Work Text:
Возьми себя в руки, дочь самурая
Возьми себя в руки
Становятся тихими звуки от края до края
Вдох. Выдох. Лена поднимает голову и смотрит на страшно потрепанную после очередной миссии девушку в отражении зеркала. Грязный блонд выбился из прежде аккуратной витиеватой косы, дракончиком струящимся у неё на голове. Такие её научила заплетать Наташа. Та же Наташа, в честь которой в ушах теперь болтается целый бижутерный магазин, а на высоком подоконнике на кухне стоит фото в рамочке с чёрной лентой в углу. Рядом с фото Лена поставила рюмку водки с лежащим на ней сверху высохшим чёрным хлебом. Девушка может поклясться, что у Алексея в квартире она обнаружит ту же картину.
Отражение вдруг вмиг становится ей противным — кривая коса и пыльный порванный костюм, макияж, смешавшийся с потом, слезами и грязью, рассеченная губа и огромный разрастающийся синяк на всю спину — неудачное приземление после неудачного столкновения с неудачно большим количеством хорошо натренированной охраны. Позорище, а не бывшая вдова.
Лена выхватывает лезвие из ножен. Длинная белая коса с глухим стуком приземляется на пол ванной. Девушка критично оглядывает себя ещё раз и решает, что всё же придётся записаться на стрижку — подровнять рваный срез.
Вдох. Выдох. Очередное задание. Нога, натянутая, как у балерины. Потому что так учили. Розгами, которыми хлестали до крови. Шаг. Грациозный и легкий, как заход на очередной прыжок. Девушка не морщится, когда в памяти всплывают бордовые изнутри пуанты, вывернутые бедра и колени, деревянная линейка, которой хлестали по пальцам. Размеренное и непрерывное раз-два-три. Раз-два-три. Раз-два-три. Полёт. Каждый раз Елена малодушно раздумывает о том, как бы не раскрыть парашют.
Вдох. Выдох. Опять вырубилась прямо на полу ванной. Недопитая водка укоризненно разлилась из опрокинутой бутылки. Голова гудит, а шея затекла так, что ей не пошевелить. Во рту помойка, а в груди скопилось рыдание от отвращения к себе. Лена пытается встать, но ноги не слушаются. Пройтись тоже не выходит — она успевает лишь больно приземлиться на колени, когда её рвёт в унитаз. За дверью жалобно скулит собака, и девушка хочет удариться головой о стену от ненависти к себе. Вытаскивая себя из ванной, она наступает ногой в лужу — в нос бьёт знакомый запах, и Лене кажется, что её вот-вот снова вывернет. Она садится рядом с Фанни, теребя беспокоящегося питомца за ушами.
— Прости, милая, скоро пойдём гулять, — она едва не плачет, зарываясь носом в шерсть на макушке собаки, — Только сначала надо поесть, хорошо?
Лена может поклясться, что Фанни согласно кивает, виляя хвостом, и терпеливо дожидается, пока хозяйка переживёт очередной приступ тоски и самобичевания.
Вдох. Выдох. Задание выполнила. В руках сжимает невинную зверюшку, испуганно сопящую ей в палец. Сзади гремит взрыв, но Лена даже не морщится. Надо будет купить зверюшке друга — где-то девушка читала, что морские свинки умирают от одиночества. Она надеется, что зверюшка подружится с Фанни.
К Алексею она приходит в высшей степени отчаяния. Он храбрится, лепит из себя героя, не уставшего от собственных проблем и саморазрушения, так, присевшего передохнуть до очередной миссии. Лена его раскусывает, даже не заходя в квартиру - понимает всё лишь по запаху застоявшегося перегара вкупе с затхлым воздухом и порченной едой.
— Ну малышка, хватит ностальгии, — рычит старым басом человек, который только и делает, что пересматривает черно-белые записи, где он ещё герой, и жалеет себя.
Ностальгия — это всё, что у них осталось, но Алексей отчаянно не хочет это признавать.
— Меня зовут Боб, — звучит в глубине склада, просто и невинно.
Пистолет в руках каждого устремляется на источник звука. Он оказывается довольно безоружным и крайне растерянным.
— Меня никто не присылал. А вас всех сюда прислали?
