Work Text:
«Какое решение бы ты ни принял, я поддержу его, Джун-кун».
Хиёри смотрит в окно, подперев щёку кулаком, провожает бессмысленным взглядом движущиеся фигуры. Мимо проносятся машины, проходят люди, жизнь у которых не рушится прямо сейчас. А его вот рушится, распадается на куски, словно искусственный спутник, по неосторожности направленный в верхние слои атмосферы, переваливший точку невозврата. И он разлетается мучительно, больно, от отчаяния хочется кричать, до разорванных связок, но Хиёри лишь улыбается остро — порез от бумаги на нежной коже, — грациозно выпрямляется и делает глоток эспрессо без сахара. Дома ему столько раз говорили повзрослеть, и, если прямо сейчас я не веду себя по-взрослому, я никогда не научусь быть взрослым, мама. Только цена этому — сгорать и рушиться, не подавая вида, тлеть и крошиться, улыбаясь искусно фальшиво — его маленький секрет, о котором ему некому рассказать.
«Какое решение бы ты ни принял, я поддержу его, Джун-кун».
Какой же он лицемер — Аспид ему столько раз об этом говорил, а он, наверное, не хотел верить. Поддержит, ага, конечно. Хиёри прикрывает лиловые глаза, обрамлённые пышными ресницами, с нарочитым удовольствием потягивается и снова отворачивается к окну, будто завораживающая в своём драматизме постановка происходит за стеклом, а не здесь, в кафе. Почему ему нельзя быть эгоистом? Почему он должен быть мудрым и понимающим? Хиёри не понимает.
Хиёри не хочет понимать.
Он просто говорит то, что от него хотят услышать, и это больно. Это режет, выскребает из него внутренности, выжигает, как лесное пожарище, хоть какие-то эмоции. Это уничтожает его прямо сейчас. Он одновременно привык быть удобным и думал, что ведёт себя по-взрослому. Но теперь он обязан продолжать отыгрывать роль, искусно улыбаться, а не сипеть, рыдая над каждым вырывающимся изо рта словом. Почему он должен это выдавать за искренность? Тц, — Хиёри поправляет вьющуюся прядку чёлки, скользя взглядом по пробегающим над городом облакам, — нужно было продолжать вертеть всеми вокруг, заставлять плясать под свою дудку, не быть кем-то, кем он никогда не сможет стать, потому что это такой, чёрт возьми, фарс. Несмешная, тошнотворная шутка, так похожая на кошмар, — вот во что превратилась его жизнь. Это всё Аспид виноват: научил делать хорошую мину при плохой игре, и где вот Хиёри теперь? Сидит в кафе, смотрит в окно и не может заставить себя поднять взгляд на расположившегося напротив человека.
Его человека.
Уже не его.
«Какое решение бы ты ни принял, я поддержу его, Джун-кун».
Боль невыносимая, едкая и сильная, спазмом сжимающая гортань, что едва выходит сделать вдох. Разрывная, как фейерверк, и такая же яркая; проходящая навылет, словно пулевое. Хочется сделать с ней что-нибудь, но с ней остаётся только жить. Хиёри дёргает уголком рта, игнорируя мир вокруг себя. Он больше не хочет быть понимающим; он всегда был капризным манипулятором, не желающим тратить время на всякие глупости вроде блевотной романтики, и сейчас не будет. Он выше этого: не в его стиле бросаться на шею, рыдать навзрыд (хоть и очень хочется, просто так, от отчаяния или холода), хвататься руками в бесполезных попытках всё починить. Сохранить то, что разваливается у него в ладонях; оно, раскрошившееся в пыль, утекает сквозь пальцы, подобно песку, его уносит порывами ветра, оставляя в воздухе серебристую дорожку. Прах и пепел. Его жизнь.
