Work Text:
Валентино долбит его уже второй час.
Энджел уверен, что они истратили хотя бы один тюбик смазки и пачку нервов на двоих, а Вал всё никак не собирается заканчивать. Сперма хлюпает и это уже даже не забавно. Иногда у Энджела получается отвлечься на собственные размышления, но его мысли двигаются со скоростью вбивающегося в него Валентино.
Один толчок – одна бессмысленная идея, которая могла бы поглотить, но вместо этого просто проматывается.
Энджел крутит их в голове и его начинает подташнивать от бесконечной происходящей карусели. Это длится долбанных два часа и Вал ему даже не заплатит за потраченное время. И выходной не предоставил, хотя должен был. Их контракт такое не предусматривает, но должно же остаться что-то человеческое в этом ублюдке!
Валентино замирает на несколько мгновений, чтобы поудобнее перехватить длинные ноги Энджела и продолжить. Локти уже начинают болеть. Если бы это не грозило походом к стоматологу или в травму, Энджел бы предложил показать, что делают с банкой принглс, перчатками и губками, потому что Вал использует его самого именно так. Как игрушку. Как плохую дешевую игрушку, которую не жалко сломать или выбросить после использования.
Энджелу совсем немного интересно, поэтому он моргает, чтобы сделать самый расфокусированный взгляд и открывает рот, чтобы его губы были влажными от слюны, когда он поворачивает голову, прижимаясь к постели.
— Папочка, — тянет он самым слащавым тоном, на который только способен прямо сейчас, собираясь подохнуть от скуки или разрыва жопы. — Папочка Вал, что с тобой случилось?
У него вообще-то нет права голоса. Потому Валентино поджимает бескровные губы и останавливается на несколько секунд, чтобы потянуть Энджела за волосы и ткнуть его носом в матрас, вдавливая так, что дышать становится невозможно. Его руки возвращаются на бёдра и механическая долбёжка продолжается. Энджел больше не пытается заговорить, только стонет по сценарию.
— Вокс в больнице, — говорит Валентино, а через секунду его тело содрогается в оргазме. Энджел сжимает зубы, чувствуя, как презерватив заполняется, а потом его небрежно бросают на кровать. Вал больше не выглядит возбуждённым, только хмурым и злым. Он садится на край кровати и показывает на тумбочку. Энджелу не хочется двигаться, но он послушно передаёт пачку сигарет со спрятанной внутри зажигалкой.
Зажигалка синяя с белой буквой V и молнией. Она, конечно, не принадлежит Валентино. Он закуривает и сжимает тонкую изящную сигарету в побледневших от напряжения пальцах.
— Они нихуя не могут понять, что с ним. А выглядит плохо, — говорит Вал в пустоту, а потом делает затяжку. Наконец у Энджела есть немного времени, чтобы осмотреть, и он осознаёт, что это не личная спальня его непосредственного начальства и даже не его общая с Воксом спальня. Здесь много синего, немного неона и плакатов на стенах.
В углу между каркасом кровати и стеной зажата плюшевая акула.
Энджел задумывается, знает ли Вокс, что его парень трахает шлюх в его комнате. Но Энджел не может знать, что в отсутствие Вокса Вал спит здесь, свернувшись среди смятого постельного, потому что оно хранит знакомый запах и, если закрыть глаза и сжаться в комок, кажется, что ещё оно хранит остаточное тепло знакомого тела.
Энджел помнит, что в прошлый раз в больнице Вокс оказался, потому что Вал сбил его на машине. То есть он сам был виноват, срач был пугающе масштабный и громкий, все слышали его, а потом визг шин и глухой удар тела об асфальт. Вокс заслужил это, объективно говоря, он был виноват в споре. Субъективно говоря, Энджел не хотел, чтобы он был виноват и получил за это, потому что следующие две недели Вал был злобной псиной. Ебливой злобной псиной.