Лена закатывает глаза, осознавая, насколько дешево и играючи их развела Валентина. Отрицающий это Уокер бесит до скрипа в зубах, но подраться они и потом смогут — сейчас надо выбираться из ловушки, в которую они все угодили по большой глупости.
В глазах Эйвы она видит мгновенное прояснение — для неё паззл складывается ещё до момента, как Лена успевает закончить предложение. Девушки смотрят друг в друга долгие три секунды, решая, можно ли друг другу доверять. Каждая решает что-то своё, и они приступают к их освобождению из огромной печки, которая собирается их вот-вот поджарить.
Призрак вызволят их в самый последний момент, и в спину долетает взрыв.
— Лена, куда ты так далеко ушла? Скоро обед начинается.
Елена проваливается в своё воспоминание, и это не выглядит как обычный её кошмар. Это ощущается хуже, будто её насильно опустили в огромный чан с ледяной водой, и держат там, крепко схватив за волосы, не дают подняться и наконец вздохнуть. Она хорошо помнит, что будет дальше. Слишком хорошо. Выстрел разрезает собой тишину леса, и Лена отворачивается и зажмуривается одновременно с маленькой собой. Она знает, насколько им обеим страшно. Знает, что страшно оттого, что бы их ждало, не пройди она тест.
Елена распахивает глаза и натыкается на взгляд Боба, в котором столько понимания, что у неё вмиг пропадает всякий страх. Лишь на пару секунд, ведь после он возвращается стабильно надоедливой тревогой в мыслях, но эта пара секунд ощущается как сладостно необходимая ей тишина. Она смотрит на их соприкасающиеся пальцы, и почему-то хочет улыбнуться.
Он босой, растерянный и неловкий. Честный донельзя, перепуганный и наивный. Лена на его честность смотрит, широко хлопая глазами. Не привыкла к такому. Привыкла бояться, поэтому всегда нападает первая. Лену к этой честности необъяснимо тянет, её грязными кровавыми руками к этому золотому глупому мальчику, опасливо озирающегося на наемников. У Боба бегают глаза и трясутся руки, он нервно одергивает рукава больничной робы, и Елена под кожей отчетливо чувствует, что с ним будет сложно, но всё равно берёт под ручку и прячет за своей спиной.
— Мы тут вместе застряли, теперь ты с нами.
Боб пытается быть полезным — даже выдумывает этот ужасный и единственный действенный способ забраться вверх по шахте. Потный, взмыленный и уставший он всё равно продолжает быть непозволительно вежливым и до неловкого похожим на пнутого скулящего щенка. У Боба плохо выходит саморегуляция — он грубит в ответ на грубость Джона, не прекращая одергивать длинные рукава рубахи, сжимается, будто постоянно ожидая удара, так отчаянно и тревожно пытается скрыться, сдаться, дать остальным уйти, лишь бы не принести им ещё больших проблем, лишь бы быть пригодным хоть для чего-то, лишь бы никто вновь не сказал, что он всё портит.
В словах Боба она слышит саму себя — тяжесть того, что тащишь с собой, нервно волоча по разбитому полу, рой в голове, который не стихает ни на секунду, усталость, которая сковывает тело ещё до его пробуждения после недолгого сна, мрак, который теперь даже снится в постоянных кошмарах. Он стоит напротив неё, будто сотканный из её же слез, со своей жизнью, болью и травмой, он будто понимает каждый её сантиметр. Елена не успевает понять, что именно вызывает у неё такие мысли, как на них устраивается облава.
Девушке не остаётся ничего, кроме как вздохнуть и привязать Боба к своей спине, будто ребенка в смешном коконе, он размашисто копошится сзади, неумело палит из доставшемуся ему ружья, едва не стреляет в Елену, но девушка продолжает терпеливо тащить этого парня за собой. Что-то ей подсказывает, что на очередное предложение Уокера бросить его здесь она хорошенько вмажет бывшему капитану Америка.
Им удаётся сбежать, вовремя подъехавшая Эйва радует неожиданной преданностью несуществующей команде неудачников, они загружаются в машину и уже предвкушают спокойную дорогу к свободе, как всё, очевидно, идёт наперекосяк.
