подозрительно. И тихо. Кейджи невольно ежится под этим взглядом, но делает вид, будто не замечает ничего. Но от Бокуто вообще сложно скрыть хоть что-то.

— Что происходит?

Кейджи все же отрывается от тетради и обращает внимание на Котаро. Ведет бровью, отвечает:

— О чем ты?

Но это не прокатит. Никогда не прокатывало.

— Ну я же вижу все.

Да знаю я, блять, что ты видишь всех насквозь.

Вместо этого Акааши просто сдавленно вздыхает и молча затягивается. И откуда только у Бокуто такие проницательные глаза, что заглядывают в самые глубины души, расчленяют ее с профессионализмом бескровно на части, да вытаскивают именно то, что нужно. Неосязаемое, невидимое, но такое хрупкое и нежное, пальцы сдавливать нельзя — лопнет и развалится на несколько миллиардов осколков. Они будут красиво блестеть на солнце, но никакой роли кроме красоты им больше не предназначено. Пустышки. Дворник сметет веником в шесть утра и выкинет. И все забудут.

— Это возмутительно, — говорит Кейджи и ловит удивление Котаро. — Так быть не должно, что я сам ничего не понимаю, а ты уже знаешь исходы и вариации всех возможных событий.

— Ты разбираешься во всем, чем угодно, кроме себя самого. Вот что возмутительно.

— И зачем ты тогда спрашиваешь, что происходит? Знаешь же, что я не смогу ответить.

— Если ты хотя бы начнешь говорить об этом вслух, то и додумаешься до чего-нибудь.

Это действительно поражает. Бокуто Котаро не может не поражать. Он настолько многогранная личность, что всегда показывает себя с лучших сторон — а стороны лучшие абсолютно все — и это правда поразительно. Бокуто поверхностно и не дает предпосылок к тому, что он именно такой человек. Всем подряд знать необязательно. Но вот искреннее желание помочь тем, кто ему дорог, проявляет все эти грани. Акааши тушит бычок и зарывается руками в свои волосы с протяжным глухим стоном.

— Ну, типа, — продолжает добивать Бокуто. — Ты не можешь в одиночку тащить свои мысли, и да, ты дохера много думаешь, Акааши. Но если ты сам думаешь и сам не понимаешь, о чем вообще думаешь, разве так правильно? Я не считаю это правильным. Вокруг тебя столько людей, которые подскажут тебе хотя бы совсем немного, и тебе этого реально может хватить. А ты не пользуешься такой чудесной возможностью.

Акааши молчит.

— Ну скажи же уже хоть что-нибудь.

— Я правда не знаю, что сказать.

— Окей, — сдается Котаро. Придется начинать самому. — Что ты думаешь насчет Куроо?

Кейджи поднимает на него ошеломленный взгляд. Вот он сейчас действительно хочет поговорить о Куроо?! Акааши же вообще не о нем думает, или… Ох… Боже.

Дворник приходит в шесть утра и все-таки не сметает осколки влюбленности. Он склеивает ее обратно во что-то не совсем похожее на первоначальный вид — но чувство-то то же — и бережно возвращает хозяину.

За окном появляется первый снег.

Суга катится на скейте по дороге и вдруг замечает Яку. Припарковывается около него, закрывая дорогу дальше. Яку недовольно фыркает и интересуется:

— Где взял?

— У школоты отобрал, — Суга кокетливо ковыряет в асфальте мыском кед, теребит пальцами волосы и забавно хихикает.

— Твоя же карма тебя ебнет, — авторитетно заявляет Яку.

— Ой, это вряд ли, Мори!

На следующий день Яку видит Сугу без скейта, но зато с костылем и загипсованной ногой. А чего еще можно было ожидать — недавно прошелся снег, потаял и оставил после себя скользкие дорожки. Ничего удивительного в ситуации Суги нет. Но Яку все равно ржет подобно дьяволу из преисподней, достает из сумки ручку и рисует рожицу на гипсе.

— Почему она похожа на Хайбу?

— Потому что это и есть Хайба.

— Бойфренда мне твоего на гипсе не хватало еще.

— Ладно, я к Куроо, пригоняй, если что, — Яку замечает немой вопрос в глазах Суги и продолжает, — Лев уже там, после пары убежал.

Ковыляет Суга со своими костылями до ближайшего бара. Еле как усаживается за барную стойку — и кто вообще придумал эти высокие стулья — заказывает секс на пляже, шутит бармену насчет секса вне пляжа, и вдруг замечает периферийным зрением знакомое лицо. Поворачивается.

— Ого, ты тоже тут!

— Гадалки нынче лечат переломы коктейлями? — хмыкает Ойкава, с интересом осматривая костыли.

