Work Text:
Чем ближе ночь - тем тяжелее дышать, тяжелее сражаться, тяжелее не жить, не существовать, а даже просто думать о выживании. Проливать братскую кровь над земной юдолью, преумножая этим человеческие страдания и человеческие же грехи, получать короткую передышку в предрассветные сумерки, а затем - снова и снова, биться, пока крылья не покроются гнусной бордовой коростой, а ноги по колени не увязнут в грязи и пепле, ради чего? Ради кого? Люди там внизу не подозревают, что ангелы и демоны до сих пор бьются, и вовсе не за их бессмертные души, а просто потому, что кто-то забыл остановить войну, отозвать войска, объявить короткое перемирие, дать возможность зализать раны и подумать. Нет. Им нельзя знать, никто не должен прозреть, иначе само существование покажется насмешкой, покажется злобной издёвкой, реальность расколется, треснут защитные купола, а потом придет Хаос и поглотит всё, начиная с небес и Бога, и заканчивая адом и Дьяволом.
Хаос неуправляем.
Хаос нестабилен.
Хаос неподчиняем.
Сломанное крыло безвольно волочится по земле, босые ноги, покрытые черными разводами, оставляют отпечатки в толще пепла и пыли, бесполезный огненный меч, добытый ценой разрушения физической оболочки того, кого еще совсем недавно называл на шумном пиру братом и возлюбленным, разгоняет сгустившиеся предрассветные сумерки. Сейчас бы воспарить над этим всем, открыть небу клетку объятий, захватить сколько это возможно, но невозможно взлететь на одном крыле, невозможно не обжечь глаз о солнце, не пропороть облаков рогами, не зацепиться по глупости за торчащие сухие ветви деревьев змеящимся хвостом. Он спешит, спешит изо всех сил, с каждым небесным днём, длящимся семь земных суток, проведенным в бою, у них всё меньше шансов на встречу и всё меньше времени для нее. По горькой иронии, человеческая скорбная юдоль со всеми войнами, несправедливостями, катастрофами, для них - самое безопасное место, свои с обеих сторон сюда смотрят редко. Он следует за тусклым следом из алых капель в воздухе, точно зная, что никто кроме них его не увидит, стараясь не отвлекаться на бьющие в уши призывы и крики: о помощи, о каре, о прощении и о соблазне. К какой бы стороне не обращалось смешное человеческое создание, оно всегда просит об одном и том же, отличается только набор слов.
– Ты ранен! - слова звучат со священным ужасом, эхом отскакивая от высокого пещерного прохода. - Илия, кто…
– Не время для этого, Ладо, - он улыбается чуть устало, опираясь дрожащей рукой о предложенное плечо, - скажи мне…
Они оба не договаривают, отводя глаза, замолкают. Им обоим положено сейчас убить друг друга, но слишком много тысячелетий они успешно скрывают то, что никто не должен знать. Илия опускается устало на камень, сломанное крыло болезненно тянет к земле, от вкуса и запаха крови уже тошнит, огненный меч обжигает руки, разгоняя тьму. Он слишком добр для демона, слишком спокоен для воина ада, слишком не от этого мира, ему бы с Ладо местами поменяться, но так уж вышло еще задолго до обретения ими сознания, что всё было предопределено. И появление в сиянии сурового сонма глаз, и первое предательство, заронившее сомнение, и пытливость сознания, приводящая к неудобным вопросам, а затем и к изгнанию, и даже самое изгнание: падение сквозь небеса прямо в кипящие воды Флегетона, выжигающие до основания крылья, полученные от Бога, дарующие новые - от Дьявола.
Илия закрывает глаза, когда Ладо касается его плеча дрожащими пальцами. Сила его не обжигает, не причиняет боли, да и как она может причинять боль, если они все были рождены в едином порыве? Этого даже падение не изменит. Разорванное крыло склеивается медленно, неохотно, будто протестует против продолжения жизни, Ладо что-то шепчет себе под нос как и всегда, призывая видимо кого-то из эфирных духов на помощь. Илия не возражает, жалеет только, что драгоценное время утекает сквозь пальцы.
– Ты помнишь, как мы создавали это место? - собственный хриплый голос кажется насмешкой, разрывает подобие уютной тишины, заглушает негромкие молитвенные песнопения, - помнишь, как радовались каждому новому созданию?
– Помню, Илия, я всё помню, - “к сожалению” повисает в воздухе, Ладо стоит перед ним на коленях, голову бедовую подставляет под его руки, - и помню, что стало с ним… Вижу, каждый день, каждую ночь, каждую секунду и минуту своего существования.
– Пепел, - само слово горчит на губах, не дает дышать, выбивает ненужные слезы из полыхающих янтарем глаз, - только пепел и боль, сколько бы ты ни упрашивал и не молился.
– Ты же знаешь, я не могу отступиться, - Ладо жмурится, когда ласковые пальцы перебирают длинные волосы, оббегают по контурам сонного кадуцея пристывшего к шее - помощника на самый крайний случай, - мне не положены сомнения.
– Но ты засомневался, - Илия утверждает не спрашивает, их диалог всегда примерно одинаков, за ненужными словами скрывается страх тишины в который прорвется лязг мечей и предсмертные крики собратьев, - я знаю, иначе бы не встречался здесь со мной.
– Однажды мы уйдем в бесконечность, - Ладо поднимает голову, чтобы вновь соединить их взгляды, соединить их губы, соединиться бессмертными душами, - вместе, я помню, что обещал, мой друг.
– Мой возлюбленный, - у Илии дыхание перехватывает от безграничного доверия в его глазах. Кого угодно другого Ладо не пощадил бы, извел бы колкой насмешкой на грани положенного ангелам смирения, отвел бы взгляд и вонзил в спину кривой зеркальный осколок, раз и навсегда отрезая возможность воскрешения, - боюсь, этот момент слишком близко.
– Найди меня, - Ладо целует его руки, еще покрытые застывшими каплями крови, - найди меня прежде, чем осыпаться пеплом на эту землю, пролиться кровавым дождем на головы человечества, прежде чем…
– Прежде чем ты растворишься в сиянии, друг мой, - Илия улыбается - жалко, несчастно, одна мысль о том, что после они могут не встретиться, причиняет ему боль сильнее физической и духовной, наверное, так болит душа, оставшаяся с ним несмотря ни на что, - я найду тебя, мой друг. Даже в этом городе, погребенном под толщей пепла, мы будем вместе.
– Возлюбленный мой, - Ладо возвращает ему слова вместе с поцелуем, отдающим привкусом вины и крови, Илия сдаётся, хоть и знает, что времени совсем уже не осталось, но ему не впервой выкрадывать эти секунды у смертного мира, чуть-чуть уменьшая бег времени, так чтобы это не было слишком заметно.
Они расходятся, когда равнодушное солнце начинает жечь стопы своим кровавым отблеском. Расходятся, чтобы умереть и воскреснуть. Расходятся, чтобы попробовать пройти то, что никогда не закончится - бесконечное число путей к тому, чтобы снова быть вместе. Расходятся, чтобы однажды увидеть, услышать, найти друг друга сквозь череду миров. Даже если будет слишком поздно.
До тех пор, пока их всех не поглотит Хаос, они будут вместе.
Всегда.