Work Text:
Пузатый фонарь качается из стороны в сторону, как маятник. Такими не бывают маяки. Веритас никогда не был ни тем, ни другим — ему непривычно тянуться к кому-то, выискивать среди тьмы, и не свойственно статично дарить ориентир. Никогда он не прокладывал для других пути, лишь давал кирпичи и мечи, слова и с какой стороны растёт мох — средства, чтобы дорогу самому для себя проложить.
И всё же сейчас под ногами слякоть, матерчатый плащ не греет, а свет фонаря глупо мельтешит среди камышей. Их коричневые пушистые головки набухли и тяжело колышатся над головой. Вот-вот разлетятся пухом. Веритас отодвигает рукой от себя их липкие зелёные стебли, продвигается дальше, осторожно ставя ноги в мягкую, зыбкую почву. На болотах никогда не следует бродить без проводника.
— Авантюрин!
В ответ — тишина, плотнее и гуще, чем прежде.
На болотах никогда не следует кричать, светить фонарём, быть живым — на болотах никогда не следует быть, но Веритас допускает для себя вариативную глупость, как доказательство константы — своего интеллекта. Тишину теперь можно ощутить на кончиках пальцев. Она плотная и влажная, как губка. Не как губки в прибрежных районах — морские пористые животные, остро пахнущие рыбой; скорее губка под тёмной шляпкой грибов, потемневшая и притаившая ядовитый алеющий ободок.
Алеющие следы не могут быть видны на чёрной мокрой земле. Веритас всматривается в зелёные листья, царапающие ему руки, в воздух, в воду, выступающую из земли в выемках его следов, и не видит ни поломанной ветки, ни обрезка ткани, что бы ему рассказали — Авантюрин здесь прошёл, он здесь был. Листья камышей режут ладони как край бумаги. Сейчас как будто бы чаще, чем когда он только пришёл.
— Авантюрин! Ты здесь? — Веритас складывает ладони вокруг рта, чтобы его крик был звучнее, хотя абсолютно неясно, в какую сторону ему следует звучать. — Авантюрин! Я тебе ничего не сделаю. Вернёмся домой...
Последние слова он уже не кричит — ветер всё равно не донесёт.
Фонарь тянет вниз, вниз к земле, вниз к распаду — тело тяжелеет, воздух густеет, холодный, мокрый и злой. Это не Веритас слабеет от долгой прогулки по пересечённой местности — добраться сюда не составило ему большого труда, хотя трудно посчитать, сколько он здесь ходит и не кругами ли, — это сами травы, сам воздух ему не рад. Словно в предупреждение, цепкий тёрен хватает его за лодыжки, высокие сочные стебли красят плащ — не иди дальше, не иди. Для своего же блага остановись.
Веритас идёт.
В ватной тишине слышно лишь его чавкающие шаги. Тучи сгущаются и не пропускают ни луны, ни звёзд, как будто высасывают весь свет — может они, голодные, съели всех светлячков и других флуоресцентных животных. Облака состоят из водяного пара в виде мелких капель воды и кристаллов льда. Ничего, что должно пускать дрожь вдоль позвоночника. Ничего схожего на куски мазуты, нависшие над головой. Откуда в нём столько мрачного поэтизма?
Веритас останавливается, чтобы перевести дух, а чавканье шагов продолжается.
Дрожь обращается цементом, сковывает мышцы до скрипа молекул. Веритас переводит взгляд вниз, туда, где болотистая почва продолжает дыбиться, разевая пасть без его вмешательства, и успевает рассмотреть лишь горящие жёлтым мутные глаза и тёмную морщинистую кожу протянутой к нему когтистой лапы.
Вот уродливая блядина, сказал бы Авантюрин. Веритас не так скор на вербальный мусор, но ужас напополам с отвращением сворачивается у него в желудке и взрывается ледяными искрами до самых кончиков пальцев. Тварь цепляется за его штанину, сбоку с громким чавканьем из земли вылазит ещё одна, вся покрытая волосами и с полной полусгнивших зубов челюстью.
Их глаза похожи на фонари. Запотевшие фонари, пузатые, прямо как тот, что болтается в его руке. Они так же бессмысленны: фонари не умеют показывать путь, их удел — светить.