— О, это для антуража! — Суга слегка помахивает костылем.

За те краткие двадцать секунд, что они молчат после странного приветствия, с разных сторон слышится какой-то странный диалог, в котором как будто бы участвует весь бар сразу — но нет, они действительно обсуждают одну и ту же тему с разных столов между собой. Суга ежится, словно сейчас вдарил сорокаградусный мороз. Фразы: «тебя тоже наебал этот Суга?» заставляют Тоору подозрительно коситься на самого Сугу.

— Это же они про тебя?..

— Тебе мерещится, — машет руками Коуши и выкарабкивается со стула. — Пойдем? Я знаю классное местечко.

Дорога до «классного местечка» кажется скользкой, и еще до боли знакомой, а уж квартиру-то и вовсе не узнать просто невозможно, но Тоору притворяется глупеньким и плетется вслед за Сугой. Зачем он вообще согласился пойти с ним, Господи? Все надежды лишь на то, что тот человек не станет рассказывать всякую чушь Суге. Хотя, какая разница, даже если и расскажет, что будет-то? Суга стучит своим костылем в дверь и она почти сразу открывается.

— Суга, привет! Ого! Ты тоже тут? Неожиданная встреча, Тоору, — Куроо подмигивает, а Ойкава начинает нервничать.

— И тебе привет, Тетсу.

— Так вы знакомы? Обалдеть, — удивляется Суга.

— Ага, встречались как-то, — лыбится Тетсуро.

— Не в том смысле, в котором можно подумать, — оправдывается Ойкава.

— Как раз-таки в том самом смысле.

— Да ладно?! Обалдеть!

В комнате сидят еще несколько человек, все приветствуют Ойкаву — как будто у них в порядке вещей неожиданные приходы незнакомых людей в эту квартиру. Ойкава представляется, Суга усаживает его рядом с собой и протягивает бутылку пива. Тоору не отказывается.

— Теперь мы можем сыграть наконец-то в мафию! — радуется Бокуто, а Суга все никак не может успокоиться и спрашивает:

— Так как вы с Ойкавой-то познакомились?

Тоору слишком уж грозно поглядывает на Куроо, а Куроо этого не замечает и начинает свою увлекательную историю:

— Вечер, иду с последней пары домой, он идет впереди меня, поворачивается ко мне, но потом резко отворачивается и идет еще быстрее. Я поворачиваюсь — там никого нет. Но на всякий случай тоже начинаю быстро идти. Ойкава поворачивается еще раз, срывается на бег, я поворачиваюсь — опять никого, ну думаю, пиздец какой-то, надо тоже бежать. Бегу, короче, он опять поворачивается и начинает орать, я тоже, опять же на всякий случай, начинаю орать. И вот он бежит вперед, смотрит за спину и въебывается с громким звуком в столб. Ну вот я и отковыривал его с этого столба.

Все сидящие в комнате в ахуе. Тишина. Нарушает первым ее Бокуто:

— А потом че?

— Тетсу, не рассказывай им! — просит Ойкава и укоризненно смотрит.

— Потрахались что-ли?.. — спрашивает Бокуто.

— Тетсу, ты им уже все рассказал что ли?!

— Тоору, он просто предположил, а ты сам себя сдал! — отпирается Куроо.

Акааши многозначительно кашляет. Лев отмалчивается в сторонке. Яку генерирует в голове остроумный комментарий — но ситуация патовая, даже Яку здесь бессилен, ничего не генерируется, и он просто начинает тасовать колоду карт для мафии. Бокуто почему-то весь горит желанием узнать пикантные подробности жизни Куроо Тетсуро и задает новые вопросы:

— То есть, он первый твой поцелуй?!

— Что? Нет, с чего ты взял? — изумляется Куроо. — Разве у нас всех первый поцелуй был не с Сугой?

Суга довольно лыбится. Из него получился хороший учитель «французского языка», спору нет. Он действительно почти что всех своих знакомых учил целоваться. И сам французский язык, кстати, он тоже знает в совершенстве. И откуда только?

— Вообще-то, первый поцелуй у меня был с Яку, — говорит Лев.

— Еще бы, блять! — довольно фыркает виновник сорванной с губ девственности Хайбы.

— Ну, кто бы сомневался.

Пока они шушукаются о всякой белиберде, выпивая по банке пива каждый, Ойкава думает, что обстановка здесь действительно дружеская и очень теплая. А еще искоса поглядывает на Сугу и размышляет — а действительно ли он вообще гадалка? Гадал? Похуй. Это предстоит еще узнать.

