Work Text:
суна чертит белые дороги на столе и рукой покачивает банку с энергетиком, который уже тоже намешан с хрен пойми чем. суна чертит новые дороги, потому что ему кажется, что его личные уже давно оборваны. осаму смотрит на ринтаро и ему становится непонятно, почему жизнь такая странная штука.
— интересно, — говорит рин вслух, — а что, если я просто сверну и уеду куда-нибудь далеко?
осаму, сидя по другую сторону стола, бросает взгляд на суну, который выглядит так, будто его мир только что рухнул. суна последние три года выглядит так абсолютно всегда. осаму за последние три года уже научился отточенным мастерством скрывать свой рухнувший мир, оставляя напоказ лишь полную копию рина в радужке. глаза — зеркало твоей души, сомнений, терзаний и безбожной неприлично длительной депрессии. как бы ты не постарался, этого не скрыть.
осаму думает о том, чем же он настолько сильно отличается от своего брата. по сути, они же близнецы. почему ринтаро выбирает во всем атсуму? осаму всегда был тем самым третьим лишним. по ночам суна стучит картой по разбитому вдребезги стеклу телефона. у осаму ночью завывают точно такие же крупные трещины. различие лишь в том, что у суны они на экране, а у осаму в душе.
атсуму? а что атсуму? атсуму всегда было плевать на всех и вся. он слишком самовблюблен и превозносит себя чуть ли не на олимп. атсуму всегда был на высоте. суна признается ему в любви, а атсуму думает о том, что такой у него не первый и далеко не последний, и как же он все-таки заебался уже от таких не первых и не последних.
взгляд осаму вечно теряется в пустоте, как будто он слушает одинаковые песни на повторе. он ассоциирует свою жизнь с ассенизатором и топится в нем, в его голове зреет мысль о том, что не может продолжаться так долго. слезы — это уже не просто эмоции.
— что, если просто взять и… — паузу уже ничем не заполнить, — просто перестать?
— перестать? о чем ты?
на завтрак у ринтаро пиво и дешевые сигареты, днем красное вино и грустная философия, вечер перетекает в ночь, сопровождаемый скрежетом карты об первые попавшиеся под руку поверхности. его перегородка в носу такая же сожженная, как чувства атсуму, как мозг осаму. ринтаро тоже заебался. крыша уже немного едет, если честно. осаму бы поспорил насчет «немного». а атсуму уже и сам давно отъехал.
у рина порой клинит и он стоит на пороге дома осаму. называет его именем другого брата, а самому хозяину квартиры остается лишь терпеть, дарить искренние поцелуи, собирать слезы с щек и снова терпеть. он уже привык принимать это как должное. не впервые.
— как же мне это надоело, — рина переклинивает в норму. — не ставь себя в одну шеренгу с атсуму. ты сам по себе.
осаму подходит поближе, чувствуя, как у него внутри всё сжимается.
суна с утра на кухне сидит на столешнице, сверкая своими огромными кошачьими зрачками, которые, несомненно — завораживают, но еще больше — пугают. он не спал уже хрен знает сколько, и кажется, что эти синяки под глазами нарисованы густой гуашью. жизнь — это фарс. как тот самый балкон на вписке, куда все приходят покурить и уходят, а по итогу остаешься только ты один на один со своим депрессивным эпизодом. осаму сам понимает, что у каждого из них своя причина, чтобы оставаться сидеть на балконе.
— не злись, — тихо говорит осаму, сам еле сдерживая слёзы. — мы все не идеальны.
в мыслях он думает, что мы все потеряны. и снаружи это давно не секрет.
ринтаро не дает прикасаться к себе, сам он приходит только под приходом. он весь пропах химозой, осаму воняет печалью, а атсуму благоухает каким-то женским парфюмом и немного вчерашним клубом. осаму смотрит на это и думает, какой же хуйни натворили все трое.