Драматизирует ли Хиёри? Разумеется, но самую малость: стабильность, целостность, намеченные на будущее планы — всё это без суда и следствия растоптали. Это ли чувствует Ибара, когда его стратегии срываются? Он тоже разбивается, как разбивается — вдребезги, наотмашь, невыносимо бессердечно — Хиёри? Губы растягиваются в искусственной улыбке, сладкой, но совершенно не аппетитной. Затянутое серыми низкими облаками небо наконец проливается дождём. Взгляд прослеживает разбивающиеся о стекло капли, стекающие потёками. Будто слёзы.
Кисти совсем холодные, и Хиёри, бросив апатичный взгляд в опустевшую чашечку, убирает руки со стола. Долго перебирает пальцами, царапая у ногтей, сковыривая несуществующие заусенцы до крови.
«Какое решение бы ты ни принял, я поддержу его, Джун-кун».
Кто вообще верит в эту несусветную чушь как отношения на расстоянии? Хиёри не настолько терпелив, чтобы долго ждать, и он не будет, ясно?! Не будет сидеть как бессловесная псина и ждать, когда — уже совершенно не-его, странно-чужой — Джун-кун возвратится, наигравшись в айдола! Не будет ставить свою жизнь на паузу, даже если это будет совсем не жизнь. Потому что привычка, доверие или что там ещё есть в нём: дотлевающее, умирающее, от чего в груди сердце готово разорваться на клочья, разбиться куском льда, смёрзшееся, опустевшее.
Хиёри слишком много и слишком долго позволял Джун-куну, и тот врос в него, влез под кожу, пульсировал в венах сладким ядом. Позволил ему хорошо узнать его настоящего: капризного до ужаса и легкомысленного, верного и улыбчивого, спрятанного за сотнями стен, нежного, любящего. Дал превратиться в постыдную слабость, и теперь по ней бьют, точно молотом по наковальне. Вот только Хиёри же не железный, он мёд и корица.
И разбитый на сотни мелких кусочков, уже не сладкий и приторный, а притворный в игривом кокетстве, без блеска во взгляде.
Интересно, Джун хоть на минуту задумывался, а что будет здесь с Хиёри? Что он не такой, не будет ждать верным псом, лелея воспоминания, перебирая их как драгоценные бусины. Для него воспоминания — снимки на полароид, и он, часто моргая сухими глазами, сожжёт их на заднем дворе, потягивая из бокала мартини. Выходит, это был его план? Расстаться, обрубить все связи с группой, с агентством… с ним.
Капли бегут по стеклу, смазывая фигуры прохожих; напротив как-то смущённо кашляют.
— Охии-сан, киш принесли.
«Какое решение бы ты ни принял, я поддержу его, Джун-кун».
Хиёри хочется закричать, чтобы он убирался тогда окончательно, чтобы в один момент исчез с глаз долой, и Мэри останется с ним! Чтобы забыть, каково это — быть в горячих объятиях, смеяться от щекотки, когда узловатые загорелые пальцы невесомо скользят по рёбрам, перебирая по ним, как по клавишам фортепиано; чувствовать жёсткие волосы под ладонью, слышать биение сердца, капризно прижиматься к боку, видеть сияющий взгляд, которым никто никогда не смотрел на Хиёри.
Чтобы это всё никогда не случалось с ним.
— Что-то не так, Охии-сан?
Джун сидит напротив, напряжённо выпрямившись, будто заглотил стальную арматуру, старательно рассматривает тарелки на столике перед ними.
— Вовсе нет, Джун-кун, — рот дёргается, но, вместо того чтобы исказиться в гримасе отчаяния, искусно изображает улыбку. — С чего ты взял?
Джун пожимает плечами, смотрит перед собой и, помедлив, уточняет:
— Ты правда не против моего отъезда?
Хиёри смотрит на него, и в остывшем до абсолютного нуля сердце не остаётся ничего — сплошной пустырь, сто миль окрест: ни злости, ни ярости, ни обиды. Только обоюдоострое безразличие.