— А было ли у вас такое, что вам целые сутки никто не звонит? — неожиданно спрашивает Акааши и к нему все синхронно поворачиваются. — Целые сутки. Недели. Как будто бы тебя нет. Вокруг столько людей, а тебя нет. И ты уже не надеешься, что он тебе позвонит.

— Кто он-то?

— Ну кто-нибудь, — и совсем-совсем не смотрит на Куроо.

А Куроо вспоминает, что не писал ему никаких дурацких сообщений и не совершал спонтанных глупых звонков с той самой встречи. Ну, вряд ли Кейджи сейчас вообще о нем говорит. Скорее всего, у Кейджи уже давно другой человек, который ему звонил-писал, а потом вдруг перестал. Ну и придурок же этот другой человек. Куроо мысленно утешает Кейджи, обнимает и гладит по голове. Кому еще, если не Куроо, знакомо чувство покинутости. Куроо может правильно пожалеть и не ждать ничего в ответ.

декабрь 2012.

— Ты погубил свою карму, — с набитым ртом говорит Суга, — и будешь вечно гореть в аду.

— Прекрати жрать мою еду! — возмущается Куроо.

— Нет.

— Почему это?

— Да это неважно, ты представь, — Суга поднимает вилку с огурцом, тычет ею в окно, — сколько людей на планете голодает. А на других планетах сколько людей голодает?

— Ты голодаешь?

— Сейчас нет, завтра да, кто знает, как сложится наша жизнь, — туманно проговаривает Суга, продолжая поедать все и сразу с трех тарелок.

— А ты на картах своих раскидай.

— Карты не для того, чтобы я себе в будущее заглядывал, ничего ты не понимаешь.

Куроо качает головой и думает — куда уж ему, простому смертному, до этого ультраосознанного Сугавары Коуши. А потом замечает торчащий кусок газеты из сумки Суги. Вообще, сначала он замечает саму сумку. Она действительно странная, что-то между авоськой из сетчатых колготок и тканевым баулом для спортсменов. А потом кричащий заголовок. Суга перехватывает взгляд Куроо и вытаскивает из сумки газету.

— Прикинь, таджики-мутанты съели мэра Москвы и построили памятник дошираку! — восхищенно читает Суга главную колонку. Куроо вырывает у него из рук газету.

— Да нет же! Вот! Смотри! — Тетсуро тычет пальцем в другую колонку. — Конец света двадцать первого декабря!

Суга перестает жевать и вчитывается в напечатанный текст. Да, он давно еще слышал что-то об этом, но почему-то не думал, что это настигнет их так скоро. Какой ужас. Надо позвонить в свою деревню, попрощаться с семьей и передать им, как он их сильно любит, даже глупого младшего брата. Остается только надеяться, что связь туда уже провели.

— А это точно правда? — неуверенно спрашивает Суга.

— То есть, в то, что таджики-мутанты съели мэра Москвы, ты веришь?

— Конечно!

Тетсуро хмыкает и смотрит на календарь. Двадцать первое число неумолимо приближается к ним, дышит в затылок, наступает на пятки и не дает ни секунды на размышления. Спиной ощущаются цепкие когти, а по стране размывается волна паники. В России вообще принято паниковать, присаживаться на дорожку и не мести веником по ногам. Такой уж менталитет.

Бокуто действительно не понимает, как же так получается, что Акааши весь из себя такой умный человек с аналитическим складом ума, поддает глубокому анализу абсолютно все происходящие рядом ситуации, может щелкать каждого, словно орешки, но все никак не расщелкнет ни себя, ни Куроо Тетсуро. Особенно с Куроо очень забавно все выходит, там же все наяву. А Акааши говорит:

— Это у него стиль общения такой. Он же с каждым встречным так общается.

И Бокуто сокрушенно сдается.

— И вообще, это возмутительно. Скоро конец света, а мы о всяком бреде думаем.

Котаро, конечно же, соглашается с ним. Конец света это не шутки. Но Котаро почему-то думает, что конец света произойдет именно тогда, когда Акааши Кейджи научится разбираться в себе. Вот тогда и вправду миру не выжить с такой-то атомной бомбой замедленного действия.

— Какой ужас, конец света, а ведь должен был быть новый год! — Лев страдает. Он так сильно ждал новый год, салаты, загадать желание, чтобы у них с Яку все было хорошо до их положенных ста двадцати лет, и подарки…

— Эволюционируй, Левушка, — вздыхает Мориске. — Не будет конца света.

Лев верит Яку. Он вообще считает Яку довольно-таки авторитетным источником информации.

— Значит, Дед Мороз придет к нам?