Лена слышит выстрелы и крики, смотрит в боковое зеркало, и внутри что-то падает. Ломается с громким звоном что-то необъяснимо важное, то, что она до этого момента даже не замечала, теперь очень больно осколками колет её изнутри. Её золотого мальчика прибивают автоматной очередью к земле, и она не в силах на это смотреть.
Боб решил ещё раз попытаться быть полезным. Лена собирает нежеланные слёзы с уголков глаз.
Боб выживает и всесильной ракетой взмывает в небо. Вся их машина с неожиданной для каждого из них радостью выдыхает.
Баки смотрит на каждого из них исподлобья, в каждую секунду ожидая удара. Елена узнает этот взгляд. Каждый день она видит его в зеркале. Алексей отчаянно пытается сколотить из их кучки отбросов супергеройскую команду, хоть и все на его предложение смотрят насмешливо. Не получится из наёмников, которые всю свою жизнь только боролись за право на существование и до выработанных рефлексов привыкли работать одни, которые живут, озираясь, потому что готовятся схлопотать нож в спину, хороших героев.
Боб выходит к ним, живой и… Кукольный? Облепленный нелепым костюмом, с зализанным блондом вместо русых кудрей, он выглядит слишком инородно для, казалось бы, уже знакомого ей человека.
— Боб, ты не такой. Я же знаю тебя, — Лена прорывается сквозь нарастающий в комнате конфликт. Она не хочет поднимать на Боба руку.
— Я не думаю, что ты меня знаешь, — слова бьют больнее, чем могли бы, — Называйте меня Часовой.
Дракой их схватку даже не назовёшь. Их швыряют, ухватив за шкирку, легко, будто маленьких котят. Лена портит ножи о невидимый барьер, окружающий Роберта, отчего обиженно шипит, а после отлетает прямиком в потолок, Баки лишается металлической руки, Алексеем разбивают окно, щит Уокера сгибают в нелепую ватрушку, а Эйва загнанным хомячком мечется вокруг Часового, сталкиваясь с непреодолимым препятствием.
Из здания они позорно сбегают, собирая себя по кускам после битвы.
От обиды и полного бессилия щиплет в носу. Лена осматривает их команду и про себя усмехается.
«Громовержцы.»
Они орут друг на друга, пытаясь перекричать каждого, не желая признавать безвыходности сложившейся ситуации, сопротивляясь одному-единственному закономерному выводу — они облажались. Елена гаркает на всех и пытается открыть глаза на правду, хоть и получается это максимально грубо.
Она отводит Алексея в сторону, и совсем неожиданно растворяется в своей слабости.
— Папа, мне так одиноко, — вылетает откуда-то изнутри, с глубины, куда она так старательно всё запихивала.
Хочется истерить, топать, как маленькой девочке, но нельзя. Она выливает всё на отца — даже не отца — мужчину, которого до сих пор почему-то называет папой, к которому зачем-то возвращается за той иллюзией семьи, что у них была, которого так сильно, несмотря на всё, любит.
— Когда я смотрю на тебя, я не вижу твои ошибки, — от слов Алексея хочется рыдать ещё больше.
Она смертельно сильно хотела их услышать, но сейчас, размазывая по лицу остатки макияжа с примесью крови и штукатурки с потолка, к которому её нехило припечатали, Лена хочет лишь выть от бессилия.
— Вы не устали от насилия? Я вам помогу, — лёгкое движение пальцев, и от человека с оружием остаётся лишь чёрный след на асфальте.
Лена в ужасе рассматривает темное пятно, что секунду назад было маленькой девочкой. Оно пугает своей простотой. Это не боль, заставляющая тебя выть, зажав между зубов пыльный грязный жгут ткани, который только что оторвала от своей одежды. Это не кровь, теплая и липкая, непослушно вытекающая из сквозного ранения, отдающая противным запахом, когда в голове пролетает совсем неуместное «Куртку выкинуть придётся. Жалко, новая совсем». Это не труп на асфальте, просто ничего. Будто никогда и не существовало всех тех, кто сейчас пятнами расплылся по земле.
Сначала это пугает, но спустя лишь пару мгновений начинает горько её привлекать. В мыслях у Лены так навязчиво роется.
Я устала. Мне помоги.
Она шагает, не зная, куда идёт, но в этот мрак её иррационально тянет. Лена просто хочет слиться с этой темнотой, потому что так устала бороться. Не умереть — исчезнуть. Застыть во времени и больше не испытывать ничего. Забыть обо всем по-настоящему. Без последствий. Без боли, крови и трупов на асфальте.