В этот раз он казался скорее расстроенным и встревоженным, но оставался злой собакой. Энджел не может знать, что тот лишь пытался вытрахать из своей головы образ свернувшегося на постели бледного Вокса, пытающегося согреться под одеялом. Этим утром у него скакала температура, Валентино пробыл в палате ровно четыре минуты и свалил нахер.
Энжел подтягивает колени к груди и лежит так несколько мгновений, рассматриваю стену с плакатом Шаркнадо на стене. У Вокса дерьмовый вкус, но как-то в него попадает Валенитно и обычно это только на пользу. Он заставляет себя сесть и найти взглядом свою кучу одежды. Несколько часов назад Вал протащил свою любимую игрушку за волосы по полу, собирая все пороги по пути, рубашка оказалась небрежно порвана. В этот раз он тянет за тонкую кожу, больно ущипнув за грудь. Энджел вздрагивает, когда тыльная сторона тяжёлой ладони приходится по его щеке. Кольца царапают губы до крови. Хорошо, он ещё зол, но это терпимо.
— Вали нахуй, но если завтра опоздаешь, отдам на улицу на следующий месяц, — грозится Вал и выпускает дым из носа, как какой-то страшный дракон. Теперь вся эта ситуация его бесит. Теперь он жалеет, что позволил себе так издеваться над спальней Вокса. Энджел видит это в мутноватых глазах.
Он не будет задерживаться, чтобы вызвать такси.
Он не будет задерживаться, чтобы позвонить Хаску, хотя это – то, что он на самом деле хочет. Он собирает одежду и пытается втиснуться в скинни-джинсы на ходу. Остальное в подъезде или на улице, там нет дождя или снега, а значит можно.
Эндежел оборачивается на мгновение, чтобы случайно рассмотреть, как Вал тушит сигарету о голое бедро в своей тяжёлой задумчивости.
***
— Ты их жалеешь? — Хаск заливает пакетики с чаем кипятком, болтает пирамидками, выжимая апельсиново-смородиновый аромат в кружки, а потом протягивает одну Энджелу. Он мокрый после душа и утопает в хаскином старом свитере, пропахшем табаком и кислым вином. Хаск пьёт чай и это огромное достижение для них обоих. У него тоже какой-то хуеватый день, это написано на усталом лице и ранней сединой в волосах. У Хаска тоже начальник придурошный, если не прям ебанутый.
— Нет, — говорит ему Энджел, потому что это правда. Он никогда не жалеет Валентино или его придурка-парня. Они не заслуживают этого, у него есть право судить. Есть, пока Энджел не позволяет своим глазам закрыться, чувствуя редкий ласковый шепот на ухо. Но это отдельный случай, в такие моменты Вал кажется ему достойным вообще всего, королём мира и потрясающим человеком, а ещё чутким любовником. Он умеет так, он гений в своём роде.
Хаск касается бледной щеки, смазывая свежий слой тональника, который придаёт бледности более здоровый оттенок. Энтони прячется, потому что это вошло у него в привычку. Он устаёт вспоминать, что он дома, но тогда появляется Хаск, сующий кружку под нос, чтобы её можно было обхватить холодными ладонями и покивать в знак того, что Энджел помнит. Энтони помнит.
— У тебя тоже тяжёлый день? — спрашивает он наконец, чтобы перевести тему, но Хаск только заметнее хмурится и качает головой. На мгновений на его лице появляется суровая усмешка человека, который видел странное дерьмо, но не жаждет им делиться.
В их маленькой съёмной квартире мелькают такие тайны их начальства, что любой подслушивающий бы потерял челюсть. Хорошо, что вне работы на них обоих становится плевать (если сумасшедшим не ударит особая моча в голову).
— У Аластора удивительно хорошее настроение пару дней, поэтому сегодня он мы только отмывали кухню и обновляли его запасы, — говорит Хаск, не упоминая, что кухню они отмывали от следов гостей, а обновляли одну из аптечек. Не самых легальных аптечек.
Энджел мычит, почти что мурлычет, подлезая под тёплый бок, чтобы его надёжно обняли, пряча от всей реальности в их безопасности.