Глотнув воздуха, Веритас срывается с места, уже не разбирая пути и лишь надеясь не провалиться в болото, хотя полагаться на удачу никогда не было его прерогативой. Тишину прорезает сиплый визг, разрывает пространство на лоскуты. Крик тварей похож на свист, на смерть, на ощущение, с которым разбивается сердце; тоскливое и обиженное, горькое, как прожилки грейпфрута. Облака, сделанные из мазуты, раскалываются пополам. Раскалывается и тёмное небо, осыпается кусками, которые тут же тонут в болоте и ломают сочные стебли камышей, их головки разлетаются белым пухом, Веритас набирает скорость и в конце болота видит прямоугольник света.
Дверь, зависшая в нескольких сантиметрах над уровнем короткой травы. За ней — то ли свет, то ли его антоним. Веритас делает последний рывок в её сторону и вдруг валится на землю, с чавкающим звуком сквозь матерчатый плащ к его животу пробивается влажный холод. Лодыжку пронзает болью. Это тварь впилась в неё зубами, торчащими из гнилой пасти, Веритас с рычанием поднимается и вырывает ногу вместе с впившимися в неё клыками, поскорее заваливаясь в дверь, что совершенно не подобает ученому его ранга, с другой стороны... с другой стороны остаются пузатый фонарь, упавший в мокрую почву, и визжащее от боли существо.
Его принимает холодный, вымощенный плиткой пол. Все в помещении смотрят на него странно. Веритас тяжело дышит и приподнимается, забирая с пола и отряхивая папку бумаг, которую только что выронил из рук, а к нему подходит стажер, начавший практику в их отделе всего два года назад.
— Встали не с той ноги? — неловко улыбается он, а Рацио изгибает бровь. При падении штанина его медицинского серого костюма слегка испачкалась в форме едва заметных полудуг, напоминая форму челюсти. Под бесстрастным взглядом стажер неестественно выпрямляется и сжимает губы. — Простите за бестактность. Ваш утренний кофе на столе, отчеты из лабаратории распечатаны на свежей бумаге и ждут вас там же.
«Как многословно, это предложение можно сократить в два раза, избежав ненужного повтора», думает Рацио и на душе скребёт чувство, будто он забыл что-то важное.
Кабинет встречает свежестью кондиционера и лёгким запахом дезинфекции. Его память безупречна. Рацио никогда не забывает даже мелочей — ни законы термодинамики, ни содержание вчерашнего завтрака не покидают его головы, безупречно уложенные в соответствующих отделах мозга. У края стола красуется табличка. Он её велел поставить сюда сам.
«Веритас Рацио, член общества гениев №83».
Рацио смахивает с неё пыль костяшками пальцев. За что на него взглянула Нус?
Вопрос построен синтаксически неверно.
Утренний кофе слегка меняет свою суть после бессонной ночи, проведённой за вычислениями. Гениальность редко заменяет труд. За окном успокаивающей зеленью бесшумно трясет листьями лес. Рацио переключает кнопку пульта, и лес с плавным переходом обращается заснеженными горами. Экран в его кабинет привезли сравнительно недавно, и Рацио позволяет себе получать удовольствие, пока доступные в подборке пейзажи не приелись.
Он садится в мягкое кресло, подогнанное под стандарты общества здравоохранения, и берёт в руки пахнущий свежими чернилами отчёт. Электронные файлы всегда наводят на него тоску, распечатки — дело совершенно иного толка. Бумага приятно ластится к пальцам. Он открывает первую страницу и всматривается в таблицу показателей.
Реакция зрачка на свет. Давление. Введение контрастных веществ в глазное яблоко. Адаптация к темноте. Имплантация микрозондов в зрительный нерв.
Глаза, несущие удачу. Связь с существом божественного характера, чьи происхождение и суть отличаются от происхождения и сути Эонов.
Из глубины этих глаз в самом начале исследований на него и взглянула Нус.
Рацио трёт переносицу и откладывает бумаги в сторону. Чувствует ли подопытный удачу, что принесли ему от рождения прекрасные глаза? Равносильны ли победы в выброшенных игральных костях — трагичной судьбе? Удачу ли несёт божество своему примитивно развитому народу?
В горах начинается дождь.
Рацио делает новый глоток кофе и задумчиво покачивает биоразлагаемый стаканчик в руке, наблюдая, как жидкость стекает с бортиков и снова на них набегает. Стук капель становится громче и как будто ритмичнее. Распечатанные на цветном принтере снимки разноцветных глаз напоминают ему о чём-то, как будто строится головокружительный ассоциативный ряд, но обрывается на середине, так и не достигнув вывода.