Конечно, всё оказывается не так легко.
Слышать крутящееся по кругу воспоминание, о котором она так мечтала забыть, сродни пытке. Найдя выход, она проваливается в новое, которое, к сожалению, помнит так же хорошо.
— Елена, встань, — голос подкашивает ноги, уже давным-давно мертвый, он восстает на неё, бесстыдным ужасом закутывая всю целиком.
Воспитательница разворачивает двухметровый кожаный кнут, который, казалось, весил тонну. Девочки смиренно выставляют руки ладошками вверх. Лена инстинктивно шагает вперёд, закрывает обзор маленькой себе собственным телом. Вздрагивает, когда слышит свист в воздухе и характерный шлепок. Знает, что в реальном воспоминания никто не стоял перед ней, закрывая ладонями ушки. Знает, что должна была смотреть на чужие пытки, не моргая. Знает, что сама получала такие же не раз.
Лена поднимает взгляд и видит в зеркале напротив не отражение — Боба. Её Боба, тревожно одергивающего длинные рукава безразмерной кофты, прячущегося от всего страха в мире за свисающими перед глазами кудрями, не запакованного в нелепый костюм, а настоящего.
— Так вот ты где, — она говорит это с обещанием.
«Я найду тебя. Знаю, что найду.»
Провалившись в зеркало, она оказывается не с Бобом, а в собственной ванной. В ней она видит себя же — жалко уснувшую на полу в обнимку с бутылкой водки. Лена сжимает кулаки и прикрывает глаза от стыда, когда слышит скребущие по двери собачьи когти.
На третий раз девушка всё же попадает к Бобу. Аккуратно влезает в его тихий мирок, осматривается и прислушивается.
— Здесь спокойнее, чем в остальных комнатах, — крики, заглушенные закрытой дверью помещения, говорят об обратном, но Елена не может сказать ничего, кроме:
— Мне жаль, Боб. Я была не права.
Она говорит, внимательно глядя в его глаза, не давая ни шанса отвести взгляд. У него внутри — шторм, буря, нестихающий звон, застывший внутри давным-давно. Стон боли, зарытый глубоко в груди. Улыбка и смешок. Она прекрасно знает это, может считать без всякого психоанализа и мозгоправов, она поняла бы это даже в полной тишине, лишь потому что ощущает то же самое. Потому и шагнула в мрак — с ним она так же прекрасно знакома. Она берёт руку Боба в свою и бережно сжимает его пальцы. Лена не знает, что пытается этим сказать, но надеется, что мужчина поймёт её без слов.
— Мы одолеем его, хорошо? — вытягивает с его губ понимание.
— Вместе?
— Вместе.
— Я здесь. С тобой. Слышишь?
Она так надеется, что он слышит. Обнимает его за плечи, сжимает напряжённые мышцы так крепко, как только может, тянет его назад.
Он истязает самого себя — от ног вверх по телу расползается темнота, зловеще и беспощадно. От этого вида девушка по-настоящему пугается, прижимает Боба ещё ближе, шепчет то ли ему, то ли самой себе мольбы, приказы, шепчет на английском, русском и немецком, лишь бы каким-то образом достучаться до её мальчика.
Его окружают со всех сторон, все они — сплетение рук. Нелепое, неправильное, уставшее, но, на удивление, крепкое. В надёжности этого кокона Боб начинает плакать. Он содрогается в рыдания и падает вместе с ними назад, оставляя темноту раствориться на полу вместе со всем контролем, под которым он до этого держал всю свою боль. Она выливается стремительный потоком, пока все громовержцы терпеливо ждут, развалившись вместе с ним на плитке.
Лена поднимает взгляд на мужчину, кладёт руку туда, где со страшной силой колотится его сердце. Она придвигается ближе — обещала же, что будет рядом. В переплетении тел, рук и ног она нащупывает его ладонь, продевает свои пальцы сквозь его. Темнота вокруг окончательно отступает. Они обнаруживают себя лежащими посреди улицы Нью-Йорка.