Яку подозрительно косится на Льва и думает, всерьез он сейчас или же нет. Кто знает, мало ли. Но на всякий случай говорит, что придет. Как-то не хочется разбивать наивное мышление Левушки. И как он до своих лет только дожил?

Но чем ближе наступает двадцать первое число, тем сильнее начинает нервничать сам Яку.

Ойкава читает газету и хмыкает на новости с таджиками. Ну и бред же строчат в этой желтой прессе. Но потом ухмылка моментально стирается с его лица. Он разворачивается к Хаджиме и бьет газетой того по плечу. Хаджиме раздраженно отвлекается от конспектов и обращает на него внимание.

— Если ты будешь меня отвлекать от экономики, то кто тебе потом считать домашку будет?

— Какая домашка, Ива?! Конец света, блин! Ты не о том думаешь вообще!

— Какой же ты придурок, Господи.

Уже в голове Тоору просчитывает все варианты своих последующих действий. Обязательно нужно связаться с семьей, провести двадцать первое число в кругу близких людей, попробовать все, что он еще не успел попробовать, ну и конечно же попросить у Суги какую-нибудь свечку на удачу в конце света. Ну и что, что Суга оказался шарлатаном? Свечки-то, может, и работают. Кирпич же все-таки тогда чуть ли не упал.

— Я не хочу конец света, я слишком красивый для конца света, — хнычет Тоору и Хаджиме отвешивает ему отрезвительную затрещину.

— Надеюсь, что ты не попрешься за мной в рай.

— Для тебя, так-то, место в аду подогрели, — обиженно огрызается Ойкава и вчитывается в статью. Нужно же узнать все детали.

С одной стороны — хорошо, что конец света. Не придется сдавать эту сессию дурацкую. С другой стороны, а вдруг не будет конца света? Готовиться нужно, все-таки, или нет? Вопросы рождаются в голове с неописуемой скоростью, такую демографию, да и в Сингапур бы, но никак не в мысли Тоору.

Сидеть на месте Ойкава больше не может, поэтому собирается к Суге. Снова забывает отправить ему даже смс-ку и врывается в его квартиру без предупреждения. Оказывается, Суга тоже немного переживает насчет конца света и прекрасно понимает опасения Ойкавы. Суга ставит ему на стол вазочку с сушками и баранками и внимательно слушает, пока Тоору жует и сбивчиво рассказывает, что хотел бы успеть сделать.

— Свечки у меня кончились, но мы можем сейчас сходить за ними, — предлагает Суга и быстро накидывает на себя куртку. — Гипс уже сняли, дойдем быстро.

— Уже сняли? — удивляется Тоору.

— Там же не перелом был, все-таки.

Они выходят из квартиры и Суга только лишь захлапывает дверь. Не достает ключи, не проворачивает замки, ничего. Ойкава таращится на это, словно видит сейчас ходячего на трех лапах карася.

— А почему ты не закрываешься?

— А когда ты последний раз видел, чтобы хаты обворовывали? — невозмутимо отвечает Суга. — У меня даже ключа-то нет.

— Пока в этом мире есть ты, закрываться на три оборота нужно всем.

— О, это самое романтичное, что я слышал, Тоору! — умиляется Суга и треплет того по волосам.

Суга вообще тактильный маньяк. Вот действительно маньяк. Он трогает абсолютно все, что движется. Кошечки, собачки, бабушки-соседки, дергающиеся шнурки с капюшона Тоору, которые Суга постоянно завязывает в красивые узелочки. Так, чтобы они обязательно развязывались, и Суга мог повторить этот забавный ритуал еще раз. А еще Суга уверяет, что Боги будут более благодушны к их совместным встречам, если они вместо приветствия они будут целовать друг друга в щеки. Ойкава, конечно же, вообще не уверен в правоте Суги, но соглашается с ним и охотно обменивается чмоками по щечкам.

Куроо затягивается своими толстыми мальборо под скривленное выражение лица Акааши.

— Ну, у вас — эмо — модно, наверное, так. Пафосно курить мальборо, да страдать хрен пойми о чем.

На что Тетсуро лишь фыркает, хотя, на самом деле, очень многое хочет сказать насчет тонких сигареток Кейджи. Но молчит. Потому что если, не дай Бог, он откроет рот, то польется оттуда не только про сигаретки. А еще ему не нравится, как Акааши пренебрежительно обозначил себя. Что значит «хрен пойми о чем»? Акааши вовсе не «хрен пойми о чем». И что мешает Куроо сказать это вслух? Правильно, ничего. Все равно завтра конец света.

— Ты — не хрен пойми о чем.