Стук, который прежде он воспринимал как дождевой, вдруг оказывается стуком в крышку его стола. Рацио моргает, не находя взглядом визитёра, а стук продолжается, настойчивый и неуклонный, как звон будильника, и в следующий момент Веритас приходит в себя оттого, что его настойчиво трясут за плечо.
— Господин, ваша очередь подошла. Если вам не надо, я пойду вперёд вас, — интеллитрон с бронзовыми шестерёнками вместо глаз отпускает его плечо и кивает на окошко кассы, где как раз освободилось место.
Веритас поправляет съехавшую набок от полудрёмы шляпу и подходит к кассе, где стоит другой интеллитрон с повязкой на глазах, сплетённой из молочного бисера.
— 欢迎使用星际和平公司的支持服务。请描述您的问题, — говорит интеллитрон металлическим голосом, пока Веритас не замечает кнопку переключения языка на боковой панели окошка. Через несколько секунд загрузки языкового пакета интеллитрон повторяет: — Добро пожаловать в службу поддержки Корпорации межзвёздного мира. Опишите вашу проблему.
Веритас выдыхает, собираясь с мыслями. Можно ли назвать это проблемой? Скорее, отчаянием.
— Я хочу знать, где находится Авантюрин.
Молочный бисер на лице интеллитрона переливается желтоватым светом от вывески, по крайней мере Веритас так считает, пока не понимает, что так отображается процесс связи с сервером.
— Данный запрос возможен только для VIP учётных записей. Возможно, вас интересует что-то ещё?
— Я специально купил вип для осуществления этого запроса, — Веритас хмурится, потому что отчаяние краями задевает злость. — Я ознакомился с пакетом услуг, прежде чем отстоять очередь длиной в шестнадцать световых лет.
— Происходит вход в учётную запись и верификация аккаунта, — металлический голос слегка трещит на гласных а и е, если чутко прислушаться. — Сбой верификации. Только владелец аккаунта может использовать его для осуществления запросов. Возможно, вас интересует что-то ещё?
— Простите, что? — Веритас кладёт руки на стойку, порядком уставший от ожидания в очереди и общения с ботом. — Повторите верификацию. Это мой аккаунт!
— Сбой верификации. Только владелец аккаунта может использовать его для осуществления запросов. Возможно, вас интересует что-то ещё?
— Ещё раз!
— Сбой верификации. Только владелец аккаунта может использовать его для осуществления запросов. Возможно, вас интересует что-то ещё?
— Ещё!
— Превышено количество попыток входа в аккаунт. Вы хотите удалить учётную запись Веритас Рацио?
Воздух душный и пыльный, от него потеют ладони и терпение истончается до плёнки на поверхности воды. Веритас трёт пальцами переносицу.
— То есть, зайти в учётную запись я не могу, а удалить её, тем не менее, могу, да?
— Благодарим за подтверждение, — молочный бисер переливается желтоватым светом. — Ваша учётная запись Веритас Рацио была успешно удалена. Спасибо за ваше обращение в службу поддержки Корпорации Межзвёздного мира.
И всё темнеет.
Темнота не существует как самостоятельная материальная единица. Это лишь состояние полного отсутствия света — как, например, зрачок кажется чёрным, по сути лишь являясь полым пространством с плохим доступом к освещению. Иными словами, темнота — это доказательство существования света.
Веритас находит себя мотыльком, застрявшим между стёклами уличного фонаря. Пространство между плафоном и лампой — невозможность достичь света и равная ей невозможность улететь, отказавшись от его поисков. Авантюрин — свет. Веритас — мотылёк.
Что же тогда фонарь?
Когда Веритас приходит в себя, темнота перестаёт быть несамостоятельной единицей и растекается под его телом ощутимой материальной лужей. Лужа начинается там, куда не дотягивается его зрение, и закончивается там же, только с другой стороны.
Светлая арка вдали, похожая на яичную скорлупу. Море Небытия описано именно так, правда, в художественной литературе, которую Веритас всегда держал как не желательный для опоры элемент, потому что в доказательной науке, конечно, о Небытие никакой информации нет.
— Веритас?
Голос, похожий на искру света. Веритас рывком оборачивается, расплескивая чёрную несуществующую жидкость и забывает обо всех своих умозаключениях, потому что на него смотрит Авантюрин.
На то, чтобы прижать его к себе в объятиях, уходит больше одной секунды, но меньше двух.
— Нашёл.
И стекло фонаря, наконец, разбивается.