Он и правда не из тех, кто будет страдать по уходящему, лучше разрушить всё прямо сейчас, разбить, уничтожить, раскрошить в пыль. Так будет проще жить — закрыть сердце и никогда больше не открывать. Что угодно, лишь бы не испытывать эту боль от предательства вновь. Прорыдаться одним вечером Нагисе в плечо, горько, отчаянно, выливая из себя чернильно-чёрное разбитое на осколки сердце, превратившиеся в сплошной провал планы, и сжечь к чертям все полароидные снимки — общие воспоминания, — продолжить жить как жил. Снова стать чёрствым эгоистом, примеряющим маски, манипулирующим. Бессердечным, красивым и недоступным.
— Какое решение бы ты ни принял, я поддержу его, Джун-кун, — произносит Хиёри, смотрит игриво, но во взгляде сплошной лёд. Боль растворяется в топком, густом безразличии, как растворяется сахар в холодном кофе — нехотя, исподволь, но расходится и исчезает.
Губы растягиваются в лукавой улыбке: он достоин большего, чем этот мальчишка по соседству, Джун-кун. Осталось лишь самому в это поверить.
Вилка погружается в любимый киш. Хиёри смакует кусок за куском, не чувствуя вкуса, и мир, наверное, навсегда утрачивает для него фактуру, фигуру, форму и цвет.
И это останется с ним, укоренившись глубоко внутри, — его маленький секрет.
— Я думал… — начинает Джун, но Хиёри, изящно опустив голову на сцепленные в замок руки, прерывает его:
— Думал что, Джун-кун? Что я буду капризничать, как ребёнок? Уж извини, что разочаровываю.
— Думал, что ты будешь против, Охии-сан, — чрезвычайно серьёзно, низким голосом договаривает Джун, впившись взглядом в острый подбородок.
— Почему же? Всё ради тебя, Джун-кун, — Хиёри отворачивается к окну, пытаясь задушить рвущиеся из горла слова, до онемения впившись в губу. Одна фраза, и дамба из нарочитого безразличия раскалывается под неконтролируемыми ледяными, чёрными водами обиды. — Ты же так хочешь построить сольную карьеру, как я могу тебя останавливать?
— Ты согласен, чтобы я уехал? — Джун бросает на Хиёри быстрый взгляд, и внутри него натягивается, переливчато звеня, истончённая струна. Его решение (по крайней мере, он так думал) было не спонтанным и достаточно твёрдым, чтобы сейчас он оказался сидящим напротив его Охии-сана, такого непривычно безразличного и почему-то чертовски хрупкого.
Достаточно твёрдым, чтобы прямо сейчас ощутить разверзшуюся перед ним пропасть, тонкий лёд, под которым ничего нет.
— Это твоё желание, Джун-кун.
Джун, да, думал об этом. О том, что он хочет стать значимым, доказать всем (и самому себе, в первую очередь), что сможет добиться всего сам. Он долгое время делал шаги к цели, чтобы сейчас, прямо сейчас, глядя на мелово-белый профиль Хиёри, понять, что стоит так близко к вершине абсолютно один. Он думал о том, чего хочет он сам, и это правильно, но не в отношениях, особенно с Охии-саном, а он уже всё решил.
Джун сам решил остаться одному.
И когда он осознаёт это в полной мере, накрывает ужасающая ясность, шокирующая, подобно удару молнии, действительность: назад, кажется, дороги нет. Точка невозврата пройдена: Хиёри смотрит на него так же, как смотрел несколько лет назад, — отстранённо, холодно, с напускным кокетством.
Что он наделал?!
— Или ты думал, — опять эта острая, тонкая, как порез, улыбка, — что я повисну на тебе и буду умолять остаться? Что я буду биться в истерике и рыдать?
Джун бледнеет и опускает голову; Хиёри поднимается из-за столика, такой странно чужой, отстранённый.
— У меня тоже есть гордость, Джун-кун, я тебе не собачонка.