Кейджи давится сигаретным дымом, а потом делает вид, словно не слышал ничего. Профессионально так. Только он так умеет. Но у Куроо сегодня отчаянно-шаловливое настроение. Поэтому он наклоняется над лицом Акааши близко совсем, что чувствует его слегка щекочущее дыхание.

— Это в тебя завтрашняя трагедия уверенности вселила? — шепчет Кейджи прямо в губы и не отстраняется.

— Возможно.

Куроо знает — ему не быть счастливым. Это запрограммировано ебучей вселенной в его генетическом коде задолго до его же рождения. Так почему же сейчас звезды улыбаются ему и складываются в причудливые созвездия? Акааши тоже дергается чуть вперед, кладет руку на затылок и притягивает к себе. На его языке чувствуется шоколадная горечь тонких новых сигарет. У Кейджи даже рот, сука, со вкусом интеллигенции.

А Суга голос подает из комнаты. Громко, чтобы все слышали:

— Карты говорят, конца света не будет!

Они всем скопом ночуют у Куроо дома. Рассказывают друг другу местные питерские страшилки, шаркают домашними тапочками, распивают две бутылки вина для храбрости перед встречей с апокалипсисом. Куроо думает, что у него апокалипсис все-таки уже происходит — Акааши забывает из дома взять свои вещи и ходит в домашней тетсуровской футболке по его дому. Тетсуро оказывается все же прав — Кейджи чертовски идут его футболки.

Ойкава слишком быстро напивается всего с полутора стаканов — извините, ну нет у Куроо бокалов под вино — и отрубается намертво. Суга лишь вздыхает, что таким образом Тоору пропустит вообще все самое интересное, и относит тело на расстеленные одеяла. Вот откуда у Куроо так много одеял дома, чтобы можно было сымпровизировать аж несколько мягких постелей на полу — та еще задачка.

Бокуто умудрился каким-то образом уснуть на подоконнике в подушках. Хорошо, что стеклопакеты качественные, Тетсуро расщедрился недавно. Но на всякий случай они подключают около него еще и обогреватель. Акааши бессовестно забирает себе целых четыре одеяла и Куроо прихватывает за собой тоже. Говорит — мерзляк. Куроо не против.

— Льва еще забери, — просит Яку.

— Благодарю, оставь себе, я скромный, — отказывается Кейджи.

— Наглый ты, а не скромный, — Мориске рассматривает два оставшихся пледа и размышляет, как же накрыть ими всеми двухметрового Льва, да и получится ли вообще.

Заснуть нереально тяжело. Куроо вдыхает запах какого-то невъебически вкусного шампуня с головы Кейджи, что лежит на его груди, перебивает невесомо пальцами завитушки волос, и боится, что он сейчас моргнет — и зазвенит будильник. И нет никакого Акааши Кейджи в его объятиях.

На утро действительно звенит будильник, но Акааши Кейджи все еще на месте, а вот конец света так и не наступил.

— Суга, а ты че, реально на таро умеешь? — интересуется Куроо за завтраком.

Суга нервно хихикает, чешет голову, как он обычно делает, когда начинает волноваться, и опускает взгляд куда-то в ноги.

— Слушай, ну, вообще-то, нет.

Ойкава возмущенно разворачивается, открывает рот, чтобы что-то сказать, но Суга ловко засовывает ему туда кусочек шоколадной колбасы. Тоору удивленно жует и просит еще:

— Офигеть, вкусно как! Что это?

— Хуй знает, Куроо готовил, — довольно отвечает Суга, радуясь смене темы разговора. — Он вообще все классно готовит.

— Ну что вы, что вы, не хвалите меня, я так и зазвездиться могу, — смущенно отмахивается Тетсуро.

— Научи потом как-нибудь и Акааши готовить, а то он в прошлый раз нам сырой и одновременно подгоревший омлет в общаге сделал, — слезно просит Котаро. — Воняло кошмарно дня три, коменда ругалась еще дольше.

Акааши наступает на ногу Бокуто, и тот сдавленно пищит от боли.

— Вообще-то, это были блины, Котаро, — холодным тоном проговаривает Кейджи и думает, что хрен он подойдет в следующий раз к плите.

— Без муки?!

И Акааши от всей души наступает еще раз.

— Это получается, что новому году все-таки быть? — Лев с набитым ртом предвкушает скорый новый год и всякие смешные передачи по телеку. А еще, конечно же, атмосферу просмотра новогоднего Простоквашино.

Тридцать первого декабря все собираются у Яку и Льва. Куроо присвистывает с порога.

— Оранжерею домашнюю разводите?

— Ой, Тетсу, иди нахуй, — Яку с любовью поглаживает горшок с новым цветком.