Они друг друга приручают, как недоверчивые лисы. Потихоньку, опасливо, Боб подставляется под руки Лены, в которых теперь так неожиданно и остро нуждается. Баки всё меньше угрюмо молчит и сверлит всех фирменным взглядом, из-за которого истерит Джон. Алексей принуждает их к еженедельным общим посиделкам для сплочения коллектива, которые быстро становятся всё более частыми. У них появляется общие ужины, обеды, и завтраки. Раз в неделю все обязательно давятся макаронами с сыром, которые не позволяется не есть — Лена умеет готовить только их. Они смеются над шутками Эйвы, даже над неудачными, потому что знают, что по-другому она не умеет — не научили. Они потешаются над неуклюжестью Баки в вопросах современных технологий, а как только Эйва находит его руку в посудомойке, девушка не может перестать хохотать из-за этого ещё пару дней. Спустя время Лена понимает — ей больше не одиноко.
Елена и Боб не возвращаются к зависимостям — их безмолвная клятва друг другу. Оба идут в терапию — туда почти насильно тащат всех Мстителей, пока каждый из них с огромным трудом привыкает к новому ярлыку. Ярлыку, который на их плечи взваливают, накладывая слишком много ответственности одним только словом, за собой несущим слишком много судеб. Слишком много силы. Слишком много боли.
Конечно, долго привыкают все кроме Алексея. Тот радостно цепляет на себя ужасную ветровку с безграмотной надписью и фотографируется с коробками хлопьев, куда успели прилепить их физиономии.
Жизнь в башне даётся непросто, но Боб делает всё легче. Устраняет конфликты из-за неподеленной еды, моет посуду, уговаривает Уокера помириться остальной частью команды, с которой тот успел разругаться, с пеной у рта отстаивая своё лидерство в их злосчастном отряде одиночек, внезапно выяснивших, что не такие уж они и одиночки.
Фанни становится любимицей команды — к ней прикипает даже Эйва, позволяя счастливому животному кружить за ней хвостом по всей башне. Уокер ворчит о дисциплине и дрессировке, а Баки воюет с ней за место на диване — Фанни успевает пригреть излюбленную мужчиной подушку под боком у Эйвы. Лена бьёт по рукам Алексея, постоянно пытающегося скормить собаке кусок, стащенный с общего обеденного стола, чего угодно, что ей категорически нельзя, а Боб гуляет с Фанни каждое утро, долго уговаривая её помыть лапы после.
Они часто остаются в общей гостиной втроём — Боб, Елена и собака. Девушка потихоньку изливает душу мужчине, дверка за дверкой открывает потаенные ящички, которые упрятала так далеко, что, казалось, уже и забыла, делится тем, чем до сих пор не рискнула рассказать даже мозгоправу, потому что знает верит — не предаст.
Он ей открывается менее охотно — так опасается показаться навязчивым, неудобным, бесполезным со всеми своими сколами и трещинами. Боб боится, что его слишком много. Лена, зная это, даёт ему пространство, которое он может без страха и стыда заполнить собой полностью. Навести там свой порядок, расставить всё в понятном себе хаосе, оседлать тревожность, не дающую вздохнуть полной грудью.
Постепенно, шаг за шагом, преодолевая день за днем, он начинает светиться. Он не использует свои силы — не может, потому что вслед за Часовым придёт и Мрак. Вместо этого он становится их светом — встречает после каждой миссии или очередного скучного конгресса с заказанной для каждого их любимой едой, создаёт в башне ощущение дома, в который хочется возвращаться. Вскоре Лена понимает, что хочет возвращаться не только в башню, но и просто к Бобу, плевать, где бы он ни был.
Отказ от зависимости возвращает старую проблему — кошмары, из-за которых Боб вскакивает в липком страхе и отвращении посреди ночи, затапливая комнату краснотой стыда. Без конца извиняется перед Леной, которая спит чутко, как кошка, но на любые просьбы девушки рассказать об этом мозгоправу отчаянно мотает головой. Решение проблемы находится спустя какое-то количество попыток — он засыпает лишь у неё на коленях, с её пальцами в его кудрях. Перед тем, как провалится в сон, он целует каждую костяшку её свободной руки, так бережно и внимательно, что Лена замирает под его прикосновениями — она этими руками шеи сворачивала, а тут её целуют.
— Мой золотой мальчик, — она шепчет на русском, не надеясь, что он услышит и поймёт.