Почему у него голос звучит так высоко и ломко? Джун не решается поднять взгляд; сердце бешено бьётся о рёбра, пытаясь раскрошиться, разорваться; от волнения леденеют руки.
— Ты хочешь поехать на другой конец земного шара, чтобы доказать всем, что ты способен всего достичь в одиночку. Таково твоё желание. Езжай. Доказывай.
— Охии-сан…
— Не зови меня так больше, Джун-кун. Не надо.
— Я хотел быть достойным тебя! — срывается Джун, вскочив с места, шумно обрушив ладони на столик, не зная, куда себя деть. Внутри сердце стынет и крошится, едва трепыхается. Это… больно. В его руках рушится его мир, сыплется, ускользая сквозь пальцы, пылью, а он ничего не может сделать. Никак не может ни удержать, ни склеить.
— А я просил?! — Джун вздрагивает всем телом: он никогда не слышал, как Хиёри может кричать. Тот, вспомнив, что они в кафе, осекается, переводя дыхание, продолжает гораздо тише, но его голос дрожит: — Я давно уже считаю тебя достойным меня, Джун-кун. Только тебе этого не надо.
Как они докатились до расставания, до отчуждённого, ледяного взгляда? Джун же ещё недавно держал Хиёри в объятиях, наслаждался лукавым смехом в висок, опаляющим кожу сильнее лесного пожара. А теперь… ему никогда больше не позволят нежно прошептать такое значимое, интимное «Охии-сан».
— Я…
Хиёри хмыкает, бросает на столик купюры и, нечаянно толкнув Джуна плечом, проходит мимо него, оставляя одного. Взгляд впивается в столешницу, руки сжимаются в кулаки. Он уже подвёл Ибару, и тот его никогда не простит, наверное. Как бы вице-президент COSPRO ни строил вид, что от них ему нужны только деньги, он никого не обманет: он считает их семьёй. И Джун считал его своей семьёй, гораздо ближе родного отца. А Охии-сан — его трепетная, болезненная и сладчайшая первая любовь — для него был ещё ближе. Он был единственным, самым нужным, самым-самым.
Он был его, несмотря на разницу в таланте, социальном положении, он смотрел на него так, что за этот взгляд хотелось умереть.
И Джун… почему он решил разрушить это? Почему ведёт себя как отец, уничтоживший собственную семью, счастливое будущее из-за проклятой карьеры! Джун ведь делал всё, чтобы не стать таким же неудачником, как он… Так почему же сейчас он разбивает самое ценное в жизни?..
В далёком будущем он может и станет, если повезёт, ярчайшей звездой, недостижимой, его блистательные успехи затмят безысвестность отца и ранних лет, сотрут давлеющее влияние Сагами Джина.
В далёком будущем он будет в шикарном доме в одиночестве смотреть на экран, наблюдая со страниц статей за счастливой жизнью Охии-сана, в которой никогда не будет места ему. Потому что Охии-сан — не собачонка, он знает себе цену; знает, как он хорош, и он непременно найдёт того, кто будет печь ему киш по выходным, с кем он будет выгуливать Кровавую Мэри, кого будет таскать на бессмысленные и беспощадные шоппинги. Того, кому он будет лукаво смеяться в висок, опаляя кожу сильнее лесного пожара.
Того, кому позволит называть себя Охии-сан. Возможно, он никогда не расскажет ему, откуда взялось дурацкое прозвище, — это навсегда останется его маленьким секретом.
Джун срывается с места, выбегает на улицу под льющий дождь, бешено озирается по сторонам. Сердце пропускает удар, внутри всё покрывается толстой коркой инея. Он будет ползать на коленях, будет умолять и, если понадобится, носиться перед ним, прыгать как собачонка. Дыхание срывается, перед глазами темнеет, воздуха не хватает. По лицу хлещут холодные капли, стекают по подбородку, кончику носа, всё плывёт, раскалывается, ломаясь на части. Почему он оказался так безнадёжно похож на отца?! Почему он подумал о карьере, о славе, но не подумал о том, как жить эту жизнь? Почему не обсудил всё спокойно с Охии-саном, с Ибарой, Наги-сенпаем?! Почему он такой безнадёжный?!