С последней их встречи у Яку в квартире прошло достаточно времени, чтобы завести еще десять цветочков. И конечно же Яку завел. А еще каждый цветок он именует по-разному. Куроо спрашивает, какое же имя у этого цветка в прихожей.

— Вася, — невозмутимо отвечает Яку. — Но для тебя он Василий Морискович.

— Морискович, я сейчас сдохну, Мори, что ты делаешь, — ухахатывается Куроо и обращает внимание на еще один горшок, — а вот это че за уродец?

— Это Лев.

— Я про цветок.

— Я тоже. Вопросы?

Куроо поднимает руки и говорит, что вопросов у него нет. Хотя становится интересно — вдруг у Мори есть еще какой-нибудь нелепый цветок, только с именем Тетсуро? Удивляет пустой подоконник, туда же столько еще горшков наставить можно, но Яку говорит, что там место для рассады весной.

На кухне они начинают дружно стругать салаты. Акааши, естественно, не допущен к кухне, и он грустно расставляет тарелочки на столе, чтоб покрасивее было.

— Раньше в СССР везде рай был, — со знанием дела говорит Суга, как будто бы ему в СССР было не два года, — райком, райсовет, райсобес.

— А сейчас что? — Ойкава заинтересованно поглядывает на него, да думает, что за чудик этот парень, а еще слышит голос Иваизуми в голове, который говорит, что чудик здесь один, и это именно сам Тоору. Сам Хаджиме, кстати, кинул его в Питере одного и умотал с родными туда, где нет снега. Но Ойкава не растерялся и прибился к компашке Суги.

— Администрация, — вздыхает Суга и продолжает рубить огурцы огромным ножом.

Лев не выкупает шутки, моргает пару разу и тихо просит Яку объяснить. Ойкава сдержанно хихикает, Куроо переглядывается с ним, и в итоге оба сдаются и разрываются хохотом. Раздается звонок в дверь.

— Лев, открой, пожалуйста, — просит Яку, доставая холодец. — Бокуто пришел, наверное.

Лев послушно уходит открывать дверь, но из прихожей спустя секунду слышится радостный вопль. Яку дергается и роняет холодец на пол. Смотрит на него грустно так, и слеза непрошеная по щеке катится. Куроо хлопает по плечу и говорит, чтобы не переживал, ведь эту хуйню все равно есть никто не будет. И получает за это больной тычок в ребра.

— Дед Мороз! — вопит Лев. — А я знал, что он существует! Стоп, Бокуто?..

Лев разочарованно смотрит на то, как красный Котаро стягивает с себя бороду и сетует на слишком жестокие морозы в новогодний день. Яку бубнит различные маты себе под нос и выкидывает холодец.

— Ладно, ничего страшного, у меня еще заливное есть.

— Это та же самая хуйня, Мори, — бесстрашно говорит Куроо и получает тычок в другое ребро, но Акааши тут же его утешает, поглаживая пальцами место смертоносного ранения.

Они слушают речь президента, спорят о том, записана она заранее или нет, жгут бумажки со своими сокровенными желаниями под куранты, пьют игристое с пеплом и благодарно оставляют этот насыщенный год позади.

январь 2013.

Празднование старого нового года и опустошение запасов с активированным углем проходит успешно. Близится время той самой устрашающей зимней сессии, и Ойкава понимает — он вообще не готов. Да какая уж тут сессия, у него, считай, второй день рождения в декабре был. Или третий, если кирпич еще считать. Стресс, все дела, не до сессии, в общем.

В очереди в продуктовом Тоору случайно подслушивает разговор двух девчонок.

— Я же отчислиться хотела.

— Да ты че? А дальше че?

— Ну и не отчислилась.

— А че тогда?

— Ну че-че, перевелась.

— Да ты че? А дальше че?

Ойкава перестает подслушивать и уходит в себя, задумываясь насчет этого. Механически оплачивает свою вареную сгущенку — захотелось вдруг — и так же механически идет до дома. Долго и глубоко размышляет. Настолько глубоко, что открывает дверь и резко приходит в себя — дом не его.

— Тоору! Приветик! Опять ты без предупреждения, — кричит Суга с кухни. И как только чувствует, что это именно Тоору?

Он заходит на кухню и видит там развалившегося на столешнице Сугу, но Суга-то ладно, а вот пять подростков за столом — уже напрягает.

— Ты теперь и детей разводишь?

— Ты что, нет! — ужасается Суга. — У них ЕГЭ скоро, прикинь.

Ну да, конец света концом света, а экзамены никто не отменял.

— А ты тут причем?

— Ну как причем, я репетитор, типа.

Ойкава окидывает взглядом бедных детей, которым не посчастливилось встретиться с Сугаварой Коуши в качестве репетитора, и обращается к ним:

— Будьте аккуратнее, дети, этот дядечка ведь даже не поступил никуда.

— Эй! — обиженно тянет Суга. — У меня, вообще-то, золотая медаль.

— А на вышку почему не пошли? — заинтересованно спрашивает рыженький парень.

Суга просит обращаться к нему только на «ты» и щебечет что-то о том, что отсутствие профессионального образования — это лишь важный стратегический ход в его жизни. Ребята кивают головами, будто что-то понимают, и решают, что никогда не станут такими же, как Суга. Это что-то недостижимое и за гранью адекватного. Спасибо хоть за то, что задания разбирает понятливо.

Четыре парня и одна девочка, Суга представляет их зачем-то Ойкаве, тот вроде запоминает имена и они отходят в комнату. Вареную сгущенку Суга по-хозяйски изымает и открывает, начиная поедать ее прямо пальцем. Суга вообще отбитый какой-то, если честно, думает Ойкава. Но от Суги почему-то сердце трепещет, да душа не на месте. Наверное, тренируется с куклами вуду. Но Ойкава не хочет, чтобы Суга тренировался с куклами вуду на примере Ойкавы! Надо будет попросить так не делать.

— Разбираешься в общаге? — неожиданно спрашивает Суга.

— Немного, — скромничает Ойкава.

— Хитока и Тадаши сдают ее, и у них там проблема с пониманием одного задания, поможешь разобраться, пожалуйста? А я пока помогу остальным с математикой.

Ойкава соглашается, они берут несколько книг с полки и возвращаются на кухню. А на кухне разворачивается какой-то максимально странный диалог.

— Ямс, ты случайно не помнишь, почему астрономичка недолюбливает Тсукишиму? — ехидно спрашивает Кагеяма, глядя на предмет их обсуждения.

Все дело в том, что Кей неожиданно и даже не в тему заявил о том, что его в школе, так-то, все учителя обожают, и без исключения. Тадаши мнется, тоже искоса поглядывает на Тсукишиму, даже не знает, говорить все-таки или нет. Кей закатывает глаза. Смятения Ямса перебивает Хината — он сейчас напомнит ту историю:

— Ну, знаете ли, запустить ракету из туалетной бумаги в кабинете на день космонавтики со словами «и чем Гагарин лучше?» — это безу-у-умно круто! И как ты только мог забыть такое, тупой Кагеяма?!

Тсукишима удовлетворенно хмыкает, а Ямс вздыхает так, словно теряет сейчас свою последнюю хромосому. Кагеяма отвешивает смачных лещей сопротивляющемуся Хинате, и говорит, что прошел уже целый год, да и вообще это была шутка, ничего-то глупый Хината не понимает.

Ойкава подсаживается между Ямсом и Ячи, спрашивает, какие задания им непонятны. А там действительно задания со звездочкой, разбираются уже все втроем. Тоору интересуется:

— А почему общагу сдаете?

— На маркетинг чтобы поступить, — отвечает Хитока.

И Ойкава вновь уходит в свои мысли после того, как им все же удается разобраться в сложных заданиях. Маркетинг — действительно интересно.

— Боже-е-е, и почему я после девятого в шарагу не пошел, блин! — убивается Хината.

— Угу, — лаконично соглашается с ним Кагеяма.

февраль 2013.

Ойкава допивает просекко, просит счет, расплачивается и уходит. А потом идет в университет и подписывает заявление о переводе в другой. Вот так вот просто. Ну, как просто, после долгих размышлений, конечно.

Суга его вообще подговаривал забрать документы, сделать визу в страну Йети и построить ледяную хижину в сугробном лесу. Ойкава смотрел на него, как на дурачка, и испытывал дикое желание поцеловать здесь и сейчас. А потом понимал, что дурачок-то тут вовсе не Суга, да отметал свои непрошеные мысли на задворки сознания.

Встречаются с Сугой они возле школы тех самых пиздюков, которых Коуши готовит к ЕГЭ. Он разглядывает написанное от руки объявление, которое изрядно потрепало и ветром, и снегом, и птичьим говном.

— Батюшки! Да это ж челюсть хозяйки моей хаты! — начинает волноваться Суга и листает телефонную книжку, чтобы найти номер хозяйки.

Но находит там номер не хозяйки, а номер с объявления. Этот номер, как оказывается, принадлежит Тсукишиме, и Коуши сейчас очень интересно, что у этого шалопая забыла челюсть хозяйки Сугиной квартиры.

март 2013.

— О Господи, я весь в чме! — Куроо заходит в квартиру и сразу же заносит за собой на ботинках темные разводы.