Почему решил, что переезд — единственный способ взобраться на Олимп славы? Почему повёлся, как мальчишка, на обещания красивой жизни?!
Почему решил бросить тех, кто для него дороже семьи?
Дыхание перехватывает, Джуна всего колотит; на плечо ложится ледяная, сильная рука.
— Джун-кун… ты…
Охии-сан смотрит на него странно: растерянно, будто неверяще. Джун незряче подаётся к нему, обнимает, что есть силы. Его Охии-сан. Его. Он никому его не отдаст!
— Отпусти меня сейчас же!
По плечам бьют ладони, сильно, наотмашь, и если это поможет Охии-сану перестать злиться на него, то всё в порядке. Джун судорожно выдыхает, не в силах побороть неконтролируемую дрожь. Какой же он жалкий… что Хиёри вообще в нём нашёл?..
— Прости меня, Охии-сан. Я… был не прав.
— Ты думаешь, извинения помогут в этой ситуации? — холодно спрашивают у Джуна, и его руки обречённо стискивают дорогую брендовую рубашку в кулаках.
— Нет, — наконец выдыхает он. — Я… я всё испортил. Прости.
— Раз ты это понимаешь, то отпусти меня немедленно, Джун-кун! — голос у Хиёри опять срывается на крик; Джуна вновь хлещут по плечам, и ему, наверное, даже больно.
— Нет, — сипло, но жёстко чеканит он. — Не отпущу. Прости.
— Вот как ты заговорил… — Хиёри скалится, дёргает уголком рта. Внутри закипает дегтярная ярость, приправленная болью и обидой. Он дёргается, упрямо выворачивается, сбрасывая чужие руки со спины, отступает на шаг и сквозь морок гнева, звонкий белый шум замахивается. Раздаётся оглушительный шлепок: Хиёри что есть силы, наотмашь влепил пощёчину, так, что ладонь звенит болью. — Не приближайся ко мне… Убирайся сейчас же, Сазанами Джун!
Кольцо рук снова оплетает талию, пальцы крепче, будто сведённые судорогой, впиваются в ткань рубашки. Джун смотрит на него так, что зубы хочется стереть в пыль, дыхание перехватывает, и перед глазами начинает плыть. С побелевших губ срывается дрожащее, жалкое:
— Как ты мог, Джун-кун…
Джун стискивает челюсти, осторожно, едва касаясь, гладит по спине, и ему самому становится нечем дышать: он никогда не видел, чтобы его Охии-сан плакал. Никогда. И вот, он сам довёл его до слёз.
— Ты можешь избить меня, только не плачь… прошу, не плачь… Охии-сан…
— Ты… ты хоть подумал… как без тебя будет скучать Мэри? — Хиёри мелко дрожит, не от холодного ветра, а от бьющей через край истерики. Он утыкается носом в плечо, судорожно всхлипывает и наконец срывается: — Как без тебя буду я?..
Джун крупно вздрагивает и что есть силы прижимает дрожащего Хиёри к себе.
— Можешь не прощать меня, Охии-сан, только не плачь…
— Я не плачу, дурак!
— Да, конечно… Тебе холодно, Охии-сан, я сейчас поймаю такси, и мы поедем в общежитие, хорошо?..
— Я тебя ненавижу, Джун-кун!
Джун горько усмехается, едва ощутимо целует в висок, и Хиёри не отмахивается, не передёргивается от отвращения, а подставляется под ласку. От осознания этого перехватывает дыхание; хочется не то истерически засмеяться, не то самому расплакаться от облегчения.
— Я себя тоже, Охии-сан… Можно мне и дальше звать тебя Охии-саном, Хиёри?..
— Я всё равно тебя ненавижу, Джун-кун! — ладони снова обрушиваются на плечи, но скорее хлёстко, чем больно, и Джун с поразившей его самого ясностью понимает, что он ещё не успел сломать всё окончательно, и от этой мысли делается так спокойно и хорошо, почти весело.
— Я люблю тебя, Охии-сан…
— Я тебе не верю! — Хиёри поворачивает лицо, и даже заплаканными его лиловые глаза прекрасны, даже вымокший под дождём, он великолепен, как ранний рассвет на море. Джун осторожно, всё ещё боясь, не зная, где проходит черта, едва касается губами губ.
— Всё хорошо, — шепчет он, прикрыв глаза, наслаждаясь смазанным поцелуем, от которого не уклоняются. Джун вздыхает, спокойно, честно, как никогда откровенно, поясняет: — Пока ты мне даёшь шанс, времени у меня будет достаточно, чтобы убедить тебя.
— Я не хочу, чтобы ты уезжал, Джун-кун…
— Поможешь мне вымолить прощение у Ибары?
— Тебя Аспид волнует?! — Хиёри задыхается от возмущения, и его до одури ласково, изучающе целуют.
— Сначала я вымолю прощение у тебя. Буду делать это каждый день. Говорить, как я тебя люблю, Охии-сан.
— Ты будешь готовить мне киш каждое утро, — категорично заявляет Хиёри, отстранившись, чтобы вытереть слёзы; на кисти ложатся сильные, мозолистые руки. Джун подаётся и бережно, крайне осторожно сцеловывает слёзы, тихонько усмехнувшись:
— Ибара запретит. Он же за сбалансированное питание…
— Джун-кун… — Хиёри осекается, поджимает уголки губ, и на лице вновь сквозит горечь, что заставляет оцепенеть. — Я хочу, чтобы, если дело касается нас, ты, в первую очередь, обсуждал это со мной. Больше я не буду таким снисходительным.
— Прости, — Джун утыкается лбом в плечо, судорожно сцепив зубы, свистяще выдыхает. — Только дай мне шанс, Охии-сан.
— Я всё равно зол.
— Я знаю, я знаю.
Хиёри ведёт плечами от холода и сырости, поднимает взгляд на небо: дождь затихает, ветер быстро гонит облака по небу, разрывая серую пелену, через которую проступает лазурное небо. На талии смыкается кольцо рук, щёку колят жёсткие тёмные волосы — мир кажется уже не таким поломанным, испорченным, обретает фактуру, цвет, фигуру и фон. Обоюдоострые эмоции затихают, и становится спокойно, почти легко; Хиёри вздыхает немного утомлённо, и Джун мелко вздрагивает, обнимает крепче.
— Я… хочу кое-что тебе рассказать, Охии-сан.
— Ничего не хочу слышать, Джун-кун, пока не окажусь в тепле, — капризно заявляет Хиёри и в противовес тону нежно ведёт холодным кончиком носа по виску. — Чтобы ты там ни рассказал, я приму это как часть тебя, Джун-кун, поэтому не торопись.
— Угу, — Джун тяжело сглатывает: он по-настоящему не знает с чего начать, но понимает, что это необходимо. И про отца, и про то, что он копирует его поведение, и про желание стать кем-то значимым, но, если он добьётся всего без Хиёри, ему как будто это и не нужно вовсе. Про то, что он поломал то, без чего жизнь теряет смысл.
— Это будет нашим маленьким секретом, Джун-кун, — тихо уверяет Хиёри, и на душе становится легче. Он словно в полной мере ощущает, что в этот раз его Джун-куном руководило что-то бо́льшее, чем сиюминутный порыв. Разумеется, злиться меньше на него не стал, и всё же… он готов дать ему шанс, не закрыть своё сердце, но побыть эгоистом, искренним и поговорить как с самим собой: растерянным и перепуганным.
Да, пусть это всё останется их маленьким секретом.