— Мы открываем спа-салон с грязевыми ваннами? — Акааши интересуется, выглядывая из комнаты и осматривая весь пиздец на полу, что притащил только что Куроо.

— Там на улице этот спа-салон на каждом шагу, — жалуется Тетсуро и протягивает ему пакет, — я купил то, что ты просил.

Кейджи кивает, забирает пакет и уходит обратно в комнату. Он заканчивает какой-то масштабный проект по учебе, которым занимается уже два месяца. Огромный макет здания занимает четверть комнаты.

Вообще, Акааши давненько перебрался из общаги к Куроо. Ну, знаете, как это обычно бывает — сначала зубная щетка после ночевки остается, потом шампунь, потом добрая половина гардероба, а потом вот этот вот макет, и в общаге когда Кейджи был последний раз никто уже не помнит.

Куроо ни разу не против. Один только вид сосредоточенного на работе Акааши, который закалывает отросшую челку какой-то забавной заколкой, все же носит дурацкие футболки Куроо, пижамные штаны с принтом коровы, мягкие тапочки и прижимает губой карандаш к кончику носа — сражает наповал. Тетсуро подходит сзади и мягко обнимает со спины, пока Кейджи вчитывается в какие-то распечатки и пытается понять, что и куда приклеить следующим шагом. От Акааши до сих пор пахнет невъебически вкусными парфюмированными гелями и шампунями, и Куроо готов отдать абсолютно все, что у него есть, даже свой любимый стратокастер, лишь бы дома так пахло всегда.

апрель 2013.

— Блять, когда жарко, они не отключают отопление, когда холодно, они его нахуй не включают, — бесится Яку и раскрывает окна еще шире.

— Я слышал где-то, что если жарко, то окна открывать нельзя, — с умным видом говорит Лев.

— Да, лучше задохнуться к хуям собачьим в этой квартире и очнуться в аду, где спрашивать уже не будут, жарко тебе или нет.

Лев лишь вздыхает и помахивает веером над Яку. Благо, рост позволяет.

Честно, Яку бы вообще в деревню жить съебался, подальше от городской суеты. Там и воздух хороший, чистый, и вообще коровку бы завел, козочку, а что, молоко зато свое — домашнее. И парочку свинок обязательно. Научил бы Льва за ними какашки убирать. Выращивал бы там гладиолусы, редиску, крыжовник, жрали бы со Львом огурцы прям с грядки, да окрошку порубить можно было бы прям там, не выходя с огорода. Вообще сказка. Но довольствоваться приходится только микро-фермой на подоконнике. Яку смотрит на нее и замечает что-то не то.

Подбегает, суетится, рассматривает наполненные землей крышки из-под тортов с разных сторон. А потом успокаивается резко и убитым голосом оповещает:

— Рассада сдохла. Помидорок не будет.

— Капец, — расстраивается Лев.

май 2013.

— Ну че, пиздюки, сдали? — Суга созванивается со своими подопечными и переживает так, словно ЕГЭ у него, а не у них.

— Написали, — слышится из трубки голос Хинаты.

— Ну, а че по результатам-то?! — нетерпеливо подпрыгивает Коуши и уже не знает, куда деть себя.

— Результаты в июне только будут, — подает голос Тсукишима.

— О Боже! Как же долго! — разочарованно тянет Суга и просит, чтобы они обязательно позвонили, как только им озвучат результаты.

Какие-то помехи сбрасывают звонок и Коуши продолжает плести венок из сорняков. Ойкава искоса поглядывает и думает, не обряд ли это какой-нибудь он проводит. Долго не думает, решает спросить сразу:

— Почему из сорняков?

— А ты что-то другое тут видишь?

— Так вон, одуванчики там есть, — Тоору кивает головой за Сугу.

— Одуванчик тоже сорняк, знаешь ли, — недовольно говорит Суга и надевает законченный венок ему на голову. — Но тебе больше идет нежно-зеленый, чем желтый.

Ойкава теряется в словах, хлопает глазками пару секунд, да глупенько спрашивает:

— Это мне, что ли?

— Ага, теперь ты должен мне поцелуй, — довольно говорит Суга и подмигивает.

Тоору фыркает, да ему что, слабо что ли? Поправляет венок изящным движением руки с мыслями: «интересно, как я сейчас выгляжу?», придвигается чуть ближе и вдруг в моменте теряет все свое напускное спокойствие, начиная серьезно переживать. А вдруг Суге не понравится? Он же там, вроде как, профессионал в поцелуях. А вдруг Суга вообще шутит, а Тоору тут позорится сидит?

Суга легонько щелкает Ойкаву по лбу и притягивает к себе, забирая инициативу в